WWW.NEW.PDFM.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Собрание документов
 

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«УДК 81'272 ББК 81.001.2 И.П. Амзаракова, В.А. Савченко ПРОБЛЕМА ИНВАРИАНТОВ КУЛЬТУРЫ В СОЦИОЛИНГВИСТИЧЕСКОМ АСПЕКТЕ (В УСЛОВИЯХ МУЛЬТИКУЛЬТУРНОГО РЕГИОНА) * В статье ...»

-- [ Страница 3 ] --

Из этих сложных рассуждений можно сделать вывод, что именно истина определяет экзистенциальность как модус собственности присутствия – как его падение на истинный мир .

Если рассмотреть в этих терминах примеры игры ребенка (например, в войну), игры актера (например, мистер N играет Отелло), неискренности (например, вор, чтобы проникнуть в квартиру, играет роль социального работника), то присутствием в модусе собственности, то есть экзистенциальности, является, соответственно, ребенок, мистер N и вор. Именно они находятся в истине – в экзистенциальной ситуации «всегда-моё» – и представляют собой личности Я-как-Я, производящие экзистенциальный дискурс. Вступление в игру означает вступление присутствия в неистину, в модус несобственности «не-всегда-моё», в личность Я-как-Другой: ребенок солдат, мистер N Отелло, вор социальный работник .

Для ребенка мир, где он солдат, не является истинным, поскольку действия солдата не входят в его «собственное бытийное могу», не выполняются им как «всегда-моё». Ребенок экзистенциально не солдат; его истинный мир четко отграничен от его неистинного мира .

Точно так же экзистенциально мистер N не Отелло, а вор не социальный работник, несмотря на то что в момент игры они, как и ребенок, живут, экзистируют в этих ролях. Проясняется, что имеет в виду Хайдеггер, когда говорит о том, что жизнь есть онтологически неопределенное понятие. В игровом мире человек живет, экзистирует, присутствует, производит дискурс, однако экзистенциально он не является собой, поскольку он покинул себя истинного и перешел в статус Другого .



Несомненно, что понятие истины также является весьма неопределенным, поэтому экзистенциальность можно дополнительно охарактеризовать как падение присутствия на свой мир, соответственно, неэкзистенциальность мыслится как присутствие в чужом мире .

Чужую личность Я-как-Другой, действующую и говорящую в чужом мире, можно также определить как фантом. В терминах М. Мерло-Понти, человек обладает не только телом, но и неким телесным пространством, в рамках которого он может перемещать свое тело из реальности в гиперреальность, проскальзывать своим телом внутрь различных фантомов. Он пишет: «Нормальный человек и актер не относятся к воображаемым ситуациям, как к реальным, наоборот, они отрывают реальное тело от жизненной ситуации, чтобы заставить его дышать, говорить и, если понадобится, рыдать в ситуации воображаемой, проскальзывают своим реальным телом в фантом персонажа» [Мерло-Понти, 1999, с. 144] .

Вряд ли приведенные выше игровые ситуации можно назвать воображаемыми – это вполне жизненные ситуации, протекающие в реальном пространстве и времени. В них наблюдается также, возвращаясь к словам Хайдеггера, полнейшая конкретность присутствия в его деловитости, активности, заинтересованности, жизнерадостности – и «солдат», и «Отелло», и «социальный работник» именно таковы в своем дискурсе. Тем не менее, несмотря на всю свою жизненность, они не что иное, как фантомы, участвующие в неэкзистенциальной ситуации, в которые на некоторое время проскользнули тела людей из экзистенциальной ситуации .

Однако проблема игры и игрового дискурса гораздо шире – и гораздо серьезнее, поскольку нахождение в неэкзистенциальной, игровой ситуации может и не осознаваться играющим. Репрезентируется ли в каждом конкретном случае истинный мир или же мирсимулякр, то есть такой, в котором знаки оторваны от означаемых с точки зрения истинного мира? Например, производит ли занимающийся нами врач дискурс врача из настоящей жизни, по Хейзинге, или же мы втянуты в игру и коммуникатируем с фантомом, с человеком, «играющим во врача», хотя, возможно, и не осознающим это?





Наша задача в отношении такого фантома – «пробиться к размыкаемому в самом присутствии основоустройству собственности его экзистенции» [Хайдеггер 2002, с. 295], то есть к его подлинной сущности не-врача. Сделать это нам поможет знание общечеловеческой экзистенциальной ситуации; такое знание включает в себя осведомленность о возможностях современной медицины и о хороших врачах, о которых, в терминах Хайдеггера, «толкуют люди». Именно благодаря тому, что присутствие – это «человек людей», то есть объясненный, истолкованный ими, становится понятно, какова его ситуация, каков его мир .

Отрицательно сказывающееся на человеке навязанное ему существование не в своей экзистенциальной ситуации и производство себя и своего дискурса по ее требованиям вряд ли является большой редкостью – иначе бы люди не занимались усиленными поисками «настоящих» специалистов, «подлинных» мастеров своего дела, когда речь заходит о серьезных вопросах их жизни. Эти «последние» вопросы, включающие и вопрос о смерти, требуют отказа от игровой рациональности и игровой сопричастности.

Начинается поиск реальности:

вторичные коммуникативные процессы отменяются, поскольку теперь востребован «настоящий» человек – тот, кем он является согласно его экзистенциальному дискурсу, то есть дискурсу, на который способно его неигровое Я. Игровая реальность начинает восприниматься вышедшим из нее как поддельная, а люди – как персонажи: квази-врачи, квазиученые, квази-друзья и т.д. При этом сам «персонаж» может быть абсолютно убежден в своей подлинности, например, в том, что он настоящий специалист, или в том, что он понастоящему помогает людям, занимаясь астрологией, нетрадиционной медициной или еще какой-то деятельностью, которая может существовать лишь как дополнительная игровая жизнь, возникающая за счет другой, неигровой, жизни и паразитирующая на ней. В связи с наличием в окружении человека «игроков», упорно и на постоянной основе формирующих состав участников своих игровых миров, в том числе и опасных для данного человека, у него возникает необходимость противодействия им и активного управления собой, своим дискурсом .

С другой стороны, навязанное человеку существование в игровой ситуации во многих случаях положительно воздействует на него самого и на окружающих. В частности, нагнетание толерантного, политкорректного, дружеского дискурса, его настойчивое внедрение во все сферы коммуникации не только ведет к уходу от экзистенциальной агрессивности, но и меняет саму экзистенциальную ситуацию и базовый тип личности Я-как-Я на ситуацию и личность толерантную .

Формула соотношения настоящей жизни и игры мыслится на основе постоянного бинарного кода (№1 – №2): настоящую жизнь можно определить как мир №1 – с точки зрения бытия, вещей и людей, а также знаков, дискурса; игра же представляет собой мир №2, зависящий от мира №1 во всех перечисленных аспектах .

Такое формальное определение проясняет многие трудные вопросы, связанные с различением экзистенциального и игрового, например, вопрос о том, является ли «игрой» жизнь спортсменов. С точки зрения пространственно-временных параметров, вещей, бытия – живого, нефантомного присутствия и «живого» дискурса – их спортивная жизнь, несомненно, настоящая; спорт, со всей очевидностью, их мир №1. Примеры подобных «игр», которые, согласно формальному определению, должны пониматься не как таковые, весьма многочисленны (бои гладиаторов; игромания, когда человек уже не играет, а экзистирует подобным образом, и т.д.) .

Но все же указанные явления воспринимаются всеми как игры, и этому можно дать научное объяснение. Здесь в действие вступает фактор наблюдателя, находящегося вне наблюдаемого мира, не инвестированного в него, то есть не участвующего в его конструировании .

В соответствии с критерием бытия или небытия выделяются два типа мира по отношению к наблюдателю: «мир-со-мной» (в котором он сам находится) и «мир-без-меня» (который он познает извне, не пересекая его границ) [Плотникова, 2006] .

Игра – это деятельность, неразрывно связанная с наблюдателем; можно даже сказать:

без наблюдателя нет и игры. Когда играющий наблюдает сам за собой (например, при реализации неискренности), то наблюдателем является личность Я-как-Я, контролирующая действия личности Я-как-Другой. Подобный контроль свойствен даже играющему животному; как указывалось выше, в игре оно действует осторожно, чтобы не причинить вреда другому животному. Й. Хейзинга, анализируя детские игры, приходит к выводу, что ребенок начинает играть тогда, когда он способен осознать, что «это не взаправду», то есть в принятых терминах, когда он приобретает способность различать и контролировать свою игровую личность Я-как-Другой .

Спортсмен же во время спортивного состязания полностью инвестирован в свой мир, он активно его конструирует, и здесь нет места удвоению личности, наблюдению за самим собой. Поэтому для спортсмена состязание – настоящая жизнь, мир №1. Однако для зрителей

– это игра, мир №2, просто благодаря фактору наблюдателя. Наблюдатель, называя происходящее «там» игрой, фиксирует тем самым неэкзистенциальный, игровой характер «той» ситуации для него самого. Если человек играющий, в строгом смысле этого слова (играющий ребенок, актер, участник телеигры и т.п.), сам активно управляет своими двумя параллельно развертывающимися мирами, то в случае спортивной игры одновременный менеджмент двух миров осуществляют наблюдатели – болельщики, зрители, журналисты .

В прототипическом случае наблюдатель за спортивным состязанием идентифицирует себя с кем-либо из его участников, и именно на этой основе строится свойственная игре зависимость миров и их личностей: Я-как-Я (болельщик) Я-как-Другой (спортсмен). Своеобразным образом спортсмен, за которого болеет болельщик, являет собой его вторую личность – личность, хотя и находящуюся в чужом теле и в чужом мире, но все же зеркальную, то есть ту, в которой Я фантомно присутствует, а посему узнает самого себя («и я бы так действовал в том мире»). Получается, что гиперреальность может расширяться и выходить за пределы телесного пространства. При этом фантом оставляет тело наблюдателя и проскальзывает в тело другого человека, играющего по замене, вместо наблюдателя .

Итак, человек играющий, в нестрогом смысле этого слова, не живет, не экзистирует, не присутствует, не производит дискурс в чужом мире, как это происходит с человеком играющим, в строгом смысле этого слова; он делегирует свою интенциональность некоему каунтерпарту, способному произвести востребованные им действия и дискурс, а сам остается в роли воспринимающего, следящего за играющим каунтерпартом .

Тот, кого называют фанатом (и не только в спорте, но и в других сферах), являет собой непрототипический, маргинальный тип наблюдателя, стремящегося разрушить границу между двумя мирами, объединить их, «войти в зеркало». Притягательная сила чужого мира объясняется его востребованностью, тем, что для наблюдателя и сам этот мир, и обитающая в нем его зеркальная личность Я-как-Другой являются более желанными во всех аспектах по сравнению с его экзистенциальным миром и личностью Я-как-Я .

Уклону Я в сторону игры противостоит его уклон в сторону экзистенциальности, имеющий место, в частности, при наблюдении за жестокими игровыми мирами (типа фильмов ужасов). Здесь торжествует экзистенциальность: желанным предстает уже не игровой, а истинный мир; по контрасту с находящейся в трудном положении личностью Я-как-Другой акцентируется безопасное, спокойное, комфортное состояние личности Я-как-Я .

Напрашивается и более обобщенный вывод о том, что любой «просмотр» миров (просмотр политических новостей, фильмов и т.п.) сам по себе делает просматриваемый мир игровым для наблюдателя. Поэтому часто политическая деятельность кажется нам игрой, а вместе с ней и многое другое, за чем мы наблюдаем – это происходит в силу действия выявленных формальных законов параллельного развертывания миров .

Когда же открыто наблюдают за нами (как это происходит, к примеру, в реалити-шоу), то само наличие наблюдателей заставляет нас становиться другими, вступать в игру на публику. Как бы мы ни старались, сохранить полную естественность, однозначность своего дискурса нам вряд ли удастся. Фактор наблюдателя сдвигает человека с занимаемого места и лишает его ценности подлинного настоящего, поскольку требует синхронной модуляции его Я с неким гипотетическим Другим, ввиду необходимости подхватывания интенции наблюдателя – требования к Я соответствовать определенным ожиданиям. Экзистенциальный дискурс – дискурс в мире №1 – не передает уже свершенную мысль, он ее впервые осуществляет. Подхватывание требования наблюдателя заставляет мыслить согласно Другому, разыгрывать мысль, то есть из личности Я-как-Я становиться личностью Я-как-Другой .

С точки зрения пространства и времени, игровой мир – это мир-сателлит, идущий параллельным курсом с другим миром и развертывающийся на его фоне. Другой мир как горизонт, как некое несенсорное присутствие придает игровому миру неизбежную вторичность .

Таковым же является и его дискурс. Производство мира как производство смыслов и дискурса выступает в случае игры в качестве вторичного, подсоединенного когнитивного процесса, позади которого находится уже существующий мир и дискурс. Поэтому повтор, вторичное озвучивание дискурса служит определенным показателем его игрового характера .

Позади человека, повторяющего дискурс за кем-либо, стоит его создатель, согласно бинарному коду, за №2 угадывается №1. В когнитивном отношении игра является порождением смысла второго поколения, смысла-копии. Однако следует подчеркнуть, что с точки зрения коммуникативной значимости такой повторный дискурс выполняет не менее важную роль, чем первично произведенный. Роль дискурсивного копирования невозможно переоценить, этот процесс действует во всех сферах коммуникации .

Но все же главное в игровом дискурсе – не его повторный характер, а то, что он несет на себе знак игрового «плюса» по отношению к знаку экзистенциального «минуса». Подобно примеру с животным («плюс»: кусающее в игре / «минус»: не-кусающее в жизни), любой пример человеческой игры и игрового дискурса представляет собой, в когнитивном плане, выражение определенного смысла, который в более широкой мысленной перспективе отвергается как таковой ввиду наличия у самого этого человека или у кого-либо другого противоположного смысла в иной ситуации, мыслимой в качестве экзистенциальной по отношению к данной текущей ситуации .

В целом, рассмотрение игры в свете парадигмы множественности миров представляется вполне правомерным, поскольку оно позволяет выявить новые аспекты этого многогранного феномена .

Библиографический список

1. Бейтсон, Г. Экология разума. Избранные статьи по антропологии, психиатрии и эпистемологии / Г. Бейтсон .

– М. : Смысл, 2000 .

2. Витгенштейн, Л. Философские исследования / Л. Витгенштейн // Языки как образ мира. – М. : АСТ; СПб. :

Terra Fantastica, 2003. – С. 220–548 .

3. Делез, Ж. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения / Ж. Делез, Ф. Гваттари. – Екатеринбург : У-Фактория, 2007 .

4. Деррида, Ж. Позиции / Ж. Деррида. – М. : Академический Проект, 2007 .

5. Карпухина, Т.П. Морфемный повтор в художественном тексте в свете общеэстетической теории игры / Т.П .

Карпухина. – Хабаровск : ДВГГУ, 2006 .

6. Мерло-Понти, М. Феноменология восприятия / М. Мерло-Понти. – СПб. : Ювента, Наука, 1999 .

7. Плотникова, С.Н. Языковая, коммуникативная и дискурсивная личность: к проблеме разграничения понятий / С. Н. Плотникова // Лингвистика дискурса: Вестник ИГЛУ. Сер. Лингвистика и межкультурная коммуникация / под ред. С. Н. Плотниковой. – Иркутск: ИГЛУ, 2005. – С. 5–16 .

8. Плотникова, С. Н. Когнитивно-дискурсивная деятельность: Наблюдение и конструирование / С. Н. Плотникова // Studia Linguistica Cognitiva. Вып. 1. Язык и познание. – М. : Гнозис, 2006. – С. 66–81 .

9. Плотникова, С. Н. Борьба против идентичности: Ненависть в свете теории множественности миров / С. Н .

Плотникова // Этносемиометрия ценностных смыслов. – Иркутск: ИГЛУ, 2008. – С. 97–115 .

10. Хайдеггер, М. Бытие и время / М. Хайдеггер. – СПб. : Наука, 2002 .

11. Хейзинга, Й. Homo Ludens. Человек играющий / Й. Хейзинга. – М. : Айрис-Пресс, 2003 .

12. Шейгал, Е.И. Игровой дискурс: Игра как коммуникативное событие / Е.И. Шейгал, Ю.М. Иванова // Известия РАН. Серия литературы и языка, 2008. – Т. 67. – №1. – С. 3–20 .

13. Lewis, D. On the Plurality of Worlds / D. Lewis. – Oxford: Basil Blackwell, 1986 .

УДК 81 ББК 81. 00

–  –  –

КОГНИТИВНАЯ МОДЕЛЬ НАРРАТОПОРОЖДЕНИЯ

В статье представлена модель нарратосферы как когнитивное пространство нарратопорождения. Нарратосфера состоит из таких компонентов, как концепты, нарративные высказывания, нарративные аргументы и нарративные субстанции. Все эти компоненты структурированы и взаимосвязаны. Функционирование каждого компонента способствует возникновению последующих. Нарратосфера раскрывает не только механизм порождения нарратива, но и его восприятия .

Ключевые слова: концепт; нарратив; нарратосфера; нарративный аргумент; нарративное высказывание; нарративная субстанция .

–  –  –

The model of narratosphere as a cognitive space of narrative creation is presented in this article. Narratosphere is constructed of such components as concept, narrative expression, narrative argument, narrative substance. All these components are structured and correlated. The functioning of each component assists the appearing of the next ones. Narratosphere discovers the mechanism of narrative creation and perception .

Key words: concept; narrative; narratosphere; narrative argument; narrative expression; narrative substance .

Нарративу как сложному лингвистическому явлению, несмотря на богатую историю изучения, до сих пор посвящается множество исследований в современной лингвистике [Данто, 2002; Анкерсмит, 2003; Labow,Waletzky, 1967; Todorov, 1970; Mink, 1978; Charadeau, 1983;]. Такие исследования, с одной стороны, раскрывают ответы на многие вопросы, которые ставит нарратология. С другой стороны, благодаря таким исследованиям, лингвисты, делая шаг вперёд, определяют новые проблемы и вопросы и открывают новые возможности для их решения .

Прагматические исследования в лингвистике выявили ряд особенностей нарратива как лингвистического явления, благодаря которым возможно не только определить это явление, но и проанализировать его в соответствии с принадлежащими и соответствующими ему параметрами. Такими особенностями являются: организация нарративной логики, последовательность излагаемых событий, средства пространственно-временной ориентировки, явное или скрытое присутствие автора и др. [Todorov, 1970] .

Выявление и анализ прагматических особенностей нарратива помогает достичь объективного понимания этого лингвистического конструкта. Однако все вопросы, связанные с процессом нарратопорождения, то есть с формированием нарративов в сознании каждого индивида, остаются без ответа. Так, например, не ясно, как структурируются знания и опыт нарратора в его сознании перед тем, как он сформулирует свой нарратив в письменной или устной форме. Кроме того, остаётся непонятным, как эти знания и опыт взаимодействуют друг с другом, как они формируются и благодаря чему они или хранятся в сознании человека, или нет. Поскольку данные вопросы касаются когнитивной области человека, то и ответы следует искать в научной парадигме когнитивной лингвистики .

Ж.-М. Дефэ в своих исследованиях о восприятии человеком получаемой информации указывает на то, что поступающие в сознание человека знания обрабатываются и формируют некие «когнитивные модели, к которым читатель автоматически обращается, чтобы организовать и усвоить новые знания» [Defays, 1997, с. 117]. Тем не менее, что это за «когнитивные модели», как они формируются и функционируют, по-прежнему остаётся неясным. Однако утверждение Дефэ о том, что полученные и получаемые знания каким-то образом организованы и организуются в сознании человека, имеет под собой прочное основание .

Только то, что систематизировано, структурировано и организовано, имеет право на существование, без системы и организации существование чего-либо невозможно. В лингвистике ещё с античности язык рассматривался как сложная система, а поскольку в языке отражены взаимодействия знаний и опыта человека, находящиеся в его сознании, то, следовательно, знания и опыт также структурированы и систематизированы в сознании каждого индивида, иначе они не нашли бы своего отражения в языке и их существование было бы невозможно .

Остаётся открытым вопрос: как они структурированы и организованы? Ответ следует искать в языковой проекции опыта и знаний человека, например, в нарративах, так как, создавая их, человек делится своим опытом и знаниями. Следовательно, исследование нарративов и их компонентов позволяет изучить формирование этих компонентов, а значит? и самих нарративов в когнитивном пространстве отдельного индивида .

В работах Л.О. Минка (1978), А. Данто (2002), Ф. Анкерсмита (2003), посвящённых исследованию нарратива, было установлено, что любой нарратив состоит из определённых компонентов. Такими компонентами являются: нарративное высказывание, нарративный аргумент и нарративная субстанция .

Понятие «нарративный аргумент», как составляющая нарратива, было описано А. Данто [Данто, 2002, с. 204]. Под нарративным аргументом он подразумевает нарративные предложения, сообщающие о начале и конце процесса изменения какого-то объекта, и обобщает это в следующей формуле: 1) А является В в какой-то момент времени t1; 2) С происходит во время t2; 3) А становится D в момент времени t3. Пояснить такую формулу можно следующим примером: 1) В 1980 году Пётр поступил в институт, став студентом. 2) Пять лет обучения не прошли даром. 3) Сегодня Пётр получил диплом, став хорошим инженером .

Нарративные аргументы не содержат в себе каких-либо объяснений, почему, каким образом или для какой цели служили те или иные изменения объекта. Они сообщают лишь о факте и времени его изменения. Следовательно, в самом нарративе подобных аргументов как мелких нарративных единиц может содержаться бессчетное множество .

Термин «нарративное высказывание» встречается в книге Ф. Анкерсмита «Нарративная логика»: «Нарратив состоит из высказываний, которые являются либо истинными, либо ложными. Высказывание в повествовательном тексте имеет форму “x есть y”. Я буду говорить о высказываниях, выражающих факты» [Анкерсмит, 2003, с. 96]. Итак, эта единица, по форме являющаяся или предложением, или выражением, сообщает некий факт или суждение об объекте. По отношению к нарративному аргументу она менее объёмная, но не менее значимая. Более того, нарративный аргумент, согласно нашему исследованию, состоит из нарративных высказываний, которых, соответственно, тоже может быть бессчетное множество .

В концептологии понятие «нарративное высказывание» может совпадать с понятием «концептуальный признак». В нарративе высказывание может быть представлено не только в нарративном аргументе, но и в нарративной субстанции .

Понятие «нарративные субстанции» Ф. Анкерсмит определяет так: «Нарративные субстанции представляют собой собрания высказываний, которые содержат познавательное сообщение нарратива» [Анкерсмит, 2003, с. 51]. Подобное определение нуждается в уточнении для того, чтобы объяснить, как рождается нарратив и какая роль отведена нарративным субстанциям в механизме порождения нарратива .

Нарративная субстанция – более крупная нарративная единица не только по своей форме, но и по содержанию. Она включает в себя не только нарративные высказывания и аргументы, она их логически, грамматически и синтаксически объединяет и дополняет. Как мы уже упоминали, нарративный аргумент сообщает о факте/объекте и его изменении за определённый промежуток времени. Все разъяснения, почему произошли эти изменения, для чего, как и т.д., даются нарратором в нарративной субстанции. Такими дополнениями он разъясняет эти аргументы, связывая их в одну субстанцию. То же самое происходит с нарративными высказываниями, которые вошли в нарратив, не став частью нарративного аргумента. Нарратор дополняет высказывание до формы предложения, если оно не является предложением, и определяет ему своё место в нарративной субстанции. Объём каждой такой субстанции различен и зависит от того, сколько нарратор объединил и обосновал в ней нарративных аргументов и высказываний .

Данные компоненты помогают анализировать всю сложную структуру нарратива, но для исследования того, как эти компоненты формируются и структурируются в когнитивном пространстве человека, необходимо обратиться к уже существующим исследованиям в когнитивной лингвистике, в частности, концептосферы и её составляющей, концепту. В.А. Маслова определяет концептосферу как «совокупность концептов, [которая] и образует концептосферу (термин Д.С. Лихачёва) как некоторое целостное и структурированное пространство», «совокупность концептов, из которых, как из мозаичного полотна, складывается миропонимание носителя языка» [Маслова, 2005, с. 69]. Именно там концепты, существующие в виде системы, взаимосвязаны и перетекают друг в друга. Эта система необходима, так как концепт не может существовать в сознании человека бессистемно .

Ядром любого нарратива будет являться концепт или концепты. Говоря о концепте, мы опираемся на определение Д. С. Лихачёва: «Концепт – это совокупность всех значений и понятий, возникающих при произнесении и осмыслении данного слова в сознании индивидуальной личности» [Лихачёв, 1997, с. 282]. Поскольку все компоненты нарратива изначально формируются в когнитивной области человека, то следовало бы определить, каким образом эти компоненты взаимосвязаны с концептом, чем они объединены как функционирующий механизм, как они взаимодействуют и образуют нарратив в когнитивном пространстве. Ответы на эти вопросы дадут нам ясную картину того, каким образом происходит процесс нарратопорождения от его начального звена до конечной точки. Для этого необходимо заглянуть в когнитивную область человека, увидеть, какие процессы происходят там, когда в его голове рождается нарратив – письменный или устный .

Когнитивная область нарратопорождения названа нами нарратосферой по аналогии с концептосферой. Эта аналогия прослеживается не только в названиях, но и в самих структурах концепто- и нарратосфер. Таким образом, концептосфера как когнитивное явление является основанием для нашего дальнейшего исследования и моделирования нарратосферы .

В отличие от концептосферы, нарратосфера представляется нами как более сложный и многокомпонентный конструкт. Подобно тому? как каждый человек обладает своей концептосферой, так и нарратосфера у каждого человека своя. Чтобы раскрыть сущность и понятие этого сложного когнитивного явления, рассмотрим общую схему нарратосферы, её когнитивный механизм и взаимодействия между её компонентами .

Поскольку ядром или основанием любого нарратива является концепт или концепты, то в нарратосфере, как и в концептосфере, они занимают центральное положение. Другие компоненты нарратива формируются уже возле связанных друг с другом концептов .

Нарративное высказывание, как наименьшая нарративная единица, располагается внутри самого концепта. Это расположение обусловлено тем, что нарративное высказывание, являясь суждением о предмете или понятии, концептуализирует его и вместе с неопределённым количеством других нарративных высказываний формирует этот концепт. Именно таким образом, через нарративные высказывания, которые, в свою очередь, составляют концепты, в нарратосфере отдельного индивида структурируется знание, получаемое им в течение всей жизни .

Следующая нарративная единица – нарративный аргумент – располагается вне концепта, но она тесно связана или прикреплёна к нему. Таких нарративных аргументов, соответственно, тоже может быть бессчетное множество. Их расположение, подобно лепесткам ромашки, вокруг концепта не случайно. С одной стороны, они не находятся внутри концепта как нарративные высказывания, так как непосредственно не являются концептуальной характеристикой или определением самого концепта, а, с другой стороны, такие аргументы вытекают из нарративных высказываний, реализуя эти высказывания в конкретных действиях или событиях, или, иначе говоря, представляя эти знания на практике. Учитывая то, что нарративный аргумент представляет собой наличие объекта или явления, определённый промежуток времени и изменение этого объекта/явления за этот промежуток, то, на наш взгляд, именно в этой области нарратосферы репрезентируется опыт человека .

Формирование нарративного аргумента в нарратосфере рассмотрим на следующем примере. Предположим, что в нарратосфере у одной из представительниц прекрасного пола сформирован концепт «свадьба» и/или «счастливая жизнь (судьба)». Вдруг она слышит грандиозную новость: «Соседка из второго подъезда, продружив целых два года, наконец-то вышла замуж!» Эта «новость» соответствует определению нарративного аргумента, так как говорит об изменении статуса объекта за определённый интервал времени. Далее такой нарративный аргумент быстро попадает в нарратосферу нашей героини и структурируется вокруг того концепта, к которому относится. В нашем случае такими концептами могут быть концепты «свадьба» и/или «счастливая жизнь (судьба)» .

Следует заметить, что предположения о том, что этот аргумент должен присоединиться именно к этому (или этим концептам), слишком условны, так как нарратосфера отдельного человека насколько сложна, настолько и непредсказуема и может разместить нарративные аргументы вокруг тех концептов, какие ей покажутся подходящими для этих случаев. Совершенно ясно, что нарративные аргументы будут удерживаться концептом настолько долго, насколько сильно притяжение между этими двумя компонентами. От чего зависит это притяжение? От эмоционального фактора. Чтобы пояснить этот ответ, вернёмся к нашему примеру. Что произойдёт с данным нарративным аргументом в нарратосфере нашей героини, если она слышит из разговора в транспорте точно такую же новость о замужестве, но уже не своей соседки, а какой-то незнакомой девушки? Будучи безучастна к судьбе незнакомки и не выразив никаких эмоций к услышанному аргументу, девушка, если и запомнит такой факт из жизни чужого ей человека, то совсем ненадолго. Что произошло в её нарратосфере на этот раз? Точно такой же нарративный аргумент, попав в её нарратосферу, не расположился возле подходящих для него концептов, а если и попал в ряд других нарративных аргументов какого-либо концепта, то ненадолго, так как не имел эмоциональной силы. Информацию о соседке наша героиня воспринимает совсем по-другому, причём неважно, положительные или отрицательные эмоции вызывает сообщение о её замужестве, а если это ещё сопровождается и бурей эмоций, то такой нарративный аргумент прочно закрепляется возле концепта в нарратосфере девушки .

После того, как происходит формирование нарративного аргумента (аргументов) в отдельно взятой нарратосфере, нарратор может использовать их в своих нарративах по своему усмотрению .

Таким образом, если нарратор желает, чтобы его нарратив остался не только понятым, но и произвёл воздействие и эффект на слушателей или/и читателей, то он должен позаботиться о том, чтобы его нарративные компоненты максимально воздействовали на область эмоционального, имели огромную эмоциональную силу, чтобы они смогли закрепиться и надолго оставаться в нарратосфере каждого воспринимающего этот нарратив. Как это сделать? Это – задача, лежащая вне области нарратосферы. В противном случае, если нарратив не воздействует на область эмоционального, то он, как было описано в примере, не структурируется в нарратосфере воспринимающего нарратив .

Говоря о важности эмоционального фактора в нарративе, нельзя не упомянуть о необходимости умело и грамотно затрагивать чувства и эмоции при формировании нарратосферы у детей. Это будет способствовать возникновению у них не только устойчивой и чётко сформированной модели нарратопорождения, но и разовьёт у них способности логично и лаконично формулировать свои мысли, связывать уже существующие знания с вновь полученными, уметь анализировать их, делать выводы .

Следует заметить, что эмоциональное в нарратосфере представлено не только в роли связующего звена между концептом и нарративным аргументом, оно присутствует везде как необходимый компонент в сложном химическом составе, убрав который, соединение распадается и теряет свои химические связи, так и нарратосфера без эмоционального теряет своё единство и структуру .

Помимо нарративных высказываний, составляющих концепты, и нарративных аргументов, прикрепляющихся, подобно лепесткам ромашки, к концептам, в нарратосфере присутствует такая нарративная единица, как нарративная субстанция. Каково её месторасположение в нарратосфере и как она связана с другими, уже известными нам нарративными единицами?

Поскольку, как мы уже упоминали, нарративная субстанция – более крупная нарративная единица не только по своей форме, но и по содержанию, включающая в себя как нарративные высказывания, так и аргументы и логически, синтаксически и грамматически их объединяющая и дополняющая, то и находится она на пересечении когнитивных актов или взаимосвязей нарративного аргумента/аргументов одного концепта и нарративного аргумента/аргументов другого концепта. Именно здесь, в нарративной субстанции, нарратор разъясняет все аргументы, отвечая на вопросы, которые могут возникнуть у воспринимающего нарратив, и связывает их в единую семантико-грамматическую конструкцию. Здесь же нарратор оперирует нарративными высказываниями, которые не вошли в нарративный аргумент, не стали его непосредственной частью. Схемы, по которой выстраивается такая субстанция, нет и не может быть, так как именно здесь наступает время для нарратора проявить и воплотить свои творческие замыслы .

После того как в нарратосфере нарратора сформировано определённое количество нарративных субстанций, настаёт время для формирования непосредственно самого нарратива. На этом этапе формирования нарратор продолжает воплощать свои творческие замыслы и выстраивает нарративные субстанции в том порядке, в каком посчитает необходимым для реализации своих целей .

Представленная нами когнитивная модель нарратопорождения позволяет по-другому взглянуть на нарративные компоненты и дать им определения с когнитивной точки зрения .

Нарративное высказывание – наименьшая нарративная единица, по форме являющаяся или предложением, или его компонентом, по содержанию – высказыванием о концепте или концептуальной характеристикой, а следовательно, расположенная в самом концепте и участвующая в создании как нарративных аргументов, так и нарративных субстанций .

Нарративный аргумент – это нарративная единица, представленная в формуле: А(t1) + В(t2) = А1(t3) (где А – начальное состояние объекта, В – промежуток времени, или событие, повлиявшее на изменение объекта и А1 – изменённое состояние объекта) и участвующая в формировании нарративных субстанций .

Нарративная субстанция – наибольшая нарративная единица, включающая в себя семантическую совокупность нарративных высказываний, неизменённых или дополненных до формы предложения, и нарративных аргументов, содержащих ответы на вопросы как, почему, зачем, каким образом и так далее .

Нарратив с когнитивной точки зрения – это когнитивный конструкт, состоящий из определённого количества связанных между собой нарративных высказываний и нарративных аргументов, представленных в нарративных субстанциях, последовательность и взаимосвязь которых определяется автором в зависимости от целей, стоящих перед ним .

Нарратосфера – область нарратопорождения, находящаяся в когнитивном пространстве человека и содержащая в себе модель конструирования и воспроизведения нарратива .

Таким образом, предложенный нами механизм нарратопорождения, представленный в виде схемы нарратосферы, является когнитивным механизмом в том смысле, что весь процесс, описанный в этой схеме, во-первых, запрограммирован и осуществляется в рамках только этой схемы, хотя и в разной последовательности. Во-вторых, поскольку эта программа выполняется в когнитивном пространстве, то и весь процесс, от начала до конца, является ментальным механизмом, отдельные компоненты которого поддаются не только исследованию, но и необходимой корректировке .

Кроме того, с помощью этой программы, возможно проследить, как перерабатывается информация, поступающая в когнитивную область человека и формируются знания и опыт индивида, а следовательно, и его способность понимать и создавать нарративы .

Библиографический список

1. Анкерсмит, Ф. Нарративная логика [Текст] / Ф. Анкерсмит. – М. : Идея – Пресс, 2003 .

2. Данто, А. Аналитическая философия истории [Текст] /А. Данто. – М. : Идея – Пресс, 2002 .

3. Лихачёв, Д. С. Концептосфера русского языка [Текст] / Д. С. Лихачёв // Русская словесность. От теории словесности к структуре текста. Антология / под ред. проф. В. П. Нерознака. – М. : Academia, 1997. – C .

280–287 .

4. Маслова, В. А. Когнитивная лингвистика: учеб. пособие [Текст] / В. А. Маслова. – 2-е изд. – Мн. : Тетра Системс, 2005 .

5. Charadeau, P. Langage et discours. Elements de semiolinguistique [Text] / Р. Charadeau. – P. : Classiques Hachette, 1983 .

6. Defays, J. – M. Theories du texte et apprentissage des langues: les grands axes d’une approche interdisciplinaire [Text] / J. – M. Defays // Travaux de linguistiques. Revue international de linguistique francaise. – Bruxelles, с .

Duculot, 1997. – № 34. – P. 107–120 .

7. Labow, W. Narrative Analysis: Oral versions of personal experience [Text] / W. Labow, J. Waletzky // Essays on the Verbal and Visual Arts. – University of Washington Press, 1967. – P. 12–44 .

8. Mink, L. O. History and Fiction as Mode of Comprehension [Text] / L. O. Mink // New Literary History. – NY, 1970 .

9. Mink, L.O. Narrative Form as a Cognitive Instrument [Text] / L.O. Mink // The Writing of History. Literary Form and Historical Understanding. – Madison, 1978 .

10. Todorov, T. Problemes de l’enonciation [Text] / T. Todorov // Langages. – 1970. – №17. – P. 17–21 .

УДК 811.161.1’0 (045) ББК 81. 411.2–0

–  –  –

ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКОЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ ЛЕКСИЧЕСКИХ РАЗНОЧТЕНИЙ

В ДРЕВНЕРУССКОМ ЯЗЫКЕ

В статье характеризуются лексические разночтения в древнерусском языке на примере разновременных списков «Повести временных лет», которые определяются терминологически как лексические синонимы и лексические варианты .

Ключевые слова: лексические разночтения; лексический синоним; лексический вариант .

–  –  –

The article focuses on lexical variation in some manuscripts written in the XIV–XV centuries;

the contextually interchangeable words are classified as lexical synonyms and lexical variants .

Key words, с. lexical variation; lexical synonym; lexical variant .

Сопоставление разных списков одного памятника может выявить незначительные разночтения, которые в плане содержания практически не имеют существенного значения, но представляют немалый интерес для лингвиста, так как могут быть объяснены собственно языковыми причинами, а потому соотнесены с основными языковыми тенденциями, которые нельзя не учитывать при формировании современного русского литературного языка и реконструкции его истории .

Однако в науке о языке с давнего времени предметом дискуссий остается вопрос о терминологическом статусе лексических разночтений, выявленных между несколькими списками того или иного памятника письменности. В современной лингвистической литературе исследователи древнерусских текстов пользуются такими понятиями, как лексический вариант (лексико-семантический вариант) и лексический синоним .

Теоретическое освещение вопроса о вариантах впервые получил в статье В.В. Виноградова «О формах слова». Опираясь на его положения, А.И. Смирницкий в статье «К вопросу о слове (проблема тождества слова)» рассматривает варианты слов как видоизменения слова в плоскости собственно лексической. А.И. Смирницкий выделяет следующие признаки вариантов слова: 1) общая корневая часть, 2) лексико-семантическая общность, 3) звуковые различия не должны выражать лексико-семантических различий. Он, как и В.В. Виноградов, различает этимологическое тождество слова и тождество слова в данную эпоху и подчеркивает, что для получения полной картины развития слова необходимо иметь в виду и то и другое [Смирницкий, 1954, с. 4] .

По мнению Р.П. Рогожниковой, сущность варьирования «заключается в видоизменении внешней стороны слова – фонетической или грамматической, – не затрагивающем внутренней стороны слова – его лексического значения» [Рогожникова, 1967, с. 9]. Такого же мнения придерживаются Н.М. Шанский и К.С. Горбачевич и др .

Таким образом, в качестве основных критериев для выделения лексических вариантов в современном русском языке исследователи предлагают: 1) тождество морфологословообразовательной структуры; 2) тождество лексического и грамматического значения; 3) различие либо фонетическое (произношение звуков, состав фонем, место ударения или комбинация этих признаков), либо различие по формообразовательным аффиксам (суффиксам, флексиям) .

Лексическая синонимия – явление иного порядка. По мнению К.С. Горбачевича, «синонимы имеют разную субстанцию. Синонимы – это генетически нетождественные языковые единицы с неодинаковой словообразовательной структурой и набором словообразовательных морфем. Варианты слова же имеют единую генетическую субстанцию, их формальные несовпадения не выходят за пределы фонетических или иных преобразований внутри данного слова. Генетическое и материальное единство вариантов слова и составляют тот релевантный признак, который отличает их от синонимов» [Горбачевич, 1978, c. 18] .

Все синонимические словари исходят из традиционной точки зрения на синонимы, которая сводится к тому, что синонимами считаются не только слова тождественные, т. е. равные по значению, но и слова, близкие по значению. Допущение компонента «близость значения»

делает традиционную точку зрения достаточно уязвимой, т.к. нет никаких объективных критериев для того, чтобы разграничить близость и неблизость значений .

Ю.Д. Апресян в своих работах приходит к выводу, что синонимами следует считать только слова с тождественными значениями, а слова с близкими значениями расценивать как квазисинонимы. При этом для признания двух слов лексическими синонимами (в узком смысле слова) «необходимо и достаточно, (1) чтобы они имели полностью совпадающее толкование, т. е. переводились в одно и то же выражение семантического языка, (2) чтобы они имели одинаковое число активных семантических валентностей, (3) чтобы они принадлежали к одной и той же (глубинной) части речи» [Апресян, 1974, с. 223]. Квазисинонимами исследователь считает «лишь такие лексические единицы, семантические различия между которыми в ряде позиций нейтрализуемы» [Апресян, 1974, с. 235]. О нейтрализации несовпадающих семантических признаков говорит и Д.Н. Шмелев [Шмелев, 1964] .

Итак, в современном русском языке основными критериями синонимичности двух слов считаются следующие: 1) критерий общности понятия; 2) критерий тождественности/близости лексического значения; 3) критерий взаимозаменяемости; 4) критерий нейтрализации; 5) одинаковое число активных семантических валентностей; 6) принадлежность к одной и той же части речи .

В качестве объекта исследования нами избраны три списка «Повести временных лет»

(далее – ПВЛ), вошедших в состав Лаврентьевской (1377 г.), Ипатьевской (первая половина XV века) и Радзивиловской (последнее десятилетие XV века) летописей (далее – ЛЛ, ИЛ и РЛ соответственно). Таким образом, во-первых, перед нами оригинальное, а не переводное произведение древнерусской литературы, и, во-вторых, период развития русского литературного языка не древнерусский, а среднерусский, то есть переходный этап от средневекового синкретизма к семантической автономности слова .

Сопоставление трех списков ПВЛ выявило в пределах идентичных контекстов случаи лексических замен, которые в семантическом плане не изменяют текст полностью, но насыщают его образно, подчеркивают уже выраженную мысль, уточняют или детализируют то или иное понятие .

С учетом специфики древнерусского слова будет определяться статус взаимозаменяющихся по разным спискам лексических единиц. Этот вопрос в исследованиях по истории языка на сегодняшний день остается открытым .

Л.П. Жуковская использует термин «лексические варианты» в значении «два или более слов, тождественных или близких по значению и потому взаимно заменявшихся в разных славянских списках одного и того же памятника в параллельных местах текста» [Жуковская, 1976, с. 89]. При этом в число так называемых лексических вариантов включаются разнородные явления (с точки зрения современного русского языка): и лексические синонимы (сЬдалище – столъ), и словообразовательные синонимы (пастухъ – пастырь), и грамматические варианты (народъ – народи), и фонетические варианты (съсЬдъ – соусЬдъ), и слова, принадлежащие к разным частям речи (сЬАтель – сЬАи) .

Аналогичное употребление термина находим в работах В.В. Лопатина, Л.Я. Петровой, А.А. Пичхадзе, С. А. Авериной, Н.Г. Михайловской. Так, исследования Н.Г. Михайловской в целом носят противоречивый характер. Работая как с оригинальными произведениями древнерусской литературы (Лаврентьевская, Радзивиловская и Московско-Академическая летописи), так и на материале переводной письменности (Хроника Георгия Амартола XIII – XIV вв., «Сказание о свв. Борисе и Глебе» XII в., «Пчела» к. XIV в.), она выделяет и анализирует, во-первых, лексико-семантические варианты, давая им определение Л.П. Жуковской, а вовторых, лексические синонимы, понимая под ними «слова, принадлежащие к одному грамматическому классу, которые обладают способностью взаимозаменяться вследствие своей семантической общности, не изменяя смысла контекста. Варианты же, не являющиеся синонимами, изменяют смысл и содержание контекста» [Михайловская, 1972, с. 128]. Значит, с одной стороны, основными признаками лексических вариантов являются взаимозаменяемость в одинаковых контекстах, влияющая на смысл контекста, и близость/тождественность значения, с другой – объективным доказательством смыслового тождества Н.Г. Михайловская называет «факт замены одного слова другим в одних и тех же контекстах одного памятника по разным спискам» [Михайловская, 1964, с. 19].

Налицо противоречие:

взаимозаменяемость в пределах идентичных контекстов по разным спискам памятника вроде бы должна указывать на тождественность значения слов, однако в других работах того же автора она свидетельствует о близости значения (а потому об изменении семантики контекста). Таким образом, отсутствие объективных критериев, позволяющих определить изменение смысла контекста (или, наоборот, его неизменность), не дают оснований для разграничения лексической вариантности и синонимии. Более того, использование в качестве исследуемого материала разнородных произведений делает сомнительным подобное толкование разночтений .

Итак, обзор теоретической литературы показал, что о лексико-семантической вариантности по разным спискам одного памятника правомерно говорить лишь в отношении переводной письменности. Многозначное греческое слово, которое необходимо было расшифровать для славянского читателя, влечет появление в древнерусских текстах слов-синкрет [Колесов, 2004, с. 123], а в последующих списках – соответствующих по семантике слов-замен, которые могли более точно перевести оригинал. По словам В.В. Колесова, «переводчики и компиляторы, равняясь на образцы, аналитически представляли значение многозначного греческого слова, развертывая его в текст, а из последующих его текстовых переработок и возникло представление о синонимах, хотя в современном смысле слова синонимами подобные слова, конечно же, не были» [Колесов, 2004, с. 124]. К примеру, В.В. Колесов в статье «Лексическое варьирование в Изборнике 1073 г. и древнерусский литературный язык» рассматривает такие лексические варианты, как благъ – добръ (греч. ), образъ – подобиЕ (греч .

), образъ – тЬло (греч. ) и т. п. [Колесов, 1977, с. 112, 120–124] .

Иную картину представляют собой оригинальные произведения древнерусской литературы. Если раньше главным для книжника было стремление дать более точный, адекватный славянскому мышлению перевод греческого слова (следствие такого перевода – появление слов-синкрет, оформленных в формулы-синтагмы), то для переписчика оригинального произведения приоритетным становится истолкование символа-синкреты, его конкретизация, упрощение формулы, что само по себе отражает процесс основных языковых изменений, а именно разрушение формулы и становление слова в качестве самостоятельной лексической единицы. Поэтому говорить о лексических вариантах, на наш взгляд, в таком случае неправомерно. Об этом будут свидетельствовать, во-первых, неабсолютная тождественность лексических значений слов и, во-вторых, отсутствие существенных семантических изменений контекстов .

Попробуем, с одной стороны, доказать эти положения примерами, а с другой – применить критерии синонимичности и вариативности, выделенные в современном русском языке, к древнерусскому тексту и проверить, какие из них оказываются для него релевантными. Но следует отметить, что в древнерусском языке семантика слова-синкреты формируется за счет окрестных слов, от него не зависящих («семантика и образность каждого отдельного слова не существовали в эпоху средневековья сами по себе, всегда определяясь традиционной формулой-речением, в составе которого находится слово» [Колесов, 2004, с. 31]); в современном русском языке, наоборот, – в предложении важной оказывается синтаксическая зависимость слов: именно значением той или иной лексемы определяется его лексическое окружение. Поэтому критерий «одинаковое число активных семантических валентностей»

следует исключить из списка гипотетически применимых к средневековому памятнику письменности .

Выявленные в ходе сопоставления трех списков ПВЛ лексические разночтения мы разделили на 2 группы: 1. Лексические разночтения на уровне слова. 2. Лексические разночтения на уровне формулы-синтагмы .

1. Анализ взаимозамен между списками ПВЛ на уровне отдельного слова важен потому, что в центре внимания исследователя оказывается имя, в большей степени освободившееся от зависимости формулы-синтагмы и вследствие этого выступающее с определенным, собственным, лексическим значением. Тем не менее нужно иметь в виду, что это лексическое значение, с одной стороны, вроде бы осмысляется как закрепленное за словом, с другой – представляет собой пучок семантических признаков, наличие которого, несомненно, является доказательством существования древнего имени-синкреты .

ЛЛ: Аще оударить мечемъ или копьЕмъ или кацЬмъ любо wружьЕмъ Русинъ Грьчина или Грьчинъ Русина да того дЬля грЬха заплатить среба литръ Е по закону Русскому (л. 13.2) .

ИЛ: И аще оударит мЕчемъ или копьЕмъ или кацЬмъ иным съсудом (л. 20.2). РЛ: Или аще ударить мечем, или копьемъ, или кацЬм иным сосудомъ русинъ гречина или гречинъ русина .

да того дЬля греха заплатить серебра литръ 5 по закону русскому (Радз. : 27, л. 25 об.) .

При общем семантическом признаке («орудие, инструмент, снасть» (СлРЯ)) слова wружьЕ и съсудъ имеют разный объем лексического значения. Значение существительного wружьЕ содержит такой семантический компонент, как «орудие нападения», «доспехи» .

Имя съсудъ эксплицирует прежде всего такие компоненты, как «посудина», «лодка», «утварь». Следовательно, слова принадлежат к абсолютно различным тематическим группам:

первое связано с военной темой, второе – с бытовой. Апелляция к контексту, однако, позволяет нам говорить о том, что актуальной в данном случае оказывается бытовая тематика, так как оба слова употреблены в одном синтагматическом ряду со словом кацЬмъ («жаровня, русская кадильница» (МСДРЯ)), военные же орудия были перечислены летописцем ранее .

Поэтому можно говорить о том, что существительные wружьЕ и съсудъ заменяются благодаря общему для них значению ‘орудие, инструмент, снасть’ (СлРЯ). Указанные выше семантические различия нейтрализуются контекстом, одинаковым для обоих слов .

В другом примере взаимозаменяющиеся слова возъ/сани имеют общий семантический признак ‘повозка’: возъ – повозка (МСДРЯ), сани – зимняя повозка на полозьях (МСДРЯ) .

ЛЛ.: иде Звенигороду не дошедшю Ему града и прободенъ бы w проклятаго НерадьцЯ w дьАволя наоученьА и w злыхъ члвкъ Лежащю и ту на возЬ саблю с коня прободе (л. 68). ИЛ: де Звенигороду не дошедшу ему города прободенъ бы w проклятаго НерАдьца w w злыхъ члвкъ кнзю же Арополку лежащу на санках а wнъ с коня саблею прободе А (л. 76 об.). РЛ: и идее ко Звенигороду. Не дошедшю ему город(а), прободенъ быс(ть) от проклятого Нерядца, от дьявола наученъ и от злых ч(е)л(овЬ)къ. Лежащу ему в возе, саблею с коня прободе и (с. 84, л. 119) .

В Древней Руси был распространен обычай везти покойника на кладбище именно на санях даже летом (МСДРЯ – 3), отчего возникло устойчивое выражение (формула) сидЬти на саньхъ – «стоять одной ногой в могиле». Более того, из ПВЛ мы узнаем о смерти князя Ярополка (прободенъ быс(ть)). Уже мертвый, он лежал на возу/санкахъ. Несомненно, семантический элемент лексического значения слова сани, связанный с древним обычаем, послужил причиной появления в ИЛ именно этого слова. Однако в тексте ИЛ полной реализации формулы сидЬти на саньхъ нет. Летописец дает описание не смерти князя как таковой (об умерщвлении Ярополка упоминается двумя-тремя словами и без объяснения его причин), а сообщает о том, что тело его мертвое лежало на возу/саняхъ. Таким образом, именно контекст создает условия для появления слова возъ и закрепления его в РЛ .

Рассмотренные слова, во-первых, взаимозаменяются в пределах одного и того же текстового отрезка. Во-вторых, при общности обозначаемого понятия и лексического значения слова имеют и дополнительные семантические элементы, послужившие причиной замены одного из этих слов на другое. В-третьих, в условиях идентичного контекста эти дополнительные семантические компоненты слов оказываются несущественными: они не изменяют общий смыл ПВЛ, а лишь наполняют его образно, подчеркивая ту или иную мысль, конкретизируя то или иное понятие. Итак, благодаря контексту происходит своего рода нейтрализация семантических оттенков. Этот факт, на наш взгляд, важен потому, что он намечает основные пути к установлению между рассматриваемыми словами синонимических в их современной интерпретации связей .

2. Лексические разночтения наблюдаются не только на уровне отдельного слова, но и на уровне формулы. При этом заменяемость формул оказывается достаточно распространенным явлением. И это неслучайно: ведь традиционная формула-синтагма являлась основной единицей средневекового текста [Колесов, 2004, с. 160] .

ЛЛ: о радуися wче и наставниче мирьскыА плища wринувъ молчаньЕ възлюбивъ Бу послужилъ Еси в тишинЬ въ мнишьскомь житьи всяко собЬ принесеньЕ бжственоЕ принеслъ Еси пощеньЕмь превозвышься плотьскы стрстии и сласти възненавидЬвъ (л. 70). ИЛ: радуися wче нашь и наставниче Федосии мирьскыА плища wринувъ молчаньЕ възлюбивъ Бу послужилъ еси оу мнишьскомъ житьи всяко собЬ принесЬнье принеслъ еси бжтвеное посЬщеньЕмь преоузвысився плотьскы сластии възненавидивъ (л. 78 об. – 79). РЛ: Радуитеся, о(т)че нашь, наставниче Феод(о)сии, мирьскыя плища отринувъ, молчание възлюбивъ, б(о)гу послужылъ еси въ мнишескомъ житьи, вся къ собЬ приносение принеслъ еси б(о)ж(е)ственое, пощениемъ превъзвысис(я), плотьских стр(а)стеи възненавидЬвъ(с. 86, л. 123) .

Пример представляет собой иллюстрацию распадения формулы-синтагмы: в ИЛ и РЛ употреблено одно из двух составляющих традиционной формулы плотьскые сласти и страсти. При этом значение прежней формулы «удовольствие, наслаждение, страсть» (МСДРЯ –

3) сохраняется лишь отчасти. Сласть – это ведь не только страсть физическая и духовная .

Лексическое значение этого слова содержит дополнительный семантический компонент ‘вкусная, сладкая пища’. Таким образом, выражение плотьскы сластии възненавидивъ значит ‘отречение от всех земных удовольствий’ (в т. ч. и пищевых). Замена же сластии на страстеи актуализирует прежде всего отказ лишь от греховных помыслов и действий, что оказывается достаточно правомерным: речь в тексте идет о некоем духовном наставнике Феодосии, посвятившем свою жизнь служению Богу. Последовательное употребление распространенной в древнерусских памятниках письменности формулы плотьскые сласти и страсти первоначально в полном объеме (ЛЛ), а затем в сокращенном с последующей меной слов (плотьскы сластии в ИЛ и плотьские стр(а)сти в РЛ) свидетельствует о распаде (по крайней мере частичном сокращении) устойчивой формулы-синтагмы и закреплению за словами, входящими в ее состав, независимого от прежнего устойчивого сочетания значения. Итак, три взаимозаменяющиеся формулы благодаря контексту имеют общее значение «земные удовольствия». Различное сокращение состава прежней формулы плотьскые сласти и страсти в ИЛ и РЛ до сочетаний плотьскы сласти и плотьскии страстеи, соответственно, кардинально не влияет на ее значение и семантику контекста. Однако при вариации формулы слова, входящие в ее состав, вариантами назвать нельзя. Имея «общее ядро значения» [Шмелев, 1964, с. 141], слова страсти и сласти обладают рядом семантических различий (слово страсти во мн. ч. чаще в церковных текстах употреблялось в основном в значении «страдания, мучения», а сласть – «удовольствие, наслаждение»), нейтрализуемые в определенных контекстных позициях. В сочетании со словом плотьскыи оба существительных приобретают значение «земные удовольствия, страсть». Поэтому можно говорить об установлении между именами страсти и сласти синонимических отношений .

В другом примере заменяющиеся формулы ити в полонъ – ити в поганыА имеют общее значение «идти в плен» .

ЛЛ.: и послушаста цря посласта сестру свою сановники нЬкиА и прозвутеры wна же не хотяше ити Ако в полонъ ре(ч) иду… (л. 38). ИЛ.: и послушаста ц(с)ря и посласта сестру свою и сановникы нЬкыА и прозвутеры wна же не хотяше ити Ако в поганыА (л. 42). РЛ.: И послушаста ц(а)ря, и посласти сестру свою, и сановники нЬкыа, и презвитери. Она же не хотяше ити: «Яко въ поганыа, – рече, – иду (с. 51, л. 61 об. – 62) .

Однако вторая формула (ити в поганыА) приобретает значение «идти в плен» именно в контексте. Если имя полонъ в составе формулы ити в полонъ содержит значение «плен, рабство» (МСДРЯ), то слово поганыи эксплицирует прежде всего значения «язычник»; «неправо верующий, еретический, еретик»; «неправославный, нехристианский, поганый (прозвание недругов Руси) (МСДРЯ). Однако, благодаря контексту, формула ити в поганыа приобретает символическое (образное) значение «попасть в мир языческий, нехристианский», иначе говоря, «оказаться в варварском плену»; показательно, что эти слова произносит сестра византийского императора, придерживающаяся православной веры, о князе-язычнике Владимире, требующем у греческого царя отдать ее себе в жены .

В замене слов в составе формул с последующим закреплением одного из них можно видеть семантическое уточнение. Формула ити въ поганыА наиболее точно передает идею текста: противопоставление греческого православия и русского варварства (язычества) и, соответственно, противопоставление христианской свободы и языческого рабства (плена) с целью прославления православной веры. Не случайно, поганый в значении ‘языческий’ возникло еще на латинской почве в период до IV века как антитеза христианству: у христиан язычество называлось religio pagana, т. е. «вера деревенская, мужичья», потому что христианство в Риме сначала было религией главным образом городского населения [Черных, 1944] .

Формулы ити в полонъ – ити в поганыА, имея общее значение, в параллельных местах текста нейтрализуют семантические различия. Благодаря общности номинации, близости значения и нейтрализации семантических оттенков разночтения на уровне формулы также оказываются синонимичными друг другу .

Взаимозамены в этом примере отнюдь не являются вариантами: они не обладают тождеством структуры и тождеством семантики. Более того, не подтверждается и мысль Н.Г. Михайловской о том, что «варианты изменяют смысл и содержание контекста» [Михайловская, 1972, с. 128], в отличие от синонимов. Разбор формул ити в полонъ – ити в поганыА показал, что, несмотря на некоторые различительные семантические оттенки в их значении, смысл, а также содержание контекста не изменяются .

Итак, анализ лексических разночтений между тремя списками ПВЛ подвел наше исследование к следующим выводам:

1. Все рассмотренные ряды слов имеют общую понятийную соотнесенность .

2. Лексические значения разночтений имеют общие семантические компоненты (т. е .

слова обладают близостью значения) .

3. Взаимозаменяемость происходит в параллельных текстовых отрезках .

4. Различие в семантике слов оказывается несущественным для общего смысла контекста .

Другими словами, семантические оттенки нивелируются в определенных контекстных условиях, которые оказываются одинаковыми для рассматриваемого ряда слов. Анализ лексических разночтений, взаимозаменяющихся в пределах одного и того же контекста по разным спискам древнерусского памятника письменности, важен, на наш взгляд, прежде всего потому, что намечает пути к современной теории нейтрализации семантических оттенков при определении синонимичности двух слов .

Таким образом, главные критерии, характеризующие синонимические отношения между словами в современном русском языке, оказываются релевантными и в отношении древнерусского текста. Они позволяют нам говорить о том, что между словами-заменами возникает не вариативная, а синонимическая связь. Более того, возможность взаимозаменяющихся слов нейтрализовать семантические оттенки в различных контекстных позициях создает устойчивый характер нейтрализации (слова wружьЕ – съсудъ, возъ – сани и др.). Это значит, что контекстная синонимия в древнерусском языке приобретает общеязыковой характер .

Библиографический список

1. Апресян, Ю.Д. Лексическая семантика. Синонимические средства языка [Текст] / Ю.Д. Апресян. – М. :

Наука, 1974 .

2. Горбачевич, К.С. Вариантность слова и языковая норма (на материале современного русского языка) [Текст] / К.С. Горбачевич. – Л. : Наука, 1978. – 238 с .

3. Жуковская, Л.П. Текстология и язык древнейших славянских памятников [Текст] / Л.П. Жуковская. – М. :

Наука, 1976 .

4. Колесов, В.В. Лексическое варьирование в Изборнике 1073 г. и древнерусский литературный язык [Текст] / В.В. Колесов // Изборник Святослава 1073: Сб. ст. – М. : Наука, 1977. – С. 108–127 .

5. Колесов, В.В. Слово и дело: из истории русских слов [Текст] / В.В. Колесов – СПб.: Изд-во С. -Петерб. унта, 2004. – 703 с .

6. Михайловская, Н. Г. Синонимические прилагательные со значением ‘сильный по характеру своего проявления’ в древнерусском языке XI-XIV вв. [Текст] / Н. Г. Михайловская // Исследования по исторической лексикологии древнерусского языка. – М. : Наука, 1964. – С. 18-42 .

7. Михайловская, Н.Г. Заменяемость слов как признак синонимичности (на материале древнерусских памятников) [Текст] / Н.Г. Михайловская // Лексикология и лексикография: сб.ст. – М.: Наука, 1972. – С .

127–148 .

8. Рогожникова, Р.П. Соотнесение вариантов слов, однокоренных слов и синонимов [Текст] / Р.П .

Рогожникова // Лексическая синонимия: сб. ст. – М.: Наука, 1967. – С. 56–74 .

9. Смирницкий, А.И. К вопросу о слове (проблема тождества слова) [Текст] / А.И. Смирницкий // Труды ИЯ АН СССР. – М. : АНСССР, 1954. – Т. 4. – С. 3–9 .

10. Черных, П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка: в 2 т. [Текст] / П.Я .

Черных – М. : Русский язык, 1994 .

11. Шмелев, Д.Н. Очерки по семасиологии русского языка [Текст] / Д.Н. Шмелев – М. : Просвещение, 1964 .

Список источников примеров

1. «Повесть временных лет» по Ипатьевской летописи [Электронный ресурс]. Режим доступа :

www.mns.udsu.ru .

2. «Повесть временных лет» по Лаврентьевской летописи [Электронный ресурс] – www.mns.udsu.ru 3. «Повесть временных лет» по Радзивиловской летописи [Текст] // Полное собрание русских летописей .

Радзивиловская летопись. – Л.: Наука, 1989. – Т. 38. – С. 11–104 .

4. МСДРЯ – Срезневский, И.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам [Текст] / И.И. Срезневский. Репринт. изд. : в 3 т. – М. : Наука, 1989 .

5. СлРЯ XI – XVII – Словарь русского языка XI – XVII вв. [Текст] / гл. ред. С. Г. Бархударов. – М. : Наука, 1975-1999. Вып. 1–24 .

УДК 811 ББК 81.2

–  –  –

АФОРИЗМЫ КАК ИНДИВИДУАЛЬНО-АВТОРСКИЕ ИНТЕРПРЕТАЦИИ

ЦЕННОСТНОГО КОМПОНЕНТА СТРУКТУРЫ КОНЦЕПТА «ПИТИЕ» 1

Статья посвящена анализу афоризмов как индивидуально-авторских интерпретаций ценностного компонента структуры концепта «Питие» в русской языковой картине мира .

Ключевые слова: концепт; язык и культура; языковая картина мира; афоризм .

–  –  –

The article istackles aphorisms as their authors’ interpretations of the concept «Drinking» in the Russian language world picture .

Key words: concept; language and culture; language world picture; aphorism .

В центре внимания современной антрополого-ориентированной лингвистики находится проблема взаимодействия человека, языка и культуры. Обретая статус самостоятельной комплексной научной дисциплины, занимающейся изучением взаимосвязи и взаимодействия языка и культуры, лингвокультурология рассматривает этот процесс как в теоретическом аспекте (Е.М. Верещагин, В.Г. Костомаров, Ю.Е. Прохоров, В.А. Маслова, В.Н. Телия и др.), так и в прикладном аспекте, исследуя воплощение фрагментов языковой картины мира в культурно маркированных языковых единицах, какими выступают культурные семы слов, стереотипы, символы, эталоны, мифологемы, прецедентные тексты, паремии, фразеологизмы и лингвокультурные концепты (Ю.С. Степанов, В.И. Карасик, С. Г. Воркачёв, М.В. Пименова, В.В. Красных, В.В. Воробьёв и др.). С позиции лингвокультурологии в концепте – базовой единице культуры – должна отражаться система ценностей, являющаяся результатом обобщения коллективного сознания/знания и отмеченная этнокультурной спецификой .

Именно ценностный компонент В.И. Карасик считает основанием для выделения концепта, показателем которого является наличие оценочных предикатов [Карасик, Слышкин, 2001, с .

77] .

Одним из источников описания ценностной составляющей концепта «Питие» является анализ его объективации в кратко сформулированных индивидуально-авторских сентенциях, получивших определение афоризмов. Афоризм – это оригинальная законченная мысль, изречённая или записанная в лаконичной запоминающейся текстовой форме и впоследствии неоднократно воспроизводимая другими людьми. В афоризме достигается предельная концентрация непосредственного сообщения и того контекста, в котором мысль воспринимается окружающими слушателями или читателями [Словарь литературоведческих терминов, 1974, с. 23]. Афоризм, так же как и пословица, воздействует на сознание оригинальной формулировкой мысли и не доказывает, не аргументирует суждение. Если пословицы и поговорки выражают ценностные установки целого народа, транслируемые из поколения в поколение, то афоризмы в краткой оригинальной форме выражают ценностные установки отдельной личности, которые, будучи разделяемыми, становятся отражением ценностных ориентиров общества. В отличие от пословиц, афоризмы имеют определённого, точно известного автора и обязательно выражают суждение в неожиданной форме, что позволяет выявить особую авторскую интерпретацию культурологического смысла концепта .

Современная афористическая литература представлена большим разнообразием сборников афоризмов, содержащих крылатые фразы, извлечённые из контекстов различных произведений: научных работ, произведений поэзии, прозы, публицистики, писем, мемуаров и т.д., принадлежащие известным философам, политикам, поэтам и писателям, общественным деятелям, публицистам. Анализ высказываний, представленных в сборниках афоризмов, позволяет выявить сравнительно небольшое количество суждений, посвящённых алкогольной тематике, которые рассматриваются нами как индивидуально-авторские объективации исследуемого концепта .

Методом сплошной выборки путём извлечения тематически близких суждений из имеющихся источников нами составлена картотека высказываний, репрезентующих концепт «Питие», насчитывающая 332 сентенции, принадлежащих античным и современным философам, политикам и общественным деятелям, врачам и физиологам, писателям и поэтам, публицистам, историкам и мн. др. Афоризмы подвергались когнитивной интерпретации в форме обобщения смыслов, сведения их к более глобальным смыслам, выявляющим авторские морально-этические установки .

Несмотря на то, что наше исследование посвящено изучению репрезентации концепта «Питие» в русской языковой картине мира, мы интерпретируем суждения не только соотечественников, но и других древних и современных авторов, полагая, что, во-первых, наличие таких высказываний свидетельствует об универсальности концепта, о наднациональном характере морально-этических и нравственных аспектов употребления алкоголя, а, во-вторых, использование этих высказываний в сборниках афоризмов может свидетельствовать, на наш взгляд, о той или иной степени их включённости в национальную языковую картину мира .

Анализ афоризмов, объективирующих концепт «Питие», позволяет выявить следующие ключевые морально-нравственные индивидуально-авторские установки:

1. Злоупотребление алкоголем является социальным злом (всего 96):

• пристрастие к алкоголю уничтожает общество: Все эпидемии вместе взятые меньше губят человечество, чем пьянство (Ж. Рошар); Больше погубило пьянство, чем меч (Античный афоризм); Пьянство есть величайшее зло для человека, общества, государства (П. Ковалевский);

• является общественным пороком: Пьянство – мать всех пороков (Абу-ль-Фарадж);

Алкоголизм – это порождение варварства – мёртвой хваткой держит человечество со времён седой и дикой старины и собирает с него чудовищную дань, пожирая молодость, подрывая силы, подавляя энергию, губя лучший цвет рода людского (Д. Лондон );

• уничтожает морально-этические установки личности и общества: Пьянство есть гнуснейшее зло – оно вредит разуму, похищает здоровье, ослабляет дух, раскрывает тайны, побуждает к ссорам, дерзости и похоти. Пьяный не походит на человека, но более всего подобен скоту; потому что, когда человек пьян, разума у него не более, чем у животного (П .

Вильям); Водка белая, но красит нос и чернит репутацию (А. Чехов); В пьянстве нет ни ума, ни добродетели (Г. Сковорода);

• является причиной преступления: Алкоголизм – важный фактор половой преступности. Особенно склонны к половой преступности хронические пьяницы (М. Гернет); Преступления всех систем и хрип хулигана, и пятна быта сегодня измерить только тем, сколько пива и водки налито (В. Маяковский); Алкоголизм и преступление – это два явления общественной жизни, находящейся в тесной связи друг с другом (А. Мержевский);

• распространению пьянства способствует государственная алкогольная политика:

Правительство, которое ограничит продажу водки, в России долго не продержится! А правительство, которое её расширит, ещё долго будет об этом жалеть (С. Янковский); Пьянство беспрестанно умножается: от рабства ли? Но рабы наших отцов не спивались с кругу. Есть, видно, другая причина. Что, если бы Академия наук или Российская задала учёным решить: в каком отношении находятся размножение кабаков к успехам просвещения, нравственности и веры христианской? Это показалось бы дерзостью в век либеральный (Н. Карамзин) .

2. Употребление алкоголя изменяет сознание (состояние) человека (всего 73):

• лишает его ума (разума, сознания): Пьянство есть упражнение в безумстве (Пифагор); Опьянение есть истинное безумие, оно лишает нас наших способностей (Солон); Много вина – мало ума (Менандр); Опьянение – добровольное сумасшествие (Аристотель);

Пьяный человек – не человек, ибо он потерял то, что отличает человека от скотины, – разум (Т. Пйен);

• придаёт человеку храбрость и мужественность: Красное вино – напиток для мальчишек, портвейн – для мужчин; но тот, кто стремится быть героем, должен пить бренди (С. Джонсон); Пиво, страха усыпитель И гневной совести смиритель (А. Пушкин); Кто «под мухой», тот чувствует себя всегда слоном (Л. Сухоруков);

• обнаруживает истинную человеческую сущность: Опьянение показывает душу человека, как зеркало отражает его тело (Эсхил); В воде ты лишь свое лицо увидишь, В вине узришь и сердце ты чужое (Софокл); Вино – прекрасный реактив: в нём обнаруживается весь человек: кто скот, тот в вине станет совершенной скотиной, а кто человек – тот в вине станет ангелом (В. Соловьёв);

• заставляет человека высказать сокровенные мысли: Пьяному никто не доверит ничего тайного (Зенон); Что у пьяного на языке, то трезвому не придёт и в голову (Л. Сухоруков);

Обилие выпитого вина ведёт к болтливости (Мендар); Человек, выпивший лишнее, не хранит тайн и не исполняет обещаний (М. Сервантес);

• заглушает голос совести: Люди знают это свойство вина заглушать голос совести и сознательно употребляют его для этой цели (Л. Толстой);

• создаёт иллюзию познания истины: Нет больнее истины, чем утопленной в вине (Л .

Сухоруков); Истина в вине, а мудрость – в закуске (Неизвестный автор); Есть вина, в которых даже истины нет (В. Домиль) .

3. Употребление алкоголя является символом веселья и радости бытия (всего 19): Пиры устраиваются для удовольствия, и вино веселит жизнь (Екклесиаст); Нальём! Пускай нас валит хмель! Поверьте, пьяным лечь в постель Верней, чем трезвым лечь в могилу! (П .

Ронсар);Вино – есть символ радости и не вина вина в том, что иные топят в нём и радость, и горе (И. Шевелёв); Кто не любит вина, женщин и песен, так дураком и умрёт! (М .

Лютер) .

4. Употреблять алкоголь следует в больших дозах (всего 23): Вы ещё не пьяны понастоящему, если можете лежать, не держась за пол (Д. Мартин); Много пить и не быть пьяным – свойственно и мулу (Аристипп); Я пью не больше, чем губка (Ф. Рабле); Алкоголь в малых дозах безвреден в любом количестве (М. Жванецкий); Бух-учёт в России: бухают без учёта! (А. Иванов) .

5. Употреблять алкоголь следует, соблюдая меру (всего 13): Сначала вы требуете выпивку, потом выпивка требует выпивки, потом выпивка требует вас (С. Льюис); Умный пьёт до тех пор, пока ему не станет хорошо, а дурак – до тех пор, пока ему не станет плохо (К. Мелихан); Есть мера в питье (Варрон); Есть и пить нужно столько, чтобы наши силы этим восстанавливались, а не подавлялись (Цицерон); Умерен будь в еде – вот заповедь одна, Вторая заповедь: поменьше пей вина (Авиценна); Вино полезно для жизни человека, если будешь пить его умеренно (Сирах) .

6. Алкоголь обладает лечебным эффектом (всего 5): Вино – самый здоровый и гигиеничный из напитков (Л. Пастер); Вино – наш друг, но в нём живет коварство: Пьёшь много – яд, немного пьёшь – лекарство. Не причиняй себе излишеством вреда, Пей в меру – и продлится жизни царство... (Авиценна); Значительная часть моей жизни прошла с русскими .

Сначала я училась готовить их блюда, а потом попробовала водку, один из самых здоровых алкогольных напитков (М. Дитрих) .

7. Употребление алкоголя наносит непоправимый вред здоровью (всего 29): Мы пьём за здоровье друг друга и портим собственное здоровье (Дж. К. Джером); Постоянное пьянство вредно, оно портит натуру печени и мозга, ослабляет нервы, вызывает заболевание нервов, внезапную смерть (Ибн Сина); От вина гибнет красота, вином сокращается молодость (Гораций); Безмерное питие ничего доброго не приносит, но токмо приносит ума нарушение и здоровья повреждение, пожитков лишение и безвременную смерть (И. Посошков); Пить вино так же вредно, как принимать яд (Сенека) .

8. Употребление алкоголя носит совместный характер (всего 10): Соображать одному намного труднее, чем сообразить на троих (В. Домиль); Когда третьего не дано, соображать дано на троих (Л. Сухоруков); Пил из чаши терпения на брудершафт (Л. Сухоруков);

и требует материальных средств (всего 5): Никогда не пей на пустой бумажник (Л. Левинсон); Водка – это жидкие деньги и деньги нежидкие (К. Кушнер); Водка только сначала стоит дорого, потом её цена не имеет значения (Неизвестный автор) .

9. Состояние алкогольного опьянения является предпочтительнее трезвого (всего 10):

Пьяная благодать не приходит на трезвую голову (В. Домиль); Хочешь трезво потом взглянуть на вещи – сначала напейся! (Л. Сухоруков); Алкоголь – посредник, примиряющий человека с действительностью (Неизвестный автор); Иному вино помогает трезво взглянуть на вещи (К. Кушнер) .

10. Трезвость является единственно допустимой социальной нормой (всего 13): Если воздержание от вина – незначительная жертва, принесите её ради других; если же это большая жертва – принесите её ради себя самого (С. Мэй); Наш разум и наша совесть самым настоятельным образом требуют от нас того, чтобы мы перестали пить вино и угощать им (Л. Толстой); Человек, переставший пить и курить, приобретает ту умственную ясность и спокойствие взгляда, который с новой, верной стороны освещает явления жизни (Л. Толстой); Даже мыслям о выпивке необходима, как ничто другое, трезвость (Л. Сухоруков) .

11. Поводом употребления алкогольных напитков может являться любое событие (или его отсутствие) (всего 18): Для пьянства есть любые поводы: Поминки, праздник, встреча, Проводы. Крестины, свадьба и развод, Мороз, охота, Новый год, Выздоровленье, новоселье, Успех, награда, новый чин И просто пьянство – без причин (Р. Бёрнс ); Водку следует пить только в двух случаях: когда есть закуска и когда её нет (Л. Стафф) .

12. Для русского народа употребление алкоголя имеет особое значение (всего 2): Водка – это не только наша национальная традиция, это можно сказать наша национальная идея (Неизвестный автор); Водка для русских – это то же самое, что и психоаналитик для американцев (Неизвестный автор) .

13. Употребление алкоголя способствует формированию любовных отношений (всего 11):

Ей нравились только непьющие, а она нравилась только пьяным (К. Мелихан); А вот похоть вино и вызывает и отшибает, вызывает желание, но препятствует удовлетворению. Поэтому добрая выпивка, можно сказать, только и делает, что с распутством душой кривит: возбудит и обессилит, разожжёт и погасит, раздразнит и обманет, поднимет, а стоять не даёт (У. Шекспир ) .

14. Человек в состоянии алкогольного опьянения подвергается воздействию трансцендентных сил (всего 4):

• пользуется покровительством высших сил: Господь хранит детей, дураков и пьяниц (Французская поговорка); Всякий пьяный шкипер уповает на провидение. Но провидение иногда направляет суда пьяных шкиперов на скалы (Б. Шоу);

• находится во власти демонического начала: Алкоголизм – систематическое воровство благодати (Р. Алев); Каждая страна должна иметь своего дьявола, наш немецкий дьявол

– добрая бочка вина (М. Лютер) .

Лингвокультурологический анализ представленных суждений позволяет выявить противоречивость выявленных морально-этических установок. Обращают на себя внимание следующие антиномические морально-нравственные установки:

• с одной стороны, злоупотребление алкогольными напитками является опаснейшим социальным злом, нравственным пороком (Пьянство – мать всех пороков. Абу-аль-Фараж), с другой стороны, совместное употребление алкоголя сплачивает социум, выступая органической частью национальных традиций (Свои люди – сопьёмся! Л. Владимиров);

• с одной стороны, алкоголь наносит непоправимый вред здоровью человека (Лучше всего болезни растут на почве пьянства. В. Домиль), с другой стороны, алкогольные напитки обладают лечебным эффектом (Вино – самый здоровый и гигиенический из напитков. Л .

Пастер);

• с одной стороны, неумеренное употребление алкоголя лишает пьющего разума, сознания (Вино в человеке – ум в кувшине. Немецкая пословица), с другой стороны, человек в состоянии алкогольного опьянения способен познать срытую от него истину (Иному вино помогает трезво взглянуть на вещи. К. Кушнер);

• с одной стороны, употребление алкоголя является универсальной чертой человеческой культуры (Человечество могло бы достигнуть невероятных успехов, если бы оно было более трезвым. И. Гёте); с другой стороны, для русского народа употребление алкоголя имеет особое значение (Водка – это не только наша национальная традиция, это можно сказать наша национальная идея. Неизвестный автор) .

Анализ афоризмов, объективирующих содержание концепта «Питие», позволяет заключить, что, во-первых, негативная морально-нравственная оценка пьянства является универсальной; во-вторых, отношение к проблеме употребления алкоголя является антиномичным;

в-третьих, индивидуально-авторские трактовки концепта «Питие» в целом совпадают с аксиологическими оценками концепта, представленными в паремиологическом фонде русского языка, но дополняются новыми трактовками, подчёркивающими, что питие может выступать средством самоидентификации этноса и выражать его национальную идею, способствовать развитию любовных отношений и под .

Таким образом, индивидуально-авторская интерпретация концепта «Питие», репрезентуемого афористическими высказываниями, свидетельствует, с одной стороны, об универсальности его негативной оценки как социального порока, но, с другой стороны, существенно дополняет содержание исследуемого концепта другими разнообразными культурно значимыми смыслами .

Библиографический список

1. Карасик, В.И. Лингвокультурный концепт как единица исследования [Текст] / В.И. Карасик, Г.Г. Слышкин // Методологические проблемы когнитивной лингвистики: под ред. И.А. Стернина. – Воронеж, с. Воронежский гос. ун-т, 2001 .

2. Словарь литературоведческих терминов [Текст] / сост. Л.И. Тимофеев, С. В. Тураев – М. : Просвещение, 1974 .

Список источников примеров

1. Афоризмы для умных людей. Не падай духом где попало! : сборник афоризмов [Текст] / сост. Г.Е. Малкин .

– М. : Рипол Классик, 2007 .

2. Берков, В.П. Большой словарь крылатых слов русского языка [Текст] / В.П. Берков, В.М. Мокиенко, С. Г .

Шулежкова. – М. : АСТ : Астрель: Русские словари, 2005 .

Мнения русских о самих себе: маленькая хрестоматия для взрослых [Текст] / сост. К. Скальковский. – М. :

3 .

ТЕРРА – Книжный клуб, 2001 .

4. О вине и пьянстве: русские пословицы и поговорки [Текст] / сост., предисл., примеч. Г.Ю. Багриновского. – М. : «Аграф». – 2001 .

5. Разум сердца: Мир нравственности в высказываниях и афоризмах [Текст] / сост.: В.Н. Назаров, Г.П. Сидоров. – М. : Политиздат, 1990 .

6. Формула русской души [Текст] / сост. И.И. Комарова – М. : Игра слов, 2006 .

7. Чаша мудрости: сборник афоризмов [Текст]. – М. : Детская литература, 1978 .

8. Человек. Добродетели и пороки, достоинства и недостатки [Текст] / авт.-сост. В.В. Марасин. – М. : ООО «Издательство АСТ»; Донецк : Сталкер, 2002. .

–  –  –

АРГУМЕНТАТИВНАЯ СТРУКТУРА РИТОРИЧЕСКОГО (ПЕРСУАЗИВНОГО)

ТЕКСТА 1 В статье рассматривается риторический (персуазивный) текст, который определяется как текст с доминирующей персуазивной интенцией, направленной на изменение посткомИсследование выполнено в рамках проекта, финансируемого ДААД и Министерством образования и науки РФ по программе «Immanuel Kant» (2009 г.) .

муникативного поведения реципиента (побуждение к совершению / отказу от совершения определенного действия) через убеждение и увещевание. Для риторического (персуазивного) текста характерна аргументативная структура макропропозиции. Риторический (персуазивный) текст является реализацией речевого макроакта персуазивности в риторическом дискурсе .

Ключевые слова: риторический дискурс; риторический (персуазивный) текст, персуазивность; аргументация; аргументативная структура; аргументативный шаг; речевой макроакт персуазивности .

–  –  –

THE ARGUMENTATIVE STRUCTURE OF RHETORICAL (PERSUASIVE) TEXTS

A rhetorical (persuasive) text is defined as a text with a dominant persuasive intention (changing of the recipient’s post communicative behavior) and with an argumentative structure of the macroproposition. A rhetorical (persuasive) text is seen as a realization of a persuasive speech macroact in the rhetorical discourse .

Key words: rhetorical discourse; rhetorical (persuasive) text; persuasion; argumentation; argumentative structure; argumentative step; persuasive speech macroact .

В данной статье текст рассматривается как объект, в котором через специфическую упорядоченность тематических и языковых компонентов кодируется содержание коммуникативного события, и отражаются различные элементы коммуникативного процесса. Как отмечает В. Шмидт, в тексте «получает языковую реализацию некая ситуация как относительно законченное содержательное единство, построенное по определенному плану для реализации определенного коммуникативного намерения» (цит. по: [Провоторов, 2003, с. 5]). Аналитически связь текста и коммуникативной ситуации его порождения и/или восприятия осуществляется через вовлечение в процесс интерпретации информации об экстралингвистических (прагматических, психологических, социокультурных и др.) факторах, т. е. анализ текста выводится на дискурсивный уровень. В данном случае под дискурсом понимается акт речемыслительной деятельности, реализуемый в определенном когнитивно и типологически обусловленном коммуникативном пространстве и (реально или потенциально) фиксируемый в форме текста .

В отличие от конкретного текста – результата речемыслительной (дискурсивной) деятельности – дискурс прототипичен и может быть представлен как совокупность определенных параметров, инвариантных для некоторого множества реальных и потенциально возможных текстов. Прототипичность дискурса объясняется регулярной повторяемостью коммуникативных ситуаций, которые выработались и закрепились в общественной практике как коммуникативные сферы реализации определенной интенции адресанта посредством конвенциональных речевых действий. Одной из таких прототипических коммуникативных ситуаций является риторическая (или персуазивная) ситуация, в которой адресант для достижения своей цели – побудить реципиента к совершению / отказу от совершения определенных посткоммуникативных действий – использует наряду с рациональной аргументацией приемы эмоционального воздействия, причем адресант и реципиент находятся в отношениях реального (или симулируемого адресантом) равноправия. Риторическую ситуацию описал еще Аристотель как ситуацию, «где есть место колебанию», где существует возможность выбора из (как минимум) двух решений. «Совещаются относительно того, что, по-видимому, допускает возможность двоякого решения» [Аристотель, 2000, с. 11]. В риторической ситуации говорящий может склонить слушателя к принятию определенного решения, адресуя ему свою речь .

Совокупность параметров риторической (персуазивной) коммуникативной ситуации, а также любой комплексный речевой акт (акт речемыслительной, или дискурсивной, деятельности), осуществляемый в форме высказывания/текста в соответствии с данными параметрами, мы определяем как риторический метадискурс. Термин «метадискурс» употребляется с целью подчеркнуть гетерогенность риторического дискурса, который включает тексты (типы текстов), относящиеся к различным коммуникативным сферам, для которых, тем не менее, риторичность является определяющей характеристикой, в первую очередь, в политической и рекламной коммуникации .

Кроме того, под риторическим дискурсом понимается совокупность типов текста и реально существующих текстов, отвечающих риторическим (персуазивным) дискурсивным параметрам. Назовем такие типы текста риторическими (персуазивными). К риторическим (персуазивным) типам текста (с большей или меньшей интенсивностью реализации персуазивной интенции) традиционно относят рекламное объявление, объявление о вакансии, объявление о знакомстве, публичное политическое выступление, дебаты, листовку, комментарий в прессе, рецензию, проповедь, речи адвоката и прокурора перед судом и ряд других .

Под риторическим (персуазивным) текстом мы понимаем текст, доминирующей коммуникативной функцией которого – в иерархии прочих коммуникативных установок – является воздействие на ментальную сферу реципиента (его мнения, оценки) с целью изменения его поведения (побуждения к совершению / отказу от совершения определенных действий). Мы рассматриваем персуазивный текст не только как сложный знаковый предмет, имеющий линейную структуру, но и как материальное воплощение комплексного речевого действия (макроакта персуазивности) [Голоднов, 2003, c. 10] с иерархической иллокутивной структурой, подчиненной глобальной интенции адресанта текста и ориентированной на реципиента .

Иллокутивный аспект персуазивного текста позволяет отнести его к апеллятивным текстам. Согласно К. Бринкеру, апеллятивный текст – это текст, реализующий преимущественно апеллятивную коммуникативную функцию. Апеллятивная функция заключается в следующем: адресант дает понять реципиенту, что он хочет побудить его к принятию определенной установки по отношению к предмету общения и/или к совершению определенного действия [Brinker, 1997, с. 109] .

М. Хофманн уточняет положение персуазивных текстов в функциональной классификации. По его мнению, персуазивные тексты входят в подкласс апеллятивно-децизивных (стимулирующих решение) текстов, которые конструируют для реципиента ситуацию решения (о необходимости совершения посткоммуникативных действий), ставят его перед выбором [Hoffmann, 1998, с. 60] .

Персуазивные тексты противопоставляются другим типам апеллятивных текстов, прежде всего текстам, предписывающим действие (приказам, распоряжениям, инструкциям и т. п.), и текстам, подготавливающим действие (запросам, советам и т. п.) [Hoffmann, 1998, с. 62] .

Для пропозициональной структуры апеллятивных текстов характерно аргументативное развертывание темы, т. к. адресант апеллятивного текста стремится с помощью рациональных либо эмоциональных аргументов убедить реципиента принять его точку зрения на предмет общения, разделить его оценку ситуации [Brinker, 1997, с. 80] .

Поскольку персуазивный текст относится к апеллятивным, то для него типичной является аргументативная структура макропропозиции .

Минимальной единицей аргументативной структуры мы, вслед за А.

Хербигом, считаем аргументативный шаг, который репрезентируется формулой:

Заключение, или вывод (Konklusion) Правило вывода (Schlussregel) Аргумент, или довод (Argument) [Herbig, 1992, с. 77] .

Аргументативная структура состоит как минимум из одного, но, как правило, из нескольких аргументативных шагов .

В целом, конституирующим элементом аргументативной структуры персуазивного текста является: заключение, или вывод, т.е. то положение, которое обосновывается с помощью аргументов .

В теории аргументации обычно проводится различие между заключением и тезисом на основании обязательного позиционного и факультативного экспликаторных критериев. Тезис в собственном смысле эксплицитен и реализуется до приведения доводов в его поддержку. Заключение реализуется после выражения обоснования и может быть имплицитным, если адресант предлагает реципиенту самому сделать вывод. Однако различие заключения и тезиса на основе данных характеристик не оказывает влияния на внутреннюю семантику высказывания, выступающего (эксплицитно или имплицитно) в роли заключения .

Предпочтение термина «заключение» объясняется тем, что риторическому (персуазивному) тексту в большей степени свойственно имплицирование аргументируемого положения .

В риторическом дискурсе в качестве аргументов могут выступать как рациональные, так и оценочные суждения. В частности, А. А. Тертычный выделяет фактологические и ценностные аргументы [Тертычный, 1992, с. 8] .

Фактологические аргументы содержат ссылки на научные и документальные факты. К научным фактам относятся научные эмпирические сведения, законы и принципы. Документальные факты – это сведения, полученные в ходе обыденного наблюдения. Фактологические аргументы отвечают критерию истинности либо вероятности и нацелены на рациональное убеждение реципиента .

Ценностные аргументы содержат ссылки на оценки и нормы (идеологические, политические, правовые, культурные, религиозные, утилитарные, морально-этические, гедонистические или альтруистические). Ценностные аргументы отвечают критерию приемлемости и нацелены на эмоциональное «увещевание», «обольщение» реципиента .

Возможность использования в качестве аргументов как рациональных, так и оценочных суждений предопределяется дихотомией рационального и эмоционального воздействия, имманентно свойственной риторическому дискурсу .

Следующий элемент аргументативной структуры – правило вывода, на основании которого реципиентом устанавливается связь между аргументом и заключением .

Согласно Й. Клейну, любое заключение базируется (эксплицитно либо имплицитно) на истинном, вероятностном или общепризнанном (конвенциональном) отношении, которое он предлагает представить в форме сложного предложения с придаточным условным [Klein, 1994, с. 4]. В часности, аргументация «Сократ смертен, потому что он человек» основана на истинном факте «все люди смертны», т. е. на признании отношения «Если нечто есть человек, то это нечто смертно». Данное отношение и будет правилом вывода для аргументации «Сократ смертен, потому что он человек», или – в терминологии Й. Клейна – базовым условием (Basis-Konditional) аргументации [Klein, 1994, с. 4] .

В риторическом (персуазивном) тексте правило вывода большей частью остается имплицитным и пресуппонируется в высказывании как нечто само собой разумеющееся. Например, рекламный слоган «Beste Alpenmilch macht unsere Milka zur zartesten Versuchung» фактически представляет собой ценностный аргумент в пользу покупки продукта.

Реципиент самостоятельно устанавливает связь между аргументом и предварительным заключением:

«Wenn etwas als zarteste Versuchung geschaetzt wird, so muss das (selbstverstaendlich) lecker sein». Предварительное заключение, в свою очередь, выступает в качестве аргумента для основного заключения рекламной аргументации: «Wenn etwas lecker ist, so muss man das (selbstverstaendlich) mal probieren (also kaufen)» .

Как было сказано выше, правило вывода может быть истинным, вероятностным или общепринятым. В зависимости от этого различают разные способы связи между аргументом и заключением .

Способ связи между аргументом и заключением мы называем способом вывода. Способ вывода также относится к элементам аргументативной структуры текста. В научной литературе выделяют два основных способа вывода: когнитивный вывод (kognitiver Schluss) и практический вывод (praktischer Schluss) [Moilanen, 1994, с. 45]. В теории аргументации когнитивный вывод именуется также демонстративным рассуждением, а практический вывод – недемонстративным рассуждением [Алексеев, 1991] .

При когнитивном выводе заключение основывается на истинном или вероятностном правиле вывода. Практический вывод предполагает заключение на основе приемлемого общепризнанного либо индивидуально установленного правила вывода .

Поскольку адресант риторического (персуазивного) текста не ставит перед собой задачи доказательства какого-либо факта, а стремится убедить реципиента в необходимости/желательности/возможности совершения / отказа от совершения определенного посткоммуникативного действия, практический вывод является наиболее распространенным способом связи между аргументами и заключением в риторическом (персуазивном) тексте .

Практический вывод представлен, прежде всего, энтимемой и рассуждением по аналогии .

Энтимема (греч. еnthmma) – это неполно (сокращенно) приведенный аргумент (рассуждение, умозаключение, вывод, доказательство и т. п.), недостающие части которого подразумеваются очевидными, т. е. общепризнанными .

Как правило, в энтимеме опускаются правило вывода и/или заключение. На основе аргументов реципиент самостоятельно приходит к заключению, что повышает персуазивный потенциал энтимематической аргументации .

Например, в рекламе экологически чистой косметики «Annemarie Boerlind» в качестве аргумента в пользу покупки рекламируемого продукта (каузируемое заключение реципиента – Man muss das Produkt kaufen) выступает тот факт, что при производстве этой косметики используется только натуральное сырье (ausgesuchte Wirkstoffe aus Natur). Промежуточное заключение осуществляется на базе конвенционального правила «Если косметика производится из натурального сырья, она безопасна (или, по крайней мере, безвредна) для кожи». Данное промежуточное заключение одновременно является аргументом для главного потенциального заключения на основе правила «Если косметика полезна для кожи, мне стоит ее приобрести» .

Рассуждение по аналогии – это способ аргументирования, при котором знание, полученное из рассмотрения какого-либо объекта, переносится на менее изученный, сходный по существенным свойствам, качествам объекта .

Если в энтимеме правило вывода устанавливается в результате привлечения обобщенного конвенционального знания или опыта, то в процессе рассуждения по аналогии переход от аргумента к заключению происходит на основе индивидуального правила вывода, сформулированного адресантом для реципиента или самим реципиентом .

В качестве примера мы приводим фрагмент выступления адвоката на процессе по делу Рут Фрейденхейм, описанном в романе Леонгарда Франка «Die Jnger Jesu». При этом мы осознаем, что в рамках художественного произведения данный фрагмент служит для реализации определенных целей автора, поэтому его использование в качестве примера реализации персуазивной целеустановки риторического дискурса является условным и ограниченно доказательным .

Рут Фрейденхейм обвиняется в убийстве г-на Цвишенцаля, который во времена фашистской диктатуры отдал приказ казнить ее родителей. В заключительной речи адвокат приводит следующий развернутый аргумент:

«Die Nazis im Nrnberger Prozess wurden auf Grund eines Gesetzes gerichtet, das nicht geschrieben war, als sie die Verbrechen begingen. Ein neues Gesetz wurde geschrieben. Der Urteilsspruch befriedigte das Rechtsgefhl der Welt» (Frank, 273) .

Адвокат строит аналогию: не существует закона, по которому можно было бы оправдать Рут. Но нацистов судили по закону, которого не существовало в тот момент, когда они совершали свои преступления. Однако обвинительный приговор на Нюрнбергском процессе был справедливым. Точно так же, как справедливым будет оправдательный приговор для Рут, жертвы нацизма .

Персуазивный потенциал энтимемы и самостоятельного вывода реципиента, основанного на аналогии, заключается в том, что извлечение имплицированных компонентов рассуждения предоставляется реципиенту. Как подчеркивает А. Н. Баранов, «лучше всего усваивается не то знание, которое эксплицитно представлено в пропозиции, а то, которое имплицитно и содержится в логических предпосылках и пресуппозициях высказывания. Действенность имплицитной информации основана на относительной сложности ее извлечения, точнее на том, что адресат уже затратил на ее получение дополнительные интеллектуальные знания»

[Баранов, 1990, с. 15]. Процесс извлечения имплицитной информации А. Н. Баранов называет «приватизацией знания» [Баранов, 1990, с. 15] .

Риторический (персуазивный) текст нужно рассматривать как носитель многоуровневой макроаргументативной структуры, в которой аргументативные шаги взаимодействуют друг с другом для обоснования центрального заключения – квесцио (Quaestio) [Herbig, 1992, с. 78] .

Квесцио в риторическом (персуазивном) тексте является заключение реципиента о необходимости/желательности/возможности совершения/отказа от совершения посткоммуникативного действия в интересах адресанта .

Следует подчеркнуть, что вычленение аргументативной структуры текста и ее элементов из общей структуры текста не дает полного представления о риторическом (персуазивном) тексте. В пропозициональной структуре персуазивного текста помимо аргументов, заключений, правил вывода содержатся другие компоненты: различного рода пояснения, отступления, введение в историю вопроса, комментарии, примеры, описания, контактоустанавливающие выражения, организационные компоненты и пр. Так, например, депутат Бундестага ФРГ Эрнст-Рейнхард Бек, начиная свое выступление «Aufenthaltsbewilligungen zum Schulbesuch unter Bedingungen erteilen. Schulbesuch auslaendischer Schueler foerdern», приветствует президента Бундестага и своих коллег (контактоустанавливающая часть текста) и комментирует выступление депутата г-жи Зоннтаг – Вольгаст: «Sehr geehrte Frau Prsidentin!

Meine lieben Kolleginnen und Kollegen! Gestatten Sie mir zuerst drei Vorbemerkungen, mit denen ich Bezug auf Ihre Ausfhrungen nehmen moechte, liebe Frau Sonntag-Wolgast.»

Все компоненты пропозициональной структуры одновременно входят в иллокутивную структуру текста и могут быть описаны как речевые акты, иллокуции которых направлены на реализацию глобальной цели речевого макроакта персуазивности .

Таким образом, риторический (персуазивный) текст представляет собой результат реализации речевого макроакта персуазивности в риторическом метадискурсе. Типичной для риторического (персуазивного) текста является аргументативная структура макропропозиции, к основным элементам которой относятся заключение, или вывод; аргумент, или довод; правило вывода, а также способ вывода. Наиболее распространенным способом связи между аргументами и заключением в риторическом (персуазивном) тексте является практический вывод, который предполагает заключение на основе приемлемого общепризнанного или индивидуально установленного правила вывода .

Библиографический список

1. Алексеев, А.П. Аргументация. Познание. Общение [Текст] / А.П. Алексеев. – М. : Изд-во МГУ, 1991 .

2. Аристотель. Риторика [Текст] / Аристотель. – М. : Лабиринт, 2000 .

3. Баранов, А.Н. Лингвистическая теория аргументации (когнитивный подход) [Текст] : автореф. … дис. д-ра филол. наук / А.Н. Баранов. – М. : 1990 .

Провоторов, В.И. Очерки по жанровой стилистике текста (на материале немецкого языка) [Текст] : учеб .

4 .

пособие / В.И. Провоторов. – М. : НВИ-Тезаурус, 2003 .

5. Тертычный, А.А. Понятие аргументации [Текст] / А.А. Тертычный // Аргументация в публицистическом тексте. – Свердловск: Изд-во Урал. ун-та, 1992. – С. 6–14 .

6. Brinker, K. Linguistische Textanalyse. Eine Einfhrung in Grundbegriffe und Methoden [Text] / K. Brinker. – Berlin: Erich Schmidt, 1997 .

7. Herbig, A.F. «Sie argumentieren doch scheinlich!» Sprach- und sprechwissenschaftliche Aspekte einer Stilistik des Argumentierens [Text] / A.F. Herbig. – Frankfurt am M. : Peter Lang, 1992 .

8. Hoffmann, M. Gestaltungsstrategien und strategisches Gestalten. Zur Persuasivitaet von Thematisierungsstilen im politischen Diskurs [Text] / M. Hoffmann // Beitraege zur Persuasionsforschung: unter besonderer Beruecksichtigung textlinguistischer und stilistischer Aspekte. – Frankfurt am M. : Peter Lang, 1998. – S. 57–93 .

9. Klein, J. Medienneutrale und medienspezifische Verfahren der Absicherung von Bewertungen in Presse und Fernsehen. Typologie und semiotische Distribution [Text] / J. Klein // berredung in der Presse: Texte, Strategien, Analysen. – Berlin; New York : de Gruyter, 1994. – S. 3–19 .

10. Moilanen, M. Scheinargumentation als persuasives Mittel [Text] / M. Moilanen // berredung in der Presse: Texte, Strategien, Analysen. – Berlin; New York : de Gruyter, 1994. – S. 45–59 .

Список источников примеров

1. Frank, L. Die Jnger Jesu [Text] / L. Frank. – Berlin : Aufbau-Verlag, 1956 .

УДК 801.73 ББК 81.432.1

–  –  –

ЗНАК – МИФОЛОГЕМА – СИМУЛЯКР: ДИАЛЕКТИКА ОЗНАЧАЕМОГО ЛЕКСЕМЫ

RESPONSIBILITY В ПОЛИТИЧЕСКОМ ДИСКУРСЕ СОВРЕМЕННОГО

АНГЛИЙСКОГО ЯЗЫКА

В данной статье рассматривается процесс обесценивания лексемы «responsibility» в политическом дискурсе современного английского языка. Полагается, что изменения в семантике языкового знака основаны на сдвиге означающего от означаемого, что приводит к появлению мифологемы, а в отдельных случаях – симулякру .

Ключевые слова: языковой знак; означающее; означаемое; семантическая структура слова; мифологема; симулякр; прототипический сценарий; прагматический контекст .

–  –  –

The article has been designed to pursue a devaluation of «responsibility» in the political discourse of the contemporary English language. I claim that changes in the semiotic nature of the sign are based on the drift of the signifier from the signified, which leads to mythologema and – in the final analysis – to simulacra .

Key words: sign; signifier; signified; word semantic structure ; mythologema; simulacra; prototype script; pragmatic context .

При естественных условиях функционирования билатеральный характер языковых знаков приводит к тому, что означающее и означаемое относительно автономны. Такая автономность есть естественное следствие, вытекающее из факта двойного членения, а также из двух существенных свойств знаков: произвольности связи между означающим и означаемым знака и асимметричности этой связи, что приводит к явлениям омонимии и синонимии. При этом тождество знака сохраняется, так как различного рода трансформации не нарушают индивидуального .

При особых условиях происходит смещение означаемого от означающего, что приводит к появлению мифологемы [Каплуненко, 1992]. Мифологема является по сути сложным знаком, так как означающее в нем есть знак в знаке, оно является одновременно и смыслом на уровне языка, и формой на уровне мифа [Барт, 1994]. Как целостная совокупность языковых знаков смысл мифа имеет собственную значимость, он является частью некоторого события, в нем есть готовое значение, которое было бы достаточным, если бы миф не «похитил» его и не опустошил основное значение, подменив совершенно иным, качественно новым явлением – мифологемой [Барт, 1994]. В некоторых случаях связь между означающим и означаемым условна и легко разрывается в контексте. В этом случае, можно говорить о симулякре, представляющем собой «пустую форму, которая безразлично натягивается на любые новые конфигурации» [Бодрийяр], по сути являющиеся симулятивной референцией .

Объектом настоящего исследования является лексема responsibility и особенности изменения связи между ее означающим и означаемым в процессе знаковой девальвации .

Главной темой большинства статей и журналистских очерков в настоящее время является освещение проблем, связанных с наступившим финансовым кризисом в большинстве стран .

Предпринимаются попытки найти объяснение сложившейся критической ситуации в мировой сфере экономики и финансов, а так же предлагаются пути выхода .

Представляется, что данный период можно обозначить как время культуры «начало финансового кризиса», которое мы понимаем, вслед за У. В. Смирновой, как «структуру семиозиса, отличающую соответствующий период времени с точки зрения общей интенциональности социума и его ментальности» [Смирнова, 2008: 13] .

Анализ статей американских и британских изданий позволил нам рассматривать условное начало данного периода от речи премьер – министра Великобритании Гордона Брауна 27 сентября 2009 г. на Генеральной Ассамблее ООН. Особо значимой – и это подтверждается прежде всего частотностью ее употребления – является лексема responsibility, что делает ее приоритетным знаком времени культуры «начало финансового кризиса» .

Начнем с лингвистического анализа лексико-семантической структуры responsibility .

Вслед за И. В. Арнольд, мы рассматриваем семантическую структуру слова как «упорядоченное множество взаимосвязанных элементов, образующее некоторую обобщенную модель, в которой лексико-семантические варианты противопоставлены друг другу и характеризуются относительно друг друга» [Арнольд, 1966, с. 15]. Сравнительный анализ основных вариантов позволяет выделить в совокупной семантике слова как собственно семантическую долю, обращенную к миру референтов, так и прагматическую долю, предписывающую адекватное употребление слова в определенном типе прагматического контекста с его основными параметрами [Заботкина, 1989]. Очевидно, семантическая доля включает основные признаки обозначаемого объекта и представляет собой ядро, или сигнификат лексемы. Для выявления существенных признаков responsibility необходимо сравнение ее основных лексикосемантических вариантов.

В словаре The Oxford English Dictionary (OED) даются следующие дефиниции слова responsibility:

1. the state or fact of being responsible; a charge, trust, or duty, for which one is responsible;

ability to answer in payment (OED) .

Анализ основных словарных дефиниций и иллюстративных контекстов позволил сформулировать следующий сценарий, определяющий содержание лексемы:

Responsibility is A, when B takes obligation to C for D, где А обозначает ситуацию, в которой человек или группа людей B берет на себя обязательства выполнить D по отношению к реальному или потенциальному С .

Данный сценарий определяет семантический инвариант лексемы responsibility, или собственно ее сигнификат, который эксплицитно или имплицитно присутствуют в любом из лексико – семантических вариантов и выявляется путем анализа окружающего контекста с целью обнаружения совпадения семантических компонентов на основе наличия синонимов, перефраз и других лингвистических средств .

Инвариант лексемы вместе с лексико – семантическими вариантами составляет семантическую сеть, т.е. структуру, в которой элементы связаны различными отношениями [Кронгауз, 2005]. Инвариант не содержит оценочного компонента, ибо оценка – весьма изменчивая, «плавающая» характеристика значения, в большей степени зависящая от контекста. Аксиологический потенциал лексемы проявляется в коннотациях, которые мы, вслед за Апресяном, определяем как «несущественные, но устойчивые признаки выражаемого ею (лексемою) понятия, которые воплощают принятую в данном коллективе оценку соответствующего предмета или факта действительности» [Апресян, 1995: 67]. В основе оценки лежат ценности, представляющие собой «наиболее фундаментальныe характеристики культуры, высшие ориентиры поведения» [Карасик, 1996: 3]. Если обратиться к слову responsibility, то очевидно, что оно выражает одну из основных ценностей как американцев, так и всего человечества в целом. Следовательно, культурный контекст (контекст ситуации по Б.

Малиновскому) [Малиновский, 1998] лексемы responsibility можно представить следующим образом:

There is some moral or ethical order (value) to which a person (people) is/are responding trying to be responsible .

Таким образом, в семантической структуре слова responsibility присутствует оценочность, равно как и эмотивность, которые являются средствами достижения экспрессивности данного языкового знака .

Следует также отметить, что инвариант лексемы не несет и прагматической нагрузки .

Лексико-семантические варианты приобретают ее в определенных коммуникативнопрагматических контекстах. Пользователь (адресант/реципиент) осуществляет выбор и употребление определенных языковых средств в соответствии с параметрами контекста с целью оказать определенное воздействие. Слова абстрактной лексики обладают довольно размытым экстенсионалом, т.е. могут иметь множество денотатов, следовательно, требуют расшифровки в контексте употребления .

Рассмотрим примеры употребления лексико-семантических вариантов responsibility в различных контекстах .

In the New America, you will be rewarded if you make poor financial decisions; not because Washington or the banks care for you, but because they are looking out for their own interests. It's all about helping the wealthy elite become richer and more powerful. This selective socialism must stop. Homeowners who cannot pay their mortgage must suffer the consequences. And those industries «too big to fail» should be nationalized. Otherwise, they will continue to take excessive risks and act irresponsibly, knowing they'll receive bailouts whenever they screw up. Treasury Secretary Paulson has ensured America's bailout buffet to be alive and well (marketoracle.co.uk) .

В приведенном примере лексема irresponsibly употребляется в своей истинной семантической функции, так как в прагматическом контексте семантический компонент, а именно словосочетание excessive risks, достаточно последовательно согласуется с семантическими компонентами, обнаруживаемыми в структуре лексемы. Анализируя синонимическиe ряды, приводимые в словаре A Dictionary of Synonyms and Antonyms (DSA), лексемы irresponsible – thoughtless, untrustworthy, unsafe(DSA) и лексемы risky – dangerous, unsafe (DSA), обнаруживается совпадение семантической информации, содержащейся в прототипических сценариях данных лексем, – unsafe .

Таким образом, в приведенном высказывании лексема irresponsible является полноценным знаком, ибо не наблюдаются признаки внутризнакового смещения. Определенная в словарных описаниях связь означаемого с означающим устойчиво присутствует в высказывании благодаря семантическому согласованию содержания лексемы с семантическими параметрами контекста .

Во второй части высказывания автор вновь обращается к лексеме irresponsible, однако в данном случае дается характеристика поведению домовладельцев .

…a new «Great Depression» has already commenced. Americans need real solutions from intelligent ethical leaders, not a continued gravy train for crooked bankers and irresponsible homeowners off the backs of hard-working taxpayers (marketoracle.co.uk) .

Данное высказывание не содержит такого аргументативного контекста, как excessive risks, который раскрывал бы содержание лексемы irresponsible, поэтому вопрос о стандартном согласовании означающего и означаемого остается открытым. Далее, во второй части высказывания, появляется прозрачный сценарий лексемы responsibility .

The problem is that the most financially responsible segment of America – those who bought homes within their means and others who borrowed money from friends, relatives and even their 401(k) plans to get through this mess – will be punished for honoring their financial commitments .

Let me be crystal clear. It is complete bull to deny responsible homeowners the same refinancing opportunities provided to irresponsible homeowners. I certainly don't plan on taking this lying down, nor should you (marketoracle.co.uk) .

В данном случае лексема responsibility раскрывается в полном соответствии с прототипическим сценарием. Рассматривая положение, что В1 – responsible, а В2 – irresponsible в качестве тезиса данного высказывания, можно выделить словосочетание honor their financial commitments, в контексте которого конкретизируется семантическое противопоставление B1 и B2. В словаре Macmillan English Dictionary (MED) дается следующее определение словосочетания honor one’s commitment – do what you promised to do or what is your duty to do (MED) .

Очевидно, что в аргументативной части высказывания есть контекст интерпретации, обусловленный полной знаковой ситуацией, построенной вокруг responsibility .

Иные отношения между означающим и означаемым в следующем примере:

Gordon Brown : «This has been an era of global prosperity. It has also been an era of global turbulence and where there has been irresponsibility we must now say clearly that the age of irresponsibility is over…We must now build a new global financial order founded on transparency not opacity, rewarding success not excess, responsibility not impunity and which is global not national» (timesonline.co.uk) .

Рассмотрим цепочку оппозиций transparency/opacity, success/excess, responsibility/impunity. Слова transparency/opacity антонимичны, что видно из анализа их дефиниций: transparency – a state or quality of being easily understood, clear (OALD);opacity – the quality of being not clear, difficult to understand ((OALD). Очевидно, данные лексемы противопоставлены на основе одного ключевого признака, содержащегося в сигнификатах, а именно being clear. Во втором случае, сложно выделить общий семантический компонент, однако исходя из анализа дефиниций слов success – the achievement of a desired aim (OALD) и excess

– more than a reasonable or moderate degree or amount of smth, extreme (OALD), можно сказать, что в основе противопоставления лежит степень достижения, выполнения desired/extreme. Другими словами, они соотносятся с одним и тем же объектом действительности, но обладают противоположной аксиологической направленностью. Иными словами, несколько означающих имеют одно означаемое. При этом тождество знака сохраняется, так как различного рода трансформации не нарушают индивидуального, чего нельзя сказать о словах responsibility/impunity, чьи семантические структуры различаются по содержанию и соответственно имеют разные денотаты. Сигнификат лексемы impunity можно определить как freedom from punishment or injury (MED), в то время как irresponsibility соотноситься с моральными и этическими ценностями, факт несоответствия которым не подтверждается контекстом ситуации, а предлагается как данность, не требующая доказательств. То есть, по сути, происходит замена означаемого мифологическим конструктом, не имеющим аналогов в реальной действительности. Следовательно, responsibility является мифологемой, семантика которой не выводима из контекста .

Перейдем к следующему примеру, в котором наблюдается смещение сторон знака относительно друг друга:

Not only is it bad enough that the US has «exported» its toxic financial crisis around the globe who needs such friends? - but Washington still seems not to get it. Free markets are one thing, lack of regulation another, but in the midst of what everyone describes as the worst financial crisis since the Depression, irresponsibility still reins in America .

Начальная часть высказывания обязана задавать контекст интерпретации целевой лексемы irresponsibility, по сути являясь тезисом высказывания. Однако окружающий контекст не содержит фактообразующей информации, которая могла бы снять энтропию данного знака .

Иначе говоря, неясно, какой смысл намечен к реализации – а следовательно, в какое актуальное соотношение вступают стороны знака. Вопрос о соотношении означающего и означаемого вновь остается открытым .

Writing in The Nation, Naomi Klein explains: «The more details emerge, the clearer it becomes that Washington's handling of the Wall Street bailout is not merely incompetent. It is borderline criminal… According to the Washington Post, more than a dozen tax attorneys agree that "Treasury had no authority to issue the [tax change] notice.»

Во второй части примера появляются слова, семантика которых как нельзя лучше укладывается в прототипический сценарий irresponsibility и соответствует культурному контексту лексемы. Словарь Oxford Advanced Learner’s Dictionary (OALD) дает следующее определение ключевых семантических компонентов иллюстративного контекста: incompetent – not having or showing the necessary skills or qualities to do smth, to fulfill ones duty (OALD); criminal

– relating to illegal acts, morally wrong (OALD) .

В данном случае появляется очень прозрачный контекст irresponsibility, исходя из которого данная лексема будет интерпретироваться по наличию в ее семантике отрицания: безответственность – неспособность выполнения В обязательств D по отношению к С, а также возможное несоответствие моральным нормам, установленным ранее .

Однако, совершенно иная картина наблюдается в третьей части высказывания:

Of equally dubious legality are the equity deals Treasury has negotiated with many of the country's banks. According to Congressman Barney Frank, one of the architects of the legislation that enables the deals, «Any use of these funds for any purpose other than lending--for bonuses, for severance pay, for dividends, for acquisitions of other institutions, etc.--is a violation of the act.»

Yet this is exactly how the funds are being used. Then there is the nearly $2 trillion the Federal Reserve has handed out in emergency loans. Incredibly, the Fed will not reveal which corporations have received these loans or what it has accepted as collateral. Bloomberg News believes that this secrecy violates the law and has filed a federal suit demanding full disclosure .

В качестве ключевых слов можно выделить authority, dubious legality, violation of the act, violate the law, file a federal suit. Особенностью этих слов является наличие в их дефинициях общего семантического компонента law/order: аuthority – the power to give orders and make others obey (OALD); legality – state of being legal (based on or concerned with the law) (OALD);

violation – an action, that is in opposition to a law agreement(MED); suit – a claim or complaint that someone makes in a court of law (MED) .

На первый взгляд, сценарий, построенный на основе данных слов, раскрывает ситуацию, близкую к прототипической для irresponsibility, однако наличие слов deals, funds, severance pays, dividents, etc показывает, что в данном случае идет речь о криминальных действиях лица или группы лиц, не выполнивших конкретных финансовых, а не этических или моральных обязательств, и подлежащих преследованию в рамках закона, что не совпадает с семантикой лексемы irresponsibility. Следовательно, irresponsibility в данном примере является мифологемой, связь между означающим и означаемым которой условна и базируется на смутных, нечетких ассоциациях .

В данном случае можно говорить об одном из характерных условий употребления мифологем, а именно о нарушении Принципа Кооперации. Г. П. Грайс в свое время отмечал, что «коммуникативный вклад …должен быть таким, какого требует совместно принятое направление коммуникации» [Грайс, 1985, с. 222]. При употреблении мифологемы наблюдается нарушение одного из основных постулатов, а именно постулата Качества в силу особенностей данного языкового явления. Согласно постулату Качества любое высказывание должно быть истинным. Референция имени связана с истинностью оценки высказывания, поэтому денотат высказывания – его истинностная оценка. В случае употребления мифологемы эффективность ее воздействия связана с заранее заданной истинностью, поэтому ее следует оценивать не по ее истинности, а по удачности. Миф не просто повествует, но и предлагает критерии отбора, создавая идеальные условия симуляции: ответ подсказывается вопросом, интерпретация высказывания уже заложена в нем самом, заранее моделируется им. Мифологема не претендует на то, чтобы ее принимали на веру, она стремится заставить верить, [Бодрийяр], и довольно успешно, так как ни позитивный опыт, ни рациональный транцензус не содержат соответствующих понятий [Словарь по философии]. Поэтому, мифологемы так успешно используются в качестве средств речевого воздействия, и только опытный интерпретатор способен разоблачить миф .

Чаще всего, попытки демифологизации responsibility наблюдаются в высказываниях антагонистов, представителей оппозиции, заинтересованных в том, что бы реципиент высказывания обнаружил несоответствие контекста интерпретации прототипическому сценарию лексемы, а следовательно, стало бы очевидно нарушение связи между означающим и означаемым, как в следующем примере:

George Osborne, the shadow chancellor, said: «Gordon Brown has now accurately described his time in office as the 'age of irresponsibility'…For ten years he presided over a debt fuelled boom and failed to call time on debt. The age of irresponsibility has now become the age of hypocrisy.»

(thescotsman.scotsman.com) В данном высказывании Джорж Осборн прямо указывает на симуляционный характер лексемы irresponsibility, заменяя ее лексемой hypocrisy, анализ синонимического ряда которой раскрывает суть этой замены: hypocrisy – insincerity, something simulated (DSA). По сути, автор дает понять, что основной чертой данного времени культуры является тенденция не называть вещи своими именами, а прибегать к помощи средств преднамеренной неопределенности. Так как связь между означаемым и означающим условна, она легко разрывается в контексте и означающее смещается в сторону другого означаемого, в результате чего данный знак не верифицируется на уровне референции, то есть его нельзя соотнести с реальными действиями, к которым он отсылает. Следовательно, в данном случае происходит разоблачение симулякра .

Выбор средств преднамеренной неопределенности обусловлен не стремлением сообщить что – то новое, а интенцией говорящего оказать определенное воздействие на адресата, используя нуменозный, т.е. зачаровывающий характер означаемого [Юнг К.-Г., 1994], так как семантика мифологем имеет круговую организацию. Взаимодействие означаемого и означающего происходит в некоем цельном и неделимом образе, в котором нельзя разделить сущности. Такая круговая организация не позволяет произвести сверку означающего и означаемого, вследствие чего происходит «холостое» вращение смысла. По этой причине миф труднее разоблачить, чем симулякр, в котором разрыв означающего и означаемого уже не маскируется .

Библиографический список

1. Апресян, Ю. Д. Коннотации как часть прагматики слова [Текст] / Ю. Д. Апресян. – М.: Школа «Языки русской культуры», 1995. – 766 с .

2. Арноль,д И. В. Семантическая структура слова в современном английском языке и методика ее исследования: на материале имени существительного [Текст] / И. В. Арнольд// Монография. – Л.: Просвещение, 1966 .

3. Барт, Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика [Текст] / Р. Барт. – М.: Изд. группа "Прогресс", "Универс", 1994. – С. 72-130 .

4. Бодрийяр, Ж. Прозрачность зла [Электронный ресурс] / Ж. Бодрийяр. – Режим доступа :

http://www.filosof.historic.ru .

5. Грайс, Г. П. Логика и речевое общение [Текст] / Г. П. Грайс // Новое в зарубежной лингвистике. – М., 1985 .

– Вып. 16. – С. 217 – 237 .

Заботкина, В.И. Новая лексика современного английского языка [Текст] / В.И. Заботкина. – М.: Высшая 6 .

школа, 1989 – 84с .

7. Каплуненко, А. М. Историко – функциональный аспект идиоматики (на материале фразеологии англ. языка) [Текст] : дис. … д-ра филол. наук / А. М. Каплуненко:. – М.: МГЛУ, 1992. – 351 с .

Карасик, В.И. Культурные доминанты в языке [Текст] / В.И. Карасик // Языковая личность: культурные 8 .

концепты: Сб. науч. тр. Волгоград – Архангельск: Перемена, 1996. – С. 3–16 .

9. Кронгауз, М. А. Семантика [Текст] / М. А. Кронгауз. – 2-е изд. – М.: Академия, 2005. – 352 с .

10. Малиновский, Б. Магия, наука и религия [Текст] / Б. Малиновский. – М. : Рефл-бук, 1998. – 296 с .

Словарь по философии [Электронный ресурс]. – www.philosophy.msk.su/slovar .

11 .

12. Смирнова, У. В. Опыт лингвосемиотического анализа симулякра в контексте времени культуры (на материале англо – американского массмедийного дискурса) [Текст] : автореф. дис. …канд. филол. наук:

10.02.04 / У. В. Смирнова. – Иркутск, 2008. – 21 с .

13. Юнг К.-Г. Психология бессознательного [Текст] / К.-Г. Юнг. – М.,1994. – C. 103-114, 240-244, 246-249 .

Список источников примеров

1. http://www.thescotsman.scotsman.com

2. http://www.timesonline.co.uk

3. http://www.marketoracle.co.uk

4. http://www.thenation.com

5. DSA – A Dictionary of Synonyms and Antonyms [Text]. – London: Oxford University Press, 2005 .

6. MED – Macmillan English Dictionary [Text]. – London: Bloomsbury Publishing, 2006 .

7. OALD – Oxford Advanced Learner’s Dictionary [Text]. – London: Oxford University Press, 1998 .

8. OED – The Oxford English Dictionary [Text]. – London : Oxford University Press, 1933, vol. 8 .

УДК 821.111 ББК 83.07

–  –  –

К ВОПРОСУ О ЯЗЫКОВОЙ ПОЛИТИКЕ ТОТАЛИТАРНЫХ ГОСУДАРСТВ

Данная статья рассматривает основные направления языковой политики тоталитарных государств как одну из составляющих «тоталитарной» лингвистики, обладающей, подобно тоталитарному государству, набором определенных признаков. На основании сравнительного анализа языковой политики тоталитарных Италии, Испании, КНР, Германии выдвигается гипотеза о наличии двух этапов этой политики, их закономерностях и содержании .

Ключевые слова: тоталитаризм; тоталитарное государство; «тоталитарная»

лингвистика; национальный язык; диалект; лингвицид .

–  –  –

This article deals with the main trends in the language policy of totalitarian states as one of the basic elements of « totalitarian» linguistics, which, like a totalitarian state, includes certain features. A hypothesis based on a comparative analysis of the language policy in totalitarian Italy, Germany, Spain and China is formed about appropriates of two periods of this policy and their contents .

Key words: totalitarianism; «totalitarian» linguistics; national language; dialect; linguicide .

В конце 90-х гг. в нашей стране были сняты идеологические запреты, после чего резко возрос интерес к такому политическому и историческому явлению, как тоталитаризм, изучению которого посвящено значительное количество трудов в области политологии, истории, социологии. Дискуссии по этому вопросу продолжаются по сей день и связаны, прежде всего, с природой и содержанием общественно-политического устройства государства тоталитарного типа. По мнению ведущих исследователей [Поппер, 1992; Арон, 1993; Арендт, 1996;

Friedrich, Brzezinski, 1965], тоталитарным можно считать государство, обладающее определенным набором признаков, число которых варьируется в соответствии с научными взглядами ученых. Однако основополагающими рассматриваются такие факторы, как наличие одной официальной идеологии и однопартийной системы, монополия на средства массовой информации и средства вооружения, террористический полицейский контроль и управление экономикой. Перечисленные факторы позволяют современным историографам отнести к тоталитарным обществам следующие политические режимы ХХ века: фашистская Италия Б.Муссолини, нацистская Германия А.Гитлера, Советский Союз под руководством И.В.Сталина, режим генерала Ф. Франко в Испании, Китай периода правления Мао Цзэдуна, Албания времен правления Э. Ходжи и другие [Сердюк, 2001; Jesse 1996] .

Для лингвистов важным представляется вопрос о положении и роли языка в тоталитарном государстве. В отношении языковой политики, развивающейся в условиях тоталитарного государства, считаем возможным и оправданным использовать определение «тоталитарная»

лингвистика. Данный термин вписывается в имеющуюся парадигму: «тоталитарный язык», «тоталитарная эпоха», «тоталитарный дискурс» и др. Предлагаемый нами термин «тоталитарная» лингвистика включает лингвистические направления, школы и учения, которые активно занимались данной проблемой при указанных выше режимах. Предварительный сравнительный анализ развития языкознания в тоталитарных Германии, Италии, Советском Союзе позволяет предположить, что подобно тоталитарному государству, обладающему определенным набором характерных признаков, «тоталитарная» лингвистика развивается в аналогичных условиях. Гипотетически можно предположить, что такая лингвистика обладает и набором характерных, специфических признаков, что проявляется в ее тематике и методах исследования [Костева, 2008] .

Главный принцип тоталитарного режима – наличие одной официальной идеологии, которая существует прежде всего в языке и посредством которого она внедряется в сознание и функционирует в обществе [Купина, 1995, с. 7]. Официальная идеология воздействует на общество через языковую политику, под которой в современной лингвистике понимается «совокупность идеологических принципов и практических мероприятий по решению языковых проблем в социуме, в государстве. Идеология связана с сознательным воздействием на язык, его функционирование и развитие» [Дешириев, 2002, с. 616] .

При обращении к истории тоталитарных государств мы выделили определенные закономерности их языковой политики. В большинстве вышеуказанных государств представлено много наций и народностей, использующих свои определенные национальные языки и/или диалекты, а также национальные языки в форме совокупных диалектов, находящихся на период становления тоталитарного государства на различных ступенях развития. Так, по результатам Всероссийской переписи населения 1926 года в России насчитывалось более 177 национальностей [Всесоюзная перепись населения, 1926]. А в Китае таковых было более 70 [Москалев, 1981] .

В такой многоязычной ситуации перед государственными структурами и перед лингвистами, осуществляющими языковую политику, встает вопрос как о функционировании и взаимоотношении национальных языков, так и о языке межнационального общения .

Изученные нами материалы соответствующих исследований и документов того периода позволяют утверждать, что языковая политика тоталитарных государств претерпевает два совершенно отличных друг от друга этапа развития .

На первом этапе проводится политика всяческой поддержки и развития национальных языков и диалектов. Основополагающим становится лозунг равенства всех наций и языков. В школах ведется обучение на национальных языках, создаются и плодотворно работают издательства национальной литературы. В рамках языкового строительства осуществляется большая работа по созданию письменности для бесписьменных народов .

Примечательно, что лидеры тоталитарных государств во многом копировали и брали на вооружение опыт друг друга. В частности Советский Союз, по мнению китайских филологов, стал классическим образцом в решении проблемы письменности в китайском многонациональном государстве [Москалев, 1981, с. 76]. Руководители тоталитарных государств принимали непосредственное участие в работе по проведению этой политики. Так, общеизвестно, что И.В. Сталин будучи наркомом по делам национальностей проводил в жизнь идею о максимальном развитии наций и языков [Алпатов, 1994], при этом высказывался против «преимущества русской культуры» и «неизбежности победы более высокой русской культуры над культурами более отсталых народов», рассматривая такие положения как «попытку закрепить господство великорусской национальности» [Сталин, 1953, с. 271]. В свою очередь лидер КНР Мао Дзедун принимал непосредственное участие в реформе китайской письменности и создания алфавита, стоял за упрощение китайской иероглифики [Москалев, 1981] .

Лидер итальянских фашистов Б.Муссолини (до 1931 года) проводил политику относительного благоприятствования диалектам наряду с «итальянизацией языка» [Klein, 1986], не препятствовал появлению сборников диалектальных песен. Такие произведения носили явно пропагандистский характер, например, «Дуче и фашизм в песнях на диалекте» (Il Duce et il fascismo nei canti dialettali). А использование инвективной лексики типа фразы me ne frego (меня это не колышет), от глагола fregarsene, что означает плевать, чихать, относиться наплевательски к кому-либо, чему-либо [Новый большой итальянско-русский словарь, 2005, с. 434], способствовало росту популярности Дуче среди народных масс .

Для обучения итальянскому языку в школах на начальной ступени обучения активно использовался метод преподавания «от диалекта к языку» (Dal dialetta alla lingua), разработанный Джузеппе Ломбардо Радичем [Language planning, 2008, с. 303]. Суть его заключалась в использовании языковой компетенции родного «языка» учащегося как основы для изучения итальянского литературного языка. Обучение должно было осуществляться постепенно, переходя от текстов на диалекте к текстам на итальянском языке, включая их перевод, анализ орфографических ошибок, возникавших в результате интерференции .

Со сменой политического и экономического курса происходит смена языковой политики .

Под благовидным предлогом о якобы начавшемся процессе стирания национальных и языковых различий (СССР, Китай в 1957–1965 гг.), наличии «внешней угрозы» и связанной с ней необходимостью национального единения (Албания), выдвижением лозунга «национальное единство – языковое единство» (una nazione –una lingua) (Италия) правительственные круги отказываются от прежних концепций и установок, начинают политику языковой ассимиляции населения .

Нельзя сбрасывать со счетов и объективные факторы: недостаточное развитие многих языков и потребность во взаимопонимании и др. [Алпатов, 1997, с. 43]. Интересна точка зрения некоторых зарубежных лингвистов, которые считают отказ СССР от языковой политики, направленной на развитие национальных языков, следствием переосмысления и возвращения Сталина к идее Н.Я. Марра о предстоящем переходе на единый всемирный язык [Алпатов, 1997] .

Основным содержанием языковой политики на втором этапе становится введение государственного языка, в качестве которого выдвигается либо язык одной, как правило, наиболее развитой нации (в терминологии того времени), как это было в случае сталинского режима, (насильственная русификация) [Алпатов, 1997, с. 85], либо язык по выбору правящих кругов. В Албании был унифицирован албанский литературный язык на базе южного наречия тосков: такой выбор объяснялся не объективными историческими, политическими или экономическими предпосылками, а южным происхождением большинства коммунистических лидеров [Nehring, 2002]. До этого албанская литература развивалась в двух диалектных формах – в южном варианте (тоскский диалект) и северном (гегский диалект). Начиная со второй половины 40-х гг., южная норма стала заметно преобладать [Десницкая, 1968, с. 33] .

Унификация литературного языка на основе диалекта тосков до сих пор вызывает критику на Балканах, так как самые старые албанские тексты написаны по-гегски .

В отношении национальных языков или диалектов проводится совершенно иная политика. В Китае, например, под прикрытием лозунга о постепенном сужении национального вопроса, вплоть до его исчезновения, постепенно происходит сближение языков и письменностей, переходящее в «единообразность», ведущим показателем «развития» национальных языков стало их уподобление китайскому языку [Москалев, 1992] .

Русификация в СССР проявлялась не только в использовании кириллицы при создании алфавитов для бесписьменных языков, но и в установлении нормы литературных языков .

Так, в 30-е гг. при создании учебных грамматик для народов СССР широко использовался метод, получивший впоследствии определение «шапирографии» (по фамилии автора учебника грамматики русского языка А.Б. Шапиро). Смысл этого метода заключался в механическом перенесении явлений русской грамматики на грамматику другого языка с минимальными коррективами вроде исключения категории там, где ее нет. В среде многих советских филологов господствовали представления о том, что язык тем совершеннее, чем больше его грамматика похожа на грамматику русского языка [Алпатов, 1994] .

В фашистской Италии вопрос о едином государственном языке требовал решения еще до установления фашизма. Несмотря на наличие литературного итальянского языка, сложившегося на основе флорентийского диалекта [Алисова, 1973], языком народа были диалекты, подкрепленные итальянизированным жаргоном, представляющим собой механически переведенный диалект [Касаткин, 1976]. Языковая ситуация раздробленной в тот момент стране соседствовала с массовой неграмотностью населения. Правительством Б. Муссолини были предприняты все меры по борьбе с этими явлениями, в том числе введение бесплатного школьного образования на литературном итальянском языке. После 1934 года диалект был исключен из школьной программы, методических и дидактических пособий. Занятиям по итальянскому языку отводилась большая часть учебного плана. Показательным в этом плане обострения проблемы взаимоотношения диалекта и национального языка является письмо Муссолини министру образования Боттаи [Нестерова, 2008], где вопрос распространения единого национального итальянского языка в широких массах, а вместе с ним и духа новой Италии становится одной из главных государственных задач .

Языковой вопрос переходит в политическую сферу. Обязательным условием вступления в Национальную фашистскую партию (Partito Nazionale Fascista; PNF) было владение итальянским литературным языком и его использование во всех областях жизни. Помимо этого, большая роль отводилась радио, программы которого транслировались только на итальянском языке. Специально для Государственного комитета радиовещания была упорядочена официальная норма произношения, закрепленная в Справочнике по произношению и орфографии (Prontuario di pronunzia e di ortografia) Д. Бертони и Ф. Уголини [Bertoni, Ugolini, 1939], проводивших в жизнь идею Муссолини о том, что Рим, ставший политическим и идейным центром государства, должен стать центром унификации итальянского языка .

Вполне возможно, что одной из причин была попытка уподобить Италию фашистской Германии, где проблема общего языка не стояла так остро, так как был общий немецкий язык (Hochdeutsch), обслуживающий общегосударственные нужды. В связи с этим исследователи затрудняются в однозначной оценке языковой политики фашизма в отношении диалектов .

Таким образом, государство сыграло свою роль в усилении итальянского литературного языка и отступлении от диалектов .

Репрессивный характер тоталитарного режима проявляется прежде всего в принудительных, порой жестких и даже карательных мерах. Так, франкистский режим Испании запретил в Каталонии использовать каталонский язык даже в повседневном общении, когда на родном для восьми миллионов каталонцев языке люди говорили с опаской в семейном кругу [Miley, 2006]. Жесткой дискриминации были подвергнуты языки басков и галисийцев [Аршба, 2001]. А в Италии в 1931 году вступил в силу запрет об использовании в печатной продукции диалектов и любых «диалектных» продуктов (produzione dialettele) [Klein, 1986, с. 52]. Так, было запрещено публиковать отзывы и рецензии на сборники диалектальной поэзии, прозы, спектакли диалектального театра .

В СССР важные меры по активному внедрению русского языка во все сферы языковой жизни принимались специальными государственными декретами, постановлениями и указами, наиболее значимым из которых было Постановление ЦК ВКП (б) и Совета Народных Комиссаров от 13 марта 1938 года «Об обязательном изучении русского языка в школах национальных республик и областей» [Постановление СНК СССР и ЦК ВКП (б), 1938], согласно которому обучение на русском языке осуществлялось на территории РСФСР с 1 класса, а в других республиках с 3 класса. В связи с этим активизировалось создание учебной и методической литературы на русском языке, закрывались национальные школы .

В этот же период в китайской языковой политике наблюдался «языковой геноцид», или «лингвицид» (linguistic genocide, linguicide) [Нерознак, 1996]. Закрытию подвергались национальные школы, планомерно уничтожалась национальная литература. В некоторых районах во времена культурной революции сжигались книги на национальных языках, физическим наказаниям подвергались ученики, говорившие на своем национальном языке или диалекте .

Дискриминации подвергались и малочисленные языки. В Китае была свернута работа по созданию письменности для бесписьменных народов. Некоторым малочисленным народностям было рекомендовано выбрать наиболее подходящую письменность другой национальности .

В СССР миноритарные языки, особенно за пределами РСФСР, вытеснялись не только русским языком, но и более крупными, региональными, а особенно языками титульных наций союзных республик, например, узбекским, украинским и т.д. [Исаев, 2003, с. 147] .

Лингвисты, занимающиеся политической лингвистикой или лингвистикой определенного тоталитарного периода, склонны рассматривать первый этап языковой политики как фактор закрепления позиций тоталитарного режима, а второй этап – как следствие осознания сделанной ошибки [Касаткин, 1976]. Но, на наш взгляд, оба этапа являются закономерными в языковой политике тоталитарных государств. Анализ показал, что в упомянутых выше странах узурпация и централизация власти в руках отдельной личности или группировки происходит постепенно, с привлечением на свою сторону как можно большего количества населения для получения массовой поддержки режима, для распространения идеологии. Таким образом, политику поддержки и развития национальных языков можно рассматривать как часть агитационно-пропагандистской работы. Еще в 30-е гг. И.В.Сталин сделал вывод о том, что развитие национальных языков является определенным этапом на пути перехода к русскому языку, что необходимо для усвоения коммунистических идей [Алпатов, 1994]. Утвердившись, тоталитарная власть приступает к осуществлению своих целей и задач, в том числе и в языковых направлениях. В многонациональных странах отсутствие единого языка представляет серьезную помеху для контроля всех сфер человеческой жизни, ведет к дезинтеграции населения, что не способствует усилению власти и укреплению тоталитарного режима .

Вследствие этого возникает объективная необходимость второго этапа языковой политики, идущего параллельно с централизацией политической власти и экономики .

Библиографический список

1. Алисова, Т.Б. Итальянский литературный язык [Текст] / Т.Б.Алисова // Большая Советская энциклопедия. – М. : Советская энциклопедия, 1973. – Том 11. – С. 52 .

2. Алпатов, В.М. Общественные сознание и языковая политика в СССР (20–40-е гг.) [Текст] /В.М.Алпатов // Язык в контексте общественного развития. – М. : ИЯ РАН, 1994. – С. 29–46 .

3. Алпатов, В.М. 150 языков и политика, 1917–1997. Социолингвистические проблемы СССР и постсоветского пространства [Текст] / В.М.Алпатов. – М. : ИВ РАН, 1997 .

4. Арендт, Х. Истоки тоталитаризма [Текст] /Х. Арендт: пер. с англ. И. В. Борисовой и др. – М. : ЦентрКом, 1996 .

Арон, Р. Демократия и тоталитаризм [Текст] /Р.Арон: пер. с фр. Г.И.Семенова. – М. : Текст, 1993 .

5 .

6. Аршба, О.И. Инструменталистские концепции этничности [Электронный ресурс] /О.И. Аршба //Ломоносовские чтения МГУ 2001. – Режим доступа : http//lib. socio.msu.ru .

7. Всесоюзная перепись населения 1926 года [Электронный ресурс]. – М.: Издание ЦСУ-Союза ССР. 1928-29 .

– Режим доступа : demoscope.ru .

Десницкая, А.В. Албанский язык и его диалекты [Текст]/А.В.Десницкая – Л. : Наука. Ленингр. отд-ние, 8 .

1968 .

9. Дешириев, Ю.Д. Языковая политика [Текст] /Ю.Д.Дешириев// Лингвистический энциклопедический словарь / гл. ред. В.Н.Ярцева. – 2-е изд., доп.. – М. : Большая Российская энциклопедия, 2002 .

Исаев, М.И.Словарь этнолингвистических понятий и терминов [Текст] /М.И. Исаев: – М. : Флинта: Наука, 10 .

2003. – C. 147 .

11. Касаткин, А.А. Очерки истории литературного итальянского языка XVIII–XX вв. [Текст] /А.А.Касаткин. – Л. : Изд-тво Ленингр. ун-та, 1976 .

12. Костева, В.М. «Тоталитарная» лингвистика в современной лингвоисториографии: постановка проблемы [Текст] /В.М. Костева //Вестник МПГУ. – 2008. – №2(27). – С. 52–56 .

Купина, Н.А. Тоталитарный язык: Словарь и речевые реакции [Текст]/Н.А.Купина. – Екатеринбург, Пермь, 13 .

с. ЗУУНИ, 1995 .

14. Москалев, А.А. Политика КНР в национально-языковом вопросе (1949–1978). [Текст] /А.А.Москалев. – М. :

Наука, 1981 .

15. Москалев, А.А. Национально-языковое строительство в КНР (80-годы) [Текст] / А.А.Москалев. – М. : Наука. Главная редакция восточной литературы, 1992 .

16. Нестерова, Т.П. От реформы Джентиле к реформе Боттаи: образовательная политика Италии в 1920-1930-х гг. [Текст] / Т.П.Нестерова //Изв. Уральского гос. университета. – 2008. – № 59. – С. 118–126 .

17. Нерознак, В.П. Языковая реформа(1990-1995) [Текст] /В.П. Нерознак// Вестник Российской академии наук, 1996. – Т. 66. – №1. – С. 3–7 .

18. Об обязательном изучении русского языка в школах национальных республик и областей [Текст] : Постановление СНК СССР и ЦК ВКП (б) от 13 марта 1938 г. № 324 // Народное образование: Основные постановления, приказы и инструкции / сост. А. М. Данев. – М. : Учпедгиз, 1948. – С. 53 .

19. Новый большой итальянско-русский словарь [Текст] / под ред. Г.Ф. Зорько – М. : Русский язык-Медиа, 2005 .

20. Поппер, К. Открытое общество и его враги [Текст]: В 2 т. Т. 1. Чары Платона / К. Поппер: пер. с англ. под общей редакцией В.Н. Садовского. – М. : Феникс, 1992 .

21. Поппер, К. Открытое общество и его враги: В 2 т. Том 2. Открытое общество и его враги. [Текст] / К. Поппер: пер. с англ. под общей редакцией В.Н. Садовского. – М. : Феникс, 1992 .

22. Сердюк, Е.В. Феномен тоталитаризма в оценках зарубежной и отечественной историографии (20–90 гг.) [Текст] / Е.В. Сердюк. – Кемерово, с. Кемеровский ун - т, 2001 .

23. Сталин, И.В. Национальные моменты в партийном и государственном строительстве [Текст] : тез. к XII съезду РКП(б), одобренные ЦК партии / И.В. Сталин // Полное собрание сочинений. – М., 1953. – Т. 5. – С. 271 .

24. Bertoni, G. Prontuario di pronunzia e di ortografia [Теxt] / G. Bertoni., F. Ugolini. – Torino, с. E.I.A.R., 1939. – 3 .

ed .

25. Friedrich, C. Totalitarian dictatorship and autocracy [Теxt] / C. Friedrich, Zb. Brzezinski. – Cambridge (Mass.), с .

Harvard univer. press, 1965 .

26. Jesse, E. Totalitarismus im 20. Jahrhundert. Eine Bilanz der internationalen Forschung [Теxt] / E. Jesse //Bundeszentrale fr politische Bildung. Schriftenreihe. Band 336. – Bonn, 1996 .

27. Klein, G. La politica linguistica del fascismo [Теxt] / G. Klein. – Bologna: Il mulino, 1986 .

28. Language planning and policy in Europe. The Baltic States, Ireland and Italy [Теxt] // Language planning and policy in Europe / еd. by Robert B. Kaplan and Richard B. Baldauf. – Multilingual Matters Ltd., 2008. – V. 3 .

29. Miley, Th. The constitutional politics of language policy in Catalonia, Spain / Th. Miley //Adalahs newsletter. – October. – 2006. – V. 29 .

30. Nehring, G.-D. Albanisch Lexikon der Sprachen des europischen Ostens [Электронный ресурс]/ G.-D. Nehring // Wieser Enzyklopdie des Europischen Ostens, Band 10. – Wieser Verlag, 2002. – Режим доступа : www/ uniklu.ac.at .

УДК 81’22 ББК 81.2 <

–  –  –

ДИФФЕРЕНЦИАЛЬНЫЕ И ЖАНРОВЫЕ ОСОБЕННОСТИ КОМПЬЮТЕРНОГО

ИНТЕРНЕТ-ДИСКУРСА

В рамках данной статьи предпринята попытка представить и проанализировать существующие подходы к определению компьютерного Интернет-дискурса, его признаков и составляющих частей, а также предложить свой собственный подход к его изучению. Суть данного подхода заключается в чёткости формулировки терминов номинации изучаемого объекта, определении его места в структуре близких по тематике объектов, а также выделении жанровых разновидностей объекта с целью создания более целостного и комплексного представления о нём .

Ключевые слова: Интернет; дискурс; жанр; стратегия .

–  –  –

DIFFERENTIAL AND GENRE FEATURES OF COMPUTER INTERNET-DISCOURSE

This article is an attempt to present and analyze existing approaches to defining computer Internet-discourse, its features and constituent parts, as well as to offer an original approach to research of the object. The approach is based on an accurate definition of the object and its place among closely related objects and detecting its genre varieties in order to develop a more holistic and complex concept of computer Internet-discourse .

Key words: Internet; discourse; genre; strategy .

Компьютерный Интернет-дискурс является объектом большого числа исследований, предпринимающихся в последние годы. Новизна и неразработанность данной тематики обусловливает неоднородные подходы к решению многих вопросов. Несогласованность проявляется уже на уровне номинации исследуемого объекта. Так, многими авторами смешиваются не только понятия «коммуникация», «общение» и «дискурс», но и для многих взаимозаменяемыми определениями являются «электронный», «виртуальный», «компьютерный» или «Интернет». Следовательно, многими исследователями для одного и того же объекта употребляются разные номинации .

Отсутствие чёткости в определении объекта является причиной несогласованных подходов и к определению признаков и особенностей компьютерного Интернет-дискурса. Анализируя выделяемые разными исследователями дифференциальные признаки компьютерного Интернет-дискурса, мы столкнулись с рядом проблем. Наиболее распространённой из них является представление о компьютерном Интернет-дискурсе как о сугубо коммуникативном пространстве, недостаточно чёткое представление о жанровом разнообразии компьютерного Интернет-дискурса, из чего вытекает проблема отождествления отдельных специфических жанровых характеристик с общежанровыми признаками компьютерного Интернет-дискурса в целом .

В рамках данной статьи анализируются существующие подходы к определению исследуемого объекта, его признаков и составляющих частей, а также предлагается новый подход к его изучению. Суть данного подхода заключается в чёткости формулировки терминов номинации изучаемого объекта, определении его места в структуре близких по тематике объектов, а также выделении жанровых разновидностей объекта с целью создания более целостного и комплексного представления о нём в рамках когнитивной парадигмы .

Несомненно, первой причиной всей несогласованности подходов является недостаточная разработка терминологического аппарата и, прежде всего, терминов номинации самого объекта исследования. Так, Н.Г. Асмус в своих работах употребляет как тождественные понятия «виртуальная коммуникация», «электронная коммуникация», «виртуальный дискурс», «Интернет-коммуникация» и «компьютерный дискурс», которые понимаются ею как «коммуникативное взаимодействие субъектов, осуществляемое посредством компьютера» [Асмус, 2005, с. 5]. А.Г. Абрамова исследуемый ею объект называет «электронным дискурсом» и определяет его только как «речевое общение на Интернет-сайтах» [Абрамова, 2005, с. 3]. Ф.О .

Смирнов выбирает термин «электронная коммуникация», или «компьютерная коммуникация», которая понимается им как «коммуникативное действие, подразумевающее обмен информацией между людьми посредством компьютера» [Смирнов, 2004, с. 7]. К.В. Овчарова употребляет в своих работах большое количество разнообразных терминов, которые принимаются ею как тождественные понятия: «компьютерно-опосредованное общение», или «компьютерно-медийная коммуникация», «компьютерная форма общения», «компьютерный дискурс», «электронный дискурс», «Интернет-дискурс» [Овчарова, 2008] .

Что же касается конститутивных признаков изучаемого объекта, то здесь разногласия авторов только усиливаются. По мнению Н.Г. Асмус, «отличительными особенностями виртуальной коммуникации являются: диалогичность, особый характер авторства, совмещение категорий автор-читатель, снятие временных и пространственных ограничений, статусное равноправие участников, формирование общей картины мира, неограниченность в выборе языковых средств» [Асмус, 2005, с. 10]. Автор выделяет шесть жанров Интернеткоммуникации (электронная почта, чат, форум, электронная доска, домашняя страница, развлекательные проекты), которые могут быть разделены на исконно сетевые и заимствованные из других сфер общения. Основа исследований Н.Г. Асмус – форум, которому автором присваивается статус жанра. Основными особенностями данного жанра Н.Г. Асмус считает презентацию языковой личности виртуального коммуниканта через «речевую маску», а также атмосферу «виртуального карнавала», который является взаимодействием речевых масок и выражается в создании особого игрового импровизационного стиля общения. С данными положениями можно согласиться относительно форума. Однако Н.Г. Асмус неоднократно переносит признак карнавализации на всё пространство Интернет: «карнавализация виртуального общения может быть объяснена особенностями функционирования человека-текста в новом коммуникативном пространстве» [Асмус, 2005, с. 21], «особенности коммуникативного пространства определяют форму бытования виртуальности – карнавализацию» [Асмус, 2005, с. 22]. Такой подход мы считаем некорректным из-за многообразия жанров компьютерного Интернет-дискурса и невозможности присвоения им признака карнавализации в качестве общежанрового .

А.Г. Абрамова отождествляет понятие электронного дискурса не с компьютерным Интернет-дискурсом вообще, а лишь с одной из его услуг – чатом, которую автор называет жанром. Поэтому такие жанровые особенности чата, как интерактивный характер, осуществление в режиме реального времени, а также многие языковые особенности, А.Г. Абрамова в полной мере присваивает и компьютерному Интернет-дискурсу в целом. При этом упоминаний о существовании каких-либо других жанров компьютерного Интернет-дискурса, кроме чата, А.Г. Абрамовой не осуществляется [Абрамова, 2005] .

Ф.О. Смирнов выделяет следующие особенности компьютерного Интернет-дискурса:

анонимность коммуникации, замещённый характер общения, добровольность и желательность контактов, высокая эмоциональная насыщенность, склонность к девиантному поведению [Смирнов, 2004, с. 8–9]. Данные характеристики опять же можно отнести к определённым услугам компьютерного Интернет-дискурса, но принять их как признаки данного дискурса вообще не представляется возможным. Сам Ф.О. Смирнов выделяет следующие жанры компьютерного Интернет-дискурса: жанры высокой степени интерактивности – чат, ICQ;

жанры средней степени интерактивности – форумы, конференции, блоги; жанры низкой степени интерактивности – электронная почта .

После опубликования работ Е.Н. Галичкиной многие исследователи (Н. Фролов и Н. Моргун, Е. Горошко, К.В. Овчарова, В.А. Михайлов, С. В. Михайлов, Ю.В. Михасюк, Т.Н. Прокопчик и др.) начали придерживаться её подхода к выделению конститутивных признаков компьютерного Интернет-дискурса. Эти признаки, выделенные Е.Н. Галичкиной, сводятся к следующим: 1) электронный сигнал как канал общения; 2) виртуальность, т.е. «общение с неопределенным коллективом, с неизвестными собеседниками»; 3) дистантность, т.е. «разделенность в пространстве и во времени и одновременная синхронность»; 4) опосредованность, так как общение осуществляется с помощью технического средства); 5) высокая степень проницаемости, так как участником компьютерного общения может оказаться любой человек; 6) наличие гипертекста; 7) креолизованность (жанровое смешение) компьютерных текстов; 8) по преимуществу статусное равноправие участников; 9) передача эмоций, мимики, чувств с помощью «смайликов»; 10) комбинация различных типов дискурса; 11) специфическая компьютерная этика [Галичкина, 2001]. Достаточно детальное выделение Е.Н. Галичкиной такого количества признаков, однако, может быть отнесено опять же только к такой услуге дискурсивного Интернет-пространства, как форум, который и являлся предметом изучения автора. Переносить же эти признаки на весь компьютерный дискурс, что пытаются сделать автор и многие её последователи, не представляется возможным .

Изучение работ вышеперечисленных авторов даёт возможность утверждать, что, несмотря на разнообразие номинаций, они имеют один объект исследования. Мы определяем данный объект как «компьютерный Интернет-дискурс» и не считаем это понятие тождественным каким-либо другим определениям, рассмотренным выше. Понятие «компьютерное Интернетобщение» мы также считаем уместным при описании феномена свободного межличностного взаимодействия посредством компьютера в сети Интернет, включающего не только коммуникативный, но также интерактивный и перцептивный аспекты. Термин «компьютерная Интернет-коммуникация» находит своё применение при описании объективно существующих процессов связи посредством компьютера как социальных явлений, включающих вербальные и невербальные средства .

Прежде чем перейти к анализу жанров и признаков компьютерного Интернет-дискурса, необходимо отделить это понятие от понятий «виртуальный дискурс» и «электронный дискурс». В отличие от многих исследователей мы считаем эти понятия неравнозначными по смыслу друг другу и понятию компьютерного дискурса в целом .

Виртуальный дискурс можно ассоциировать как с любой формой опосредованного речевого взаимодействия, в рамках которого неизбежно присутствие большой степени домысливания (например, при прочтении письма), так и с любой когнитивной диалогической деятельностью человека вообще, например, внутренним диалогом с самим собой, диалогом с автором или героями художественного произведения, некоторыми формами невербального общения и т.д. При таком подходе понятие «виртуальный дискурс» является ещё слишком малоисследованным и может представлять собой интерес для специалистов многих направлений психологии, философии, лингвистики. Несомненно одно, а именно то, что это понятие намного шире понятий электронного и компьютерного дискурса. Отметим лишь, что виртуальность действительно является одной из основных характеристик как электронного дискурса вообще, так и компьютерного дискурса в частности .

Электронным дискурсом может быть назван любой из дискурсов посредством электронных средств связи и технологий. Электронный дискурс, таким образом, не отождествляется с дискурсом виртуальным. Электронный дискурс не является также и только компьютерным, ведь любое общение, начиная от общения по высокоскоростным сетям мобильной связи формата 3G, позволяющего реализовывать в таких сетях новые сервисы, в частности видеотелефонию, до общения посредством обычного домофона? может быть названо электронным. Таким образом, «электронный дискурс» определяется, прежде всего, природой тех устройств, которые обеспечивают канал связи посредством взаимодействия электронов с электромагнитными полями, т.е. электронных устройств, количество которых многочисленно и разнообразно. Следовательно, компьютерный дискурс не может отождествляться с дискурсом электронным, хотя электронный сигнал связи является одним из основных признаков компьютерного дискурса .

Компьютерный дискурс, в свою очередь, определяется природой конкретного электронного устройства – компьютера. Однако компьютерный дискурс может осуществляться вне сети Интернет, в локальных сетях, и такое общение будет обладать рядом особенностей, отличающих его от Интернет-дискурса. Следовательно, понятие «компьютерный дискурс» может пониматься двояко. Компьютерный Интернет-дискурс мы понимаем как сложную текстовую структуру, определённую специфической ситуацией вступления в языковой контакт посредством компьютера в сети Интернет как пользователей друг с другом, так и пользователей с текстами и сообщениями любого типа, представленными в дискурсивном Интернетпространстве.

Можно бы было сказать, что дискурсивное Интернет-пространство – это и есть вся совокупность текстов и сообщений, представленных в нём, однако, как нам видится, даже при анализе языковых особенностей этого пространства нужно учитывать большое значение знаковой, но неязыковой, экстралингвистической составляющей этого дискурса:

графических изображений, аудио- и видеонаполненности .

Если учесть, что конститутивными признаками дискурса являются участники, условия, организация, способы и материал общения [Карасик, 2000, с. 7], то разграничение нами виртуального, электронного и компьютерного дискурсов производится на базе, прежде всего, чисто технических отличий способа организации этих дискурсов. Мы считаем, что именно технические особенности играют в нашем случае ведущую роль: они определяют специфические стратегии, развёртывание и членение речевого взаимодействия, дают толчок к формированию особых стилей и жанров этих дискурсов .

Таким образом, сложную структуру отношений виртуального, электронного и компьютерного дискурса можно отобразить в схеме:

ВИРТУАЛЬНЫЙ

ДИСКУРС

–  –  –

ДИСКУРС ДИСКУРСЫ ДРУГИХ

ЭЛЕКТРОННЫХ

КОМПЬЮТЕРНЫЙ МОБИЛЬНОГО

СРЕДСТВ СВЯЗИ

ДИСКУРС ТЕЛЕФОНА

ДИСКУРС

ИНТЕРНЕТ- ЛОКАЛЬНЫХ

ДИСКУРС СЕТЕЙ

Подробно рассмотрев ранее понятия «виртуальный дискурс» и «электронный дискурс», а также опираясь на данную схему, мы считаем возможным утверждать то, что эти понятия не могут отождествляться с компьютерным дискурсом в целом и компьютерным Интернетдискурсом в частности. Несомненным остаётся то, что виртуальность и электронный сигнал связи остаются одними из основных дифференциальных признаков компьютерного Интернет-дискурса .

Для исключения ложного отождествления некоторых частножанровых признаков компьютерного Интернет-дискурса с его общежанровыми дифференциальными признаками обратимся к вопросу жанрового разнообразия этого типа дискурса. Большинство исследователей, как мы уже продемонстрировали, делят компьютерный Интернет-дискурс на жанры по степени интерактивности (т.е. скорости реакции собеседника на сообщение): чат, ICQ, форумы и конференции, блоги, электронную почту [Галичкина, 2001; Смирнов, 2004; Сытникова, 2008; Crystal, 2006] .

Такое представление о жанрах вообще и жанрах компьютерного Интернет-дискурса в частности мы считаем не вполне целостным. В соответствии с данным представлением, Интернет служит только лишь для коммуникации и общения между людьми посредством компьютера. Однако, на наш взгляд, компьютерный Интернет-дискурс имеет одну особенность, которую нельзя не учитывать при его изучении, а именно: дискурс этот имеет место не только между людьми-пользователями Интернета, но и, прежде всего, между пользователем и дискурсивным пространством Интернет, организованным посредством языка и по правилам, диктуемым технологиями Интернета. Таким образом, поисковая система, платёжная система, Интернет-реклама и другие услуги Интернета не должны выпадать из рассмотрения при создании целостного представления о компьютерном Интернет-дискурсе. Недооценка важности точного выделения жанров и целостного описания многочисленных услуг Интернета является, на наш взгляд, одной из основных причин некорректного определения основных признаков и функций компьютерного Интернет-дискурса, узости представления о нём .

Компьютерный Интернет-дискурс – это дискурс многогранный, определять и рассматривать который мы считаем возможным, принимая во внимание особенности его составных частей, то есть услуг (или сфер) Интернета .

Пространство Интернет даёт большое количество возможностей своим пользователям осуществлять многие виды деятельности. На данный момент дискурсивное пространство Интернет делится на следующие сферы .

I. Основные услуги: всемирная паутина (пассивная форма: веб-сайт, Интернет-документ;

активная форма: гостевая книга, форум, чат, блог, социальная сеть, вики-проект, Интернетмагазин, Интернет-аукцион, системы управления контентом), электронная почта (электронное письмо, почтовая рассылка), поисковые системы, системы мгновенного обмена сообщениями, IRC, игровые миры и игры онлайн, группы новостей. Основными услугами мы называем самостоятельные услуги Интернет-пространства, которыми можно воспользоваться непосредственно, без помощи других услуг. То есть основные услуги – это такие сферы Интернет-пространства, которые не обслуживают другие сферы .

II. Дополнительные услуги: файлообменные сети, платёжные системы, Интернет-реклама (доски объявлений, медийная реклама, контекстная реклама). Дополнительными услугами мы называем такие услуги, которые недоступны пользователю непосредственно, они обслуживают основные сферы Интернета и могут быть использованы только после того, как в этом возникла необходимость при использовании основных услуг .

III. Услуги, использующие дополнительные технологии: Интернет-телефония; Интернетрадио; Интернет-телевидение. Эти услуги изначально не принадлежат разработкам Интернета, они заимствованы и поэтому не обладают такой оригинальностью, как услуги, перечисленные выше. Данные услуги тоже, несомненно, необходимо учитывать при рассмотрении разнообразия возможностей, которые предоставляет пользователю дискурсивное пространство Интернет .

До сих пор нами намеренно не употреблялось понятие «жанр Интернета», а вместо него были использованы определения «сфера» или «услуга». Это связано с тем, что, на наш взгляд, определение каждой услуги, основной или дополнительной, как отдельного жанра не является целесообразным. Такой подход был бы довольно ограниченным и слишком упрощённым и не позволил бы увидеть всего потенциального значения распределения Интернетуслуг на жанры .

Многие исследователи, сталкиваясь в своей работе с понятием речевого жанра, либо пытаются обойти его стороной, либо становятся перед сложной задачей своего определения этого понятия. Рассмотрение понятия жанра в рамках когнитивно-дискурсивной парадигмы, на наш взгляд, предполагает, прежде всего, рассмотрение его когнитивной природы и функций, а не представление его через определённые характеристики изучаемого языкового материала. Пользователи Интернета сталкиваются со сложностью, обусловленной многообразием возможностей, которые открываются перед ними в дискурсивном пространстве Интернет .

Для ориентирования в этом пространстве им необходимы «когнитивные инструменты», или программы действий, в качестве которых и выступают жанры. Концепты жанров управляют когнитивными операциями людей и, следовательно, их реальным речевым поведением [Тырыгина, 2008] .

Рассматривая когнитивную природу и функции жанра, можно сделать вывод, что «жанры концептуализируются при соотнесённости с особыми видами ментальных схем – структурно и функционально целостных устойчивых комплексов, хранящихся в долговременной памяти, знание которых обеспечивает активизацию соответствующих схем действий, т.е. позволяет интерпретировать ситуацию и поведение других людей» [Тырыгина, 2008, с. 170], а также выстраивать своё собственное поведение так, чтобы быть правильно понятым другими .

Всё поведение пользователя Интернета, прежде всего речевое, вербальное, позволяющее, однако, передачу или восприятие экстралингвистических элементов в виде графических изображений, аудио- или видеоматериалов .

Следовательно, успешность, результативность и удовлетворённость от пользования сетью Интернет в большой степени зависит, с одной стороны, от степени чёткости речевой формулировки своих потребностей и определения стратегий и тактик своего поведения и, с другой стороны, от чёткости представления возможностей той или иной сферы Интернета .

Так, если пользователь ставит для себя целью найти в Интернете и прочитать статью на заданную тему, речевыми формулировками можно определить его потребности так: «найти», «выбрать», «скачать», «прочитать», «узнать» и т.п. Определённая последовательность таких формулировок составляет стратегию поведения пользователя, которая осуществляется посредством тактик .

Определив свои потребности, пользователь будет знать, что удовлетворить он их сможет с помощью определённых возможностей Интернета, то есть в нашем случае таких услуг, как поисковая система и всемирная паутина (пассивная форма) .

Многочисленные сферы Интернета формируют у пользователя и позволяют ему осуществлять те или иные стратегии речевого поведения для удовлетворения своих потребностей .

Некоторые из них задают «технологические способы структурирования ситуации», т.е. такие, которые являются «жёстко детерминированными и довлеющими над участниками»

[Плотникова, 2008, с. 145]. В соответствии с целями и функциями компьютерного Интернетдискурса, а также стратегиями и технологиями речевого поведения, формируемыми им, все его сферы можно разделить на жанры:

1. Информационный (веб-сайт, Интернет-документ, вики-проект, поисковая система и др.). Информационный жанр формирует у пользователя технологии и стратегии получения информации разного характера (познавательной, развлекательной и т.д.). Информационный жанр имеет такую особенность: для получения информации пользователь вступает в языковой контакт не с себе подобным, а с информационным пространством Интернет, что осуществляется посредством компьютера .

2. Коммуникативный (электронное письмо, системы мгновенного обмена сообщениями, социальные сети). Коммуникативный жанр ответственен за стратегии обмена информацией и опытом, а также за стратегии «создания консенсуальной области взаимодействия организмов» [Кравченко, 2008, с. 91]. Консенсуальной областью при этом называется общая для коммуникантов область взаимодействия, оказывающая на каждого из них ориентирующее воздействие, т.е. имеющая целью коммуникации не передать информацию, а изменить состояние той среды, в которой находится «адресат», вызвать у него поведенческую реакцию .

Коммуникативный жанр компьютерного Интернет-дискурса выполняет множество социальных, социально-психологических и индивидуально-психологических функций, именно поэтому этот жанр является одной из важнейших причин обращения и вживания человека в глобальное пространство Интернет. Особенностью этого жанра является также его большая наполненность и разнообразие составляющих его услуг. Именно в рамках этого жанра можно говорить о разделении услуг по степени направленности коммуникации и степени интерактивности .

3. Развивающий (игровые миры и игры он-лайн). Особенностью этого жанра является то, что на первый план здесь выходит развивающая функция, осуществление которой может производиться практически без речевого взаимодействия участников игры друг с другом, поэтому стратегии и технологии речевого поведения участников игры друг с другом или с игрой видятся очень ограниченными, хотя, несомненно, существуют .

4. Замещающий (Интернет-магазин, платёжные системы и др.). Этот жанр можно назвать сервисным, так как он предполагает технологические способы выполнения определённых речевых операций для использования тех или иных сервисов, услуг .

Деление услуг Интернета на жанры условно и необходимо для определения основных потребностей пользователя и более полноценного анализа стратегий и технологий их речевого поведения в Интернет-пространстве .

Рамки статьи не позволяют рассмотреть технологии, стратегии или языковые особенности каждого отдельного жанра. Вместе с тем необходимо отметить, что основной особенностью всех жанров сети Интернет является их синтез, тесное переплетение, стремление к удовлетворению как можно большего числа потребностей пользователя в рамках «одного окна». То есть пользователь, который нашёл в Интернете статью на определённую тему или ссылку на неё, имеет при этом возможность из того же окна перейти на форум и ознакомиться с сообщениями на заданную тему, оставить своё сообщение, заказать и оплатить книгу по той же теме и т.д. Таким образом, пользователь практически никогда не имеет дело только с одной услугой Интернета или даже только с одним жанром. Он становится участником всего многогранного и сложного дискурсивного пространства Интернет. Именно это, на наш взгляд, необходимо учитывать при рассмотрении любого отдельного жанра компьютерного Интернет-дискурса или конкретной услуги Интернета .

Из всего вышесказанного можно сделать вывод, что компьютерный Интернет-дискурс чётко дифференцируется от дискурса виртуального и электронного, а также характеризуется спецификой жанров, которые формируют технологические и стратегические способы речевого поведения пользователя в сети. Эти две составляющие, на наш взгляд, могут обеспечить всесторонний подход при исследовании любых языковых явлений, которыми так богато дискурсивное Интернет-пространство .

Библиографический список

1. Абрамова, А.Г. Лингвистические особенности электронного общения [Электронный ресурс]: автореф. дис .

… канд. филол. наук, с. 10.02.20 / А. Г. Абрамова. – М., 2005. – Режим доступа : http://diss.rsl.ru .

2. Асмус, Н.Г. Лингвистические особенности виртуального коммуникативного пространства [Электронный ресурс]: автореф. дис. … канд. филол. наук, с. 10.02.19 / Н. Г. Асмус. – http://diss.rsl.ru .

3. Галичкина, Е.Н. Специфика компьютерного дискурса на английском и русском языках (на материале жанра компьютерных конференций) [Электронный ресурс]: автореф. дис. … канд. филол. наук, с. 10.02.20 / Е. Н .

Галичкина. – Астрахань, 2001. Режим доступа : http://diss.rsl.ru .

4. Карасик, В.И. О типах дискурса [Текст] / В.И. Карасик // Языковая личность: институциональный и персональный дискурс, с. сб. науч. тр. – Волгоград : Перемена, 2000. – C. 5–24 .

5. Кравченко, А.В. Когнитивный горизонт языкознания [Текст] / А.В. Кравченко. – Иркутск: Изд-во БГУЭП, 2008. – C. 91 .

6. Овчарова, К.В. Компьютерные чаты в Интернет-коммуникации: содержание и особенности функционирования [Электронный ресурс]: автореф. дис. … канд. филло. наук : 10.02.19 / К.В. Овчарова. – Режим доступа : http://diss.rsl.ru .

7. Плотникова, С. Н. Технологизация дискурса: процесс и результат [Текст] / С. Н. Плотникова // Вестник ИГЛУ. Сер. Филология. – Иркутск : ИГЛУ. – 2008. – №4. – С. 138–147 .

8. Смирнов, Ф.О. Национально-культурные особенности электронной коммуникации на английском и русском языках [Электронный ресурс]: автореф. дис. … канд. филол. наук, с. 10.02.19 / Ф. О. Смирнов. – Ярославль, 2004. – Режим доступа : http://diss.rsl.ru .

9. Сытникова, Т.А. Сущность и специфика компьютерного дискурса как объекта лингвистического исследования [Текст] / Т.А. Сытникова // Вестник ИГЛУ. Сер. Филология. – 2008. – №3. – С. 142–149 .

10. Тырыгина, В.А. К когнитивному основанию жанра [Текст] / В.А. Тырыгина // Вестник МГЛУ. Сер. Лингвистика. – 2008. – №555. – С. 167–170 .

11. Crystal, D. Language and the Internet [Text] / David Crystal. – N.Y: Cambridge Univ. Press, 2006. – 2nd edition .

УДК: 811.11:81’271.14 ББК: 81.2Нем

–  –  –

КОММУНИКАТИВНЫЕ ПОМЕХИ В ДЕТСКОЙ РЕЧИ

В статье обсуждается проблема коммуникативных помех в детской речи. После рассмотрения коммуникации и условий её успешности автор переходит к анализу примеров коммуникативных помех в детской речи. Анализ примеров позволяет сделать вывод о том, что коммуникативные помехи в речи ребёнка связаны с недостаточным уровнем развития его коммуникативной компетенции .

Ключевые слова: коммуникация; коммуникативная помеха; коммуникативная компетенция .

–  –  –

COMMUNICATIVE FAILURES IN CHILDREN’S COMMUNICATION

The article deals with the problem of failures in children’s communication. The author argues that the failures are mostly caused by the inadequate level of the communicative competence of a child in comparison with that of an adult .

Key words: communication; communicative failure; communicative competence .

Сфера человеческой коммуникации и коммуникативных сбоев наиболее обсуждаема на сегодняшний день, так как отражает проблему человеческих взаимоотношений. Особый интерес представляет детская речь в процессе коммуникации .

Проблема речевого поведения ребёнка, детской коммуникации являтся объектом внимания специалистов разных областей знания: психологии (Л.С. Выготский), лингвистики (В.В.Казаковская, М.И. Лисина, С. Н.Цейтлин, А.Н. Гвоздев, А.М. Шахнарович), педагогики (М.Р. Львов), психолингвистики (И.Н. Горелов, Н.А. Лемяскина, Н.И. Лепская) .

Тем не менее нами не обнаружено систематического описания коммуникативных сбоев в речи ребёнка разных возрастных периодов .

Цель данной статьи – дать систематическое описание коммуникативных сбоев в речи ребёнка в возрасте от 2 до 13 лет, сопоставить причины возникновения и внешние проявления затруднений в общении детей разных возрастных периодов. Данное исследование было проведено на материале речи немецкого ребёнка в возрасте от 2 до 13 лет. К анализу привлекались художественные произведения немецких авторов и транскрипции устных высказываний детей, собранные и опубликованные К. Вагнером (Дортмунд) .

Для понимания природы коммуникативного сбоя целесообразно рассмотреть содержание понятия «коммуникация» .

Коммуникация как термин используется с начала ХХ века в технической, социологической и психологической научной литературе. Коммуникации в широком смысле – это средства связи любых объектов материального и духовного мира, общение и обмен информацией в обществе, а также общение, передача информации от человека к человеку. В более узком понимании коммуникация представляет собой общение между людьми – «сообщение или передачу при помощи языка некоторого мысленного содержания» [Ахманова, 1966, с. 205] .

В 50-е годы ХХ века был распространён подход к человеческой коммуникации, связанный с попытками перенести технические закономерности на коммуникативное взаимодействие людей. Согласно данному подходу, в человеческом общении были выделены следующие составляющие: сообщение, говорящий, слушающий, канал связи, сигнал, помехи. Помехи как элемент человеческой коммуникации в данном случае соотносится с понятием «коммуникативный сбой», рассмотренным далее .

Хотя техническое представление о коммуникации позволяет выявить ключевые моменты человеческого общения, оно является упрощённым представлением о человеческом общении [Горелов, 1998, с. 233] .

Особенностью человеческой коммуникации является то, что связь между участниками общения носит субъективный, личностно значимый характер. В процессе коммуникации могут возникать эмоции, которые влияют на выбор способа воздействия на партнёра по общению. Под влиянием эмоций может происходить искажение полученного сообщения .

Человеческая коммуникация представляет собой непрерывный процесс. Говорящий не начинает процесс коммуникации с «чистого листа» в том смысле, что, даже обращаясь впервые к собеседнику, он уже располагает информацией о собеседнике. Высказывания говорящего и способ их передачи обусловлены не только самой ситуацией общения, но и уже имеющимся опытом общения [Комлев, 2003: 11] .

Кроме того, любое сообщение помимо информации содержит также сведения об отправителе, стремление к изменению поведения или умонастроения адресата, сведения о личном отношении отправителя к адресату [Schulz von Thun, 1994: 14]. Данная мысль соотносится с понятиями денотативного и коннотативного аспектов речи, с вербальной и невербальной коммуникацией, с выделением информативного (Inhaltsaspekt) и эмоционального (Beziehungsaspekt) [Вацлавик, 2000, с. 79] .

Таким образом, человеческая коммуникация представляет собой сложное явление и не может быть сведена к техническому представлению об отправителе, получателе, сообщении, канале связи и помехах .

Информация, передаваемая в процессе коммуникации, является средством достижения коммуникативной цели. Успешность коммуникации связана с тем, насколько эта цель достигнута .

Существуют факторы, определяющие успешность коммуникативного взаимодействия .

Успех обмена информацией в коммуникации в значительной степени зависит от правильности выбора языковых средств, от того, насколько точно используемый код передаёт намерения и мысли говорящего [Девкин, 1979, с. 52]. При правильном выборе языковых средств увеличивается вероятность достижения коммуникативной цели. Взаимная согласованность тезаурусов отправителя информации и адресата также способствует успешной коммуникации .

Имеются также закономерности универсального характера, влияющие на успешность коммуникации. Интересы говорящего и слушающего во многом не совпадают. Говорящий стремится сократить объём передаваемой информации, для того, чтобы затратить на её передачу как можно меньше сил. Здесь речь идёт о принципе экономии. Слушающий заинтересован в получении достаточного объёма информации с тем, чтобы полученное сообщение соответствовало отправленной информации. Степень соответствия сообщений носит название надёжности [Девкин, 1979, с. 57] .

Эффективность и надёжность по своим свойствам – антагонистические параметры. Чем выше эффективность, тем ниже надёжность, и наоборот. Участники коммуникации должны стремиться к тому, чтобы их сообщения были одновременно и достаточно эффективными, и достаточно надёжными .

На основе наблюдений за успешным коммуникативным взаимодействием учёными разрабатываются правила эффективной коммуникации [Грайс, 1985] .

В реальной коммуникации каждый участник общения ведёт себя в соответствии с собственными интересами. Принцип кооперации П. Грайса не описывает реальный процесс общения, а предписывает, рекомендует использование правил, которые могут сделать коммуникативное взаимодействие эффективнее. Необходимые условия – наличие стремления к успешной коммуникации и положительный настрой по отношению к партнёру по общению .

Положительное восприятие партнёра по общению является, на наш взгляд, основным фактором, определяющим успешность коммуникативного взаимодействия. В процессе коммуникации человек воспринимает своего партнёра вместе с его действиями – речевыми или неречевыми – и через действия. От адекватности понимания действий собеседника и их причин зависит построение коммуникативного взаимодействия [Садохин, 2004, с. 196]. При этом чаще всего процессы и причины, определяющие поведение другого человека, остаются скрытыми и недоступными. Тем не менее каждый из участников коммуникации, оценивая другого, стремится построить собственную схему понимания причин поведения партнёра [Садохин, 2004, с. 198]. Такая схема носит субъективный характер, т. е. может не соответствовать коммуникативной действительности. В основе приписывания лежит сходство поведения воспринимаемого лица с каким-то другим примером, имевшим место в аналогичной ситуации [Садохин, 2004, с. 196] .

Следовательно, человек воспринимает партнёра по общению через призму собственного социального опыта. Таким образом, отсутствие отрицательно окрашенных примеров в сознании человека увеличивает вероятность его положительного настроя по отношению к партнёру по общению .

Языковая коммуникация обладает достаточным запасом прочности [Баранов, 2001, с. 23], и коммуникативная цель чаще всего оказывается достигнутой. Речь говорящих может сопровождаться произнесением высказываний, предназначенных поддерживать речевой контакт между собеседниками. Такие высказывания именуются метакоммуникативными сигналами [Григорьева, 2006, с. 23] .

Но нередки случаи незапланированной или нежелательной реакции на сообщение или её отсутствия .

В лингвистике имеются несколько терминов, обозначающих недостижение или неполное достижение коммуникативной цели: коммуникативная неудача [Ермакова, Земская, 1993;

Теплякова, 1998; Маслова, 2007], коммуникативная осечка [Алексеева, 1995], коммуникативный провал [Шацких, 2008], коммуникативный сбой [Шацких, 2008], коммуникативный барьер [Шарков, 2002] .

О.П. Ермакова и Е.А. Земская определяют коммуникативную неудачу как «полное или частичное непонимание высказывания партнёром по коммуникации, т.е. неосуществление или неполное осуществление коммуникативного намерения говорящего» [Ермакова, 1993] .

А.Ю. Маслова рассматривает коммуникативную неудачу как «отсутствие согласованности между программами партнёров по коммуникации и недостижение перлокутивного эффекта речевого акта» [Маслова, 2007, с. 113] .

Таким образом, коммуникативная неудача представляет собой полное или частичное недостижение цели общения .

Коммуникативная осечка также обозначает недостижение коммуникативной цели. При этом её главная причина – нереализованность интенции или непонимание интенционального содержания речевого акта [Алексеева, 1995, с. 10] .

Коммуникативный провал подразумевает неадекватную коммуникацию, полное непонимание коммуникантами друг друга [Шацких, 2008, с. 174], между тем как под коммуникативным сбоем понимается недостаточно адекватная коммуникация, недостаточно полное взаимопонимание участников коммуникации .

Коммуникативный сбой в детской речи не может быть приравнен к коммуникативному сбою в речи взрослых [Казаковская, 2003]. Коммуникативная компетенция ребёнка находится в процессе становления, и причиной коммуникативного сбоя в детской речи может быть именно недостаточный уровень развития способности ребёнка участвовать в коммуникации .

В. В. Казаковская определяет коммуникативные неудачи в речи ребёнка двух-трех лет как «любые ситуации неосуществления успешного коммуникативного взаимодействия от неадекватной реакции до обрыва коммуникации и / или непредусмотренного говорящим нежелательного эмоционального эффекта» [Казаковская, 2003]. Данное определение может быть также применимо к коммуникативным сбоям в речи детей и более старшего возраста .

В. В. Казаковской предложена типология коммуникативных неудач, согласно которой выделяются полные (отсутствие ответной реакции) и неполные (наличие неадекватного ответа) коммуникативные неудачи [Казаковская, 2003] .

Существуют также классификации коммуникативных сбоев в речи взрослых людей, рассмотрение которых способствует пониманию механизмов детской коммуникации .

О.П. Ермакова и Е.А. Земская рассматривают коммуникативные неудачи в зависимости от причин их возникновения. Это коммуникативные неудачи, порождаемые: свойствами языковых единиц; различиями в индивидуальных свойствах говорящих; неверным пониманием коммуникативного намерения говорящего; манипулятивным характером речевого акта; неадекватной передачей чужой речи; прагматическими факторами и реакцией на дескрипцию [Ермакова, 1993, с. 33] .

Очевидно, что сбои в коммуникации «взрослый – ребёнок», согласно данной классификации, могут чаще всего порождаться индивидуальными свойствами говорящих, а именно несоответствием коммуникативных компетенций взрослого человека и ребёнка .

С. В. Виноградовым представлена классификация коммуникативных сбоев в зависимости от степени затруднённости общения. Согласно этой классификации выделяются: нарушения коммуникативной нормы – немотивированные отступления от коммуникативных стандартов и правил общения как в текстообразовании, так и в поведении (гипертрофированная книжность разговорной речи, отсутствие коммуникативной реакции на приветствие, публичное оскорбление и т.п.); коммуникативные неудачи (непонимание или неверное понимание, отсутствие прогнозируемой реакции, отсутствие интереса к общению); коммуникативные помехи – явления разной природы, затрудняющие общение или делающие его невозможным (социальные, ментальные, ситуационные, помехи канала, поведенческие, пресуппозиционные) [Виноградов, 1996, с. 149–150] .

В отношении детской коммуникации представляется целесообразным говорить о коммуникативных помехах. Для коммуникативного взаимодействия между взрослым и ребёнком двух лет характерны коммуникативные помехи канала связи, связанные с недостаточным уровнем развития артикуляционного аппарата ребёнка. Коммуникативные помехи поведенческого типа свойственны ребёнку 5-9 лет, являясь следствием незнания и несоблюдения им этикетных правил .

Причины помех в коммуникации «взрослый – ребёнок» и «ребёнок – ребёнок» могут иметь лингвистический или психологический характер .

Трудности в общении лингвистического характера связаны с недостаточным уровнем развития коммуникативной компетенции ребёнка. Психологические причины сбоев в детской коммуникации обусловлены особенностями развития социально-перцептивной сферы личности [Лабунская, 2001, с. 10] .

Перед ребёнком стоит определённая коммуникативная задача, степень сложности которой определяется потребностями общения. Чтобы разрешить эту задачу, ребёнок должен располагать набором исходных средств, однако ребёнок не в состоянии использовать их наравне со взрослыми [Леонтьев, 1974, с. 312-314]. Языковая способность ребёнка – его способность к порождению и восприятию речевых произведений [Горелов, 2008, с. 201] – находится в процессе формирования .

Таким образом, коммуникативные помехи в детской речи могут быть обусловлены недостаточным уровнем развития речевой способности ребёнка по сравнению с речевой способностью взрослого человека .

В частности, причиной коммуникативных сбоев в речевом поведении ребёнка могут быть его речевые ошибки. Речевые ошибки в детской речи разнообразны по своему проявлению, они различаются по степени влияния на коммуникацию. Речевая ошибка не затрудняет процесс общения, если искажению подвергается элемент, смысл которого легко восстанавливается из ситуативного контекста.

Так, девятилетний Кай задаёт вопрос взрослому, допуская при этом оговорку:

Kai: Mann / wie knn’n die denn so einfach verschwinden? // mcht’e ich ma’ gerne missen // wiss… (’wissen’) .

Petra: mach doch ’n neues (Teilkorpus Kai, 269) .

Неверное произнесение слов, несущих значительную смысловую нагрузку, замена их другими, более знакомыми словами, ведёт к возникновению незначительных затруднений в общении, что выражается в наличии реплики взрослого, содержащей исправление:

G: ah / Mensch (G schreit) pa doch auf auf das Mikroskop (‘Mikrofon’) .

C: h N: das ist ein Mikrofon, Gabi. (G lacht) so Claus, zieh dich an .

G: Mikrosfon (‘Mikrofon’) eh du wolltest doch mit mir Domino sch… (‘spielen’) C: Domino spielen? (Teilkorpus Gabi, 22) .

Нарушение этических и коммуникативно-прагматических норм создаёт наибольшие проблемы в коммуникации, делая общение невозможным. Учитель объявляет детям 3-го класса о смерти директора школы.

Одна из учениц задаёт вопрос, неуместный, с позиции взрослого, в этой ситуации:

«Kinder, arme Kinder», hat das Frulein Knoll gesagt, «fat euch doch nur». Und hat geschluchzt. Es war furchtbar. Ich wollte auch etwas tun und habe mich gemeldet und gefragt:

«Woran ist sie denn eigentlich gestorben?» Denn ich habe wirklich oft gehrt, da man das in solchem Fall fragt, und habe es nur gut gemeint. Aber da hat Frulein Knoll gleich geantwortet, ich ware ein rohes Kind und in meinen Augen standen keine Trnen (Keun, 14) .

Как показал анализ примеров из речи немецкого ребенка, речевая ошибка влияет на процесс общения в 11 случаях из 54 .

Как для 5-летнего, так и для 9-летнего ребенка характерны коммуникативные проблемы, связанные с его неспособностью или нежеланием принять коммуникативную интенцию взрослого и наличием отрицания в детской речи:

Marion: Gabi la den da liegen.. .

Gabi: h (G lchelt) .

Marion: gib mir mal den gelben wieder .

Gabi: nee .

Marion: doch!

Nora: Gabi!

Gabi: nee / ich mach’ ’n (den Lffel) dreckig!

Nora: jetzt ist es gut!

Gabi: ich mach’ ’n dreckig! (Teilkorpus Gabi, 9–10) .

Важным метакоммуникативным средством, обеспечивающим бесперебойность канала связи, является переспрос.

Девятилетний Кай переспрашивает с целью уточнения полученного сообщения:

Rudi: tu se wieder weg. (die Kiste) is nichts interessantes mehr drin .

Kai: nichts?

Rudi: nee .

Kai: sss / vielleicht so was! / zch zch zch .

Rudi: Mann, das is ’n Bohrer, den kann man doch noch gebrauchen (Teilkorpus Kai, 240) .

Ребёнок в возрасте двух лет ещё не способен выразить свою интенцию в такой степени, чтобы взрослый мог получить ясное представление о коммуникативном намерении ребёнка .

Взрослый переспрашивает ребёнка, стремясь угадать его намерение. Чаще всего предположение взрослого о коммуникативном намерении ребёнка оказывается верным:

Nicole: Koll au / in Bade hin. (‚Nicole will auch in die Badewanne’) .

Mutter: Nicole will auch baden?

Nicole: ja .

Mutter: ja?

Nicole: da?

Mutter: ja (Teilkorpus Nikole, 42) .

Предположение взрослого о коммуникативном намерении ребёнка двух лет может оказаться также неверным:

Papa: Mama kommt gleich wieder. Mama wscht sich doch blo .

Nicole: du // ei Auto? (‚ein Auto’: sieht in den Garten) .

P: nich am Auto, im Badezimmer ist Mama (hat N falsch verstanden) .

N: Auto // Auto / nasch (‘Auto na’) .

P: Auto is na, jaha (Teilkorpus Nicole, 23) .

Переспрос со стороны взрослого, присутствующего в общении с ребёнком на протяжении всего исследуемого возрастного периода, имеет различную прагматическую направленность .

Переспрашивая двухлетнего ребёнка, взрослый стремится, как уже было сказано, угадать его интенцию, компенсируя тем самым недостаточный уровень развития детской коммуникативной компетенции.

Переспрос со стороны взрослого в общении с ребёнком девяти лет имеет другую цель – обеспечить наиболее точное понимание намерения собеседника:

Roman: das ganze Ding das zieht ja richtig .

Vater: was zieht?

Roman: das Din… der Wagen .

Vater: ach so, weil es bergab geht .

Roman: ja klar (Teilkorpus Roman, 29) .

В общении с детьми возникают трудности из-за отсутствия у них реакции на обращённую к ним реплику взрослого:

Rudi: is ja sogar einigermaen solide geworden! (das Phantasiegestell) .

Kai: (reagiert nicht auf R’s uerung, sondern beschftigt sich immer noch mit dem Pfeil) da, da war er! (Teilkorpus Kai, 240) .

Общению между взрослым и ребёнком может препятствовать отсутствие реакции взрослого на обращение со стороны ребёнка:

Kai: (laut) so was habn wir noch nich! // ey so was habn wir noch nich!

Rudi: (reagiert nicht, er unterhlt sich mit H) .

Kai: Rudi! // Rudi!

Rudi: (reagiert nicht) Kai: hm // (sthnt leise) alle wieder rein! // ha / hm / sss / (sthnt) da hinten, // (haucht etwas) sss // guck (ar. ku’) ma’ ’n Hacken!

Rudi: ach is zu gro (Teilkorpus Kai, 248) .

Коммуникативные помехи в речи ребёнка обусловлены особенностями детской речи, находящейся в процессе становления, и не могут быть приравнены к явлениям подобного рода в речи взрослых людей .

Коммуникативные помехи в детской речи представляет собой недостижение цели общения, обусловленное недостаточным уровнем развития коммуникативной компетенции участника (или участников) коммуникации. Коммуникативные помехи – это нарушение процесса общения, преодолеваемое средствами метакоммуникации .

Важным метакоммуникативным средством, обеспечивающим непрерывность общения, является переспрос. Переспрос со стороны ребёнка имеет своей целью уточнение, проверку полученного сообщения. Переспрос со стороны взрослого имеет различную прагматическую направленность в зависимости от возраста ребёнка. В общении с ребёнком двух лет взрослый переспрашивает, стремясь угадать коммуникативное намерение ребёнка .

В общении с ребёнком более старшего возраста (5–13 лет) взрослый переспрашивает с целью уточнения полученной информации .

Помехи в коммуникации из-за лексических ошибок в детской речи и отсутствие реакции со стороны ребёнка свойственны возрасту 5–9 лет. Отсутствие реакции со стороны взрослого или ребёнка наблюдается в возрасте 9–12 лет .

Коммуникативные помехи типичны для всего рассматриваемого периода развития детской речи; они обусловлены недостаточным уровнем развития языковой компетенции ребёнка, а также неучётом взрослым особенностей развития коммуникативной компетенции ребёнка .

<

Библиографический список

1. Алексеева, С. В. Правильность и успешность коммуникации с точки зрения прагматики и дериватологии [Текст] / С. В. Алексеева. – М., 1995. – Деп. в ИНИОН РАН 4.10.95 г., № 50785 .

2. Ахманова, О.С. Словарь лингвистических терминов [Текст] / О.С. Ахманова. – М. : Сов. энциклопедия, 1966 .

Баранов, А.Н. Введение в прикладную лингвистику [Текст] / А.Н. Баранов. – М.: Издательство ЛКИ, 2007 .

3 .

4. Вацлавик, П. Прагматика человеческих коммуникаций: Изучение паттернов, патологий и парадоксов взаимодействия [Текст] / П. Вацлавик, Дж. Бивин, Д. Джексон. – М. : Апрель-Пресс : Изд-во ЭКСМО Пресс, 2000 .

5. Виноградов, С. И. Нормативный и коммуникативно-прагматический аспекты культуры речи [Текст] / С. И .

Виноградов // Культура русской речи и эффективность общения. – М. : Наука, 1996. – С. 121–152 .

6. Горелов, И.Н. Коммуникация [Текст] / И.Н. Горелов // Языкознание, с. большой энциклопедический словарь [Текст] / гл. ред. В.Н. Ярцева. – М. : Большая Российская энциклопедия, 1998. – С. 233

7. Горелов, И.Н. Основы психолингвистики [Текст] / И.Н. Горелов, К.Ф. Седов. – М. : Лабиринт, 2008 .

8. Грайс, П. Логика и речевое общение [Текст] / Г. П. Грайс // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVI .

Лингвистическая прагматика / общ. ред. Е.В. Падучевой. – М. : Прогресс 1985. – С. 217–237 .

9. Григорьева, В.С. Речевое взаимодействие в прагмалингвистическом аспекте на материале немецкого и русского языков [Текст] / В.С. Григорьева. – Тамбов : Изд-во Тамб. гос. техн. ун-та, 2006 .

10. Девкин, В.Д. Немецкая разговорная речь: синтаксис и лексика [Текст] / В.Д. Девкин. – М. : Международные отношения, 1979 .

11. Ермакова, О. П. К построению типологии коммуникативных неудач (на материале естественного русского диалога) [Текст] / О. П. Ермакова, Е. А. Земская // Русский язык в его функционировании: Коммуникативно-прагматический аспект. – М., 1993. – С. 30–63 .

12. Казаковская, В. В. Коммуникативные неудачи в зеркале детской речи (ранние этапы) [Электронный ресурс] / В.В. Казаковская. – Режим доступа : http://www.dialog-21.ru/Archive/2003/Kazakovskaja.htm (12.08.2008) .

13. Комлев, Н.Г. Слово в речи. Денотативные аспекты [Текст] / Н.Г. Комлев. – М. : Едиториал УРСС, 2003 .

14. Лабунская, В.А. Психология затруднённого общения: Теория. Методы. Диагностика. Коррекция [Текст] / В.А. Лабунская, Ю.А. Менжерицкая, Е.Д. Бреус. – М. : «Академия», 2001 .

Леонтьев, А.А. Исследования детской речи [Текст] / А.А. Леонтьев // Основы теории речевой деятельности .

15 .

– М. : Наука, 1974. – С. 312–317 .

16. Маслова, А.Ю. Введение в прагмалингвистику [Текст] / А.Ю. Маслова. – М. : Флинта : Наука, 2007 .

17. Садохин, А.П. Теория и практика межкультурной коммуникации [Текст] / А.П. Садохин – М. : ЮНИТИДАНА, 2004 .

Теплякова, Е.К. Коммуникативные неудачи при реализации речевых актов побуждения в диалогическом 18 .

дискурсе (на материале современного немецкого языка) [Текст] / Е.К. Теплякова. Автореферат дис. канд .

филол. наук. – Тамбов, 1998 .

19. Шарков, Ф.И. Основы теории коммуникации [Текст] / Ф.И. Шарков. – М. : Перспектива, 2002 .

20. Шацких, Н.Н. Соблюдение правил речевого общения в ситуации недосказанности как условие успешности импликативной коммуникации [Текст] // Вестник Иркутского государственного лингвистического университета. – 2008. – № 2. – С. 174–177 .

21. Schulz von Thun, F. Miteinander reden: Strungen und Klrungen. Allgemeine Psychologie der Kommunikation [Текст] / F. Schulz von Thun. – Rowohlt: Tausend November, 1994 .

Список источников примеров

1. Teilkorpus Kai (9;6). Dortmunder Korpus der spontanen Kindersprache [Text] / Hrsg. von Klaus R. Wagner – Essen : Die Blaue Eule, 1994. – Bd. 7 .

2. Teilkorpus Nicole (1;8). – Dortmunder Korpus der spontanen Kindersprache [] /Hrsg. von Klaus R. Wagner & Sybille Wiese. – Essen : Die Blaue Eule, 1996. – Bd. 10

3. Teilkorpus Roman (9;2) // Dortmunder Korpus der spontanen Kindersprache / Hrsg. von Klaus R. Wagner & Sybille Wiese– Essen : Die Blaue Eule, 1990. – Bd. 2 .

4. Teilkorpus Gabi (5;4) // Dortmunder Korpus der spontanen Kindersprache / Hrsg. von Klaus R. Wagner – Essen :

Die Blaue Eule, 1998. – Bd. 15 .

5. Keun, Irmgard. Das Mdchen, mit dem die Kinder nicht verkehren durften [Электронный ресурс]. – Режим доступа : http://www.franklang.ru (22.07.2006) .

УДК 413.0 ББК 81.2 Т 35

–  –  –

ВРЕМЕННО-УСТОЙЧИВЫЕ СЛОВОСОЧЕТАНИЯ, ИХ РОЛЬ

В РАЗВЁРТЫВАНИИ АНГЛИЙСКОГО ГАЗЕТНОГО ДИСКУРСА И ОСОБЕННОСТИ

ПЕРЕВОДА В статье на материале примеров, заимствованных из английского газетного дискурса, анализируются временно-устойчивые словосочетания (ВУС), динамика их развёртывания и особенности перевода на русский язык. Семантический анализ маркированных составляющих ВУС способствует их концентрации вокруг некоторого «опорного» значения. Возможно расширение формы слова, его дискурсивной переинтерпретация, что часто обуславливает трудности перевода .

Ключевые слова: временно-устойчивые словосочетания (ВУС); дискурс; маркированная составляющая; «опорное» значение; семантические поля; дискурсивная переинтерпретация; семантическая и формальная вариативность .

–  –  –

The article under review analyzes AD HOC collocations (AHC), their development, expansion, and interpretation specifics using mass media discourse examples. Semantic analysis of the AHC’s marked components is instrumental in their concentration around certain «core» meaning. This may result in word form expansion, its discursive reinterpretation, and difficulties in translation .

Key words: AD HOC collocations (AHC); discourse; marked component; «core» meaning; discursive reinterpretation; semantic fields; semantic and formal variety .

Предметом рассмотрения данной статьи являются временно-устойчивые словосочетания, их роль в организации английского газетного дискурса и специфика их перевода. Автор статьи на материале английских аутентичных текстов анализирует временно-устойчивые словосочетания (ВУС), их образное постоянство формы и значения, описывает специфику составляющих их компонентов и трактует роль ВУС в организации английского газетного дискурса, который характеризуется большим количеством рассматриваемых структур. За основу анализа был принят подход, предлагаемый А.Н. Барановым и Д.О. Добровольским, который построен на описании соответствующих семантических полей, в рамках которых функционируют фразеологизмы и ВУС [Баранов, Добровольский, 2008, с. 475]. Например, the world's political and economic landscape – мировой политико-экономический ландшафт; a healthy and robust market – здоровый и сильный рынок; Glut of weapons – насыщенность оружием; fallout of this bombing campaign – последствия бомбёжки. Маркированные компоненты временноустойчивых словосочетаний, т.е. употреблённые не в своем прямом значении слова, здесь выделены. Язык существует в акте коммуникации, и любое значение может определяться относительно этой формы существования, поскольку при семантическом анализе исследователь всегда имеет дело с речью, выводя значения анализируемых словосочетаний из наблюдаемых фактов употребления [Селиверстова, 2004, с. 35] .

Одна из причин трудностей, возникающих на пути исследования как ВУС, так и фразеологизмов в целом, «работающих» на политический и/или газетный дискурс, кроется в его динамическом характере. Методы и инструменты, используемые для анализа слов, словосочетаний и предложений в статике, в качестве стабильных элементов системы, в целом, слабо применимы к дискурсу. Кроме того, сами указанные единицы, попав в дискурс, вдруг оказываются далеко не стабильными, обнаруживая при этом семантическую и формальную вариативность, многозначность и т.п .

Приведем примеры, которые заимствованы из политико-аналитической статьи «Шесть ошибок, приведших к финансовому кризису» (Six errors on the path to the financial crisis). Статья написана Аланом Блайндером (Blinder), профессором Принстонского университета и в прошлом вице-председателем Федерального резерва США, и опубликована газетой «International Herald Tribune». Автор вычленяет шесть «рукотворных» ошибок, в основе которых лежит человеческий фактор, используя при описании каждой из них конкретные словосочетания с метафорическим значением .

(1). Из общего числа ошибок первая получила название «Wild Derivatives» – «дикие»

производные финансовые инструменты. «Дикими», или неуправляемыми, эти инструменты стали потому, что на торговлю ими не распространялись общепринятые законы и правила, у ворот этого зоопарка не стоял на страже служитель, который был бы в состоянии управлять его обитателями, в нашем случае – производными инструментами. «In 1998 Brooksley Born, then chairwoman of the Commodity Futures Trading Commission, sought to extend its regulatory reach into the derivatives world, top U.S. officials of the Treasury Department, the Federal Reserve and the Securities and Exchange Commission (SEC) squelched the idea. Does anyone doubt that the financial turmoil would have been less severe if derivatives trading acquired a zookeeper a decade ago»?

(2). Вторая ошибка названа «Sky-High Leverage» – «заоблачный рычаг», или увеличение дохода без увеличения капиталовложений. Нормальный рычаг составляет прибыль от торговли ценными бумагами в пропорции 12 к 1, в то время как спекулятивный, заоблачно высокий рычаг составил 33 к 1. И компании, не получив дополнительных активов, стали крупными, но неустойчивыми и нежизнеспособными. «The second error came in 2004, when SEC let securities firms raise their leverage sharply: before then the leverage of 12 to 1 was typical; afterwards, it shot up to more like 33 to 1. Remember, under 33-to-1 leverage, a mere 3 percent decline in asset values wipes out a company. Had the leverage stayed at 12 to 1, these firms wouldn’t have grown as big or been as fragile» .

(3). Третью ошибку, которая привела к нынешнему финансовому кризису, автор статьи называет «A Subprime Surge» – «всплеск / волна плохих, субстандартных кредитов», выдаваемых некредитоспособным заемщикам». Эту ошибку автор статьи назвал безумием, которое длилось с 2004 по 2007 год и которое никто не захотел остановить. Суть этого безумия

– качество выдаваемых ипотечных кредитов катастрофически упало, причем сделки с подобными «плохими ипотеками» были характерны для всего рынка. На вопрос, почему подобное безумие нельзя было остановить в свое время, автор не может дать однозначный ответ: виновны банковские законодатели, они, убаюканные сказками о пользе невмешательства в рыночные механизмы, проспали эту ошибку. К тому же вина за многие самые тяжкие ошибки лежит не только на банковском сообществе, и заткнуть эту правовую дыру просто необходимо. «The next error came in stages, from 2004 to 2007, as substandard lending grew from a small corner of the mortgage market into a large, dangerous one. Lending standards fell disgracefully and dubious transactions became common. Why wasn't this insanity stopped?

There are two answers; one is that bank regulators were asleep at the switch. Entranced by laissez faire-y tales, they ignored warnings from those like Edward Gramlich, who saw the problem brewing years before the fall. The other answer is that many of the worst subprime mortgages originated outside the banking system, beyond the reach of any federal regulator. That regulatory hole needs to be plugged» .

(4). Название четвертой ошибки отличается от первых трех, так как речь идет об угрозе жизни человека. Её название – «Fiddling on Foreclosures» – «заниматься пустяками, а не вопросами перехода заложенной недвижимости в собственность залогодержателя». И эта ошибка была допущена не вчера, она наступала подобно цунами в течение года, и многие ответственные руководители видели её и били тревогу, но принципы свободного предпринимательства заставляли ответственных чиновников заниматься пустяками, в то время как дом горел: «The government's continuing failure to do anything large and serious to limit foreclosures is tragic. The broad contours of the foreclosure tsunami were clear more than a year ago — and people like Rep. Barney Frank, Democrat of Massachusetts, and Sheila Bair, chairwoman of the Federal Deposit Insurance Corporation, were sounding alarms. Yet the Treasury and Congress fiddled while homes burned. Why? Free-market ideology played its role» .

(5). Человеческий фактор, скрытый в пятой ошибке, «Letting Lehman Go» – Банкротство Банка Братьев Лиман, для аналитика не вызывает сомнений – это и неумение просчитывать ситуацию, и игра без правил, например, одному банку, Bear Stearns, государство оказало поддержку финансовыми вливаниями, а второму, «Lehman Brothers» – нет. И тот, кто принял это решение, совершил колоссальную ошибку. Автор статьи едко высмеивает подобную несостоятельность экспертов, их неумение распознать сложный механизм функционирования банка «Братья Лиман», на который были завязаны многие другие финансовые учреждения, называя этот шаг «жертвоприношением на алтарь морально-рискующих богов» .

«The next whopper came in September, when Lehman Brothers, unlike Bear Stearns before it, was allowed to fail. Perhaps it was a case of misjudgment by officials who deemed Lehman neither too big nor too entangled — with other financial institutions — to fail. Or perhaps they wanted to make an offering to the moral-hazard gods. Regardless, everything fell apart after Lehman» .

Игроки на рынке могут всегда заработать, если игра идет по общепринятым правилам .

Банкротство банка Братья Лиман показало, что свод этих правил (законов) не существует, его выбросили в окно. Банк Bear был спасен, хотя он был вдвое меньше банка Братья Лиман, но разве инфраструктура второго, обанкротившегося банка, не была столь же разветвленной, сложной и вдвое большей, чем у первого, спасенного банка? Когда банк Лиман рухнул в пропасть, для всех финансовых институтов это было сигналом, что надеяться им не на что. В результате кредитование было заморожено, экономика камнем пошла на дно. «People in the market often say they can make money under any set of rules, as long as they know what they are .

Coming just six months after Bear's rescue, the Lehman decision tossed the presumed rule book out the window. If Bear was too big to fail, how could Lehman, at twice its size, not be? If Bear was too entangled to fail, why was Lehman not? After Lehman went over the cliff, no financial institution seemed safe. So lending froze, and the economy sank like a stone. It was a colossal error» .

(6). И последняя, шестая ошибка – «TARP Detour» – заключалась в плохом управлении специальным антикризисным фондом ТАРП на общую сумму 700 млрд долларов. И даже решения о выделении этих спасительных средств вносили непоследовательность и неразбериху, хотя они и вдохнули жизнь в умирающий финансовый рынок. Министр финансов Генри Паулсон-младший совершил ошибку: он все средства бросил на вливание капитала в банки, причем сделал он это плохо. «The final major error is mismanagement of the Troubled Asset Relief Program (TARP), the $700 billion bailout fund. Decisions of Henry Paulson Jr., the former Treasury secretary, about using the TARP's first $350 billion were an inconsistent mess .

TARP was supposed to buy troubled assets. And they have breathed some life into those moribund markets. P. used most of the funds to inject capital into banks — which he did poorly» .

Анализ некоторых словосочетаний, например, foreclosure tsunami или fiddling with foreclosures, в соответствии с принимаемым нами пониманием значения слова или выражения, определяется общим смыслом дискурса, экстралингвистическим контекстом – весь мир сегодня знает, что мы переживаем финансово-экономический кризис, – а не набором сведений или информации о каждом отдельном языковом знаке. Это позволило нам осуществить их перевод как заниматься пустяками, а не вопросами перехода заложенной недвижимости в собственность залогодержателя. И эта ошибка была допущена не вчера, она наступила подобно цунами .

Анализ семантического поля этих примеров показывает, что в первом случае происходит переинтерпретация прямого значения слова «tsunami» – «гигантская океаническая волна как результат подводных землетрясений или извержений» в его метафорическое значение «неотвратимое, как цунами, наступление громадных по глубине и значимости ошибок в передаче залога». Под семантическим полем мы понимаем множество слов, объединенных общностью содержания и, что не менее важно для нашего рассмотрения ВУС, имеющих общую нетривиальную компоненту в толковании (интерпретации). По этой общей части семантическое поле и получило свое название [Кронгауз, 2005, с. 130]. Здесь прямое указание на денотат в сочетании со словом foreclosure – «переход заложенной недвижимости в собственность залогодержателя» – позволяет нам считать это словосочетание ВУС в рассматриваемом дискурсе .

Значение ВУС во втором примере, fiddling with foreclosures, не столь прозрачно, как в первом примере. Следует заметить, что и в первом, и во втором примерах ВУС слово foreclosure выступает в качестве немаркированного члена устойчивого словосочетания, а tsunami и fiddling with – в качестве маркированных. Семантический анализ маркированного выражения fiddling with выявляет его основное значение – «играть на скрипке». Но оно препятствует и усложняет вычисление значения словосочетания fiddling with foreclosures. И только если мы рассмотрим fiddling with в его семантическом поле, то можно обнаружить и другое его значение с позиции субъективного отношения некоторых людей, считающих игру на скрипке «глупостями, баловством, пустяками». Это помогает найти значение для этого ВУС и перевести на русский язык, как заниматься пустяками .

Одной из важнейших характеристик фразеологизмов в целом и временно-устойчивых словосочетаний (ВУС) в частности является наличие внутренней формы выражения. Функционирование единиц такого типа, в том числе и метафор, идиом, а также анализируемых нами временно-устойчивых словосочетаний в газетном дискурсе можно объяснить желанием его автора оказать нужное ему/ей воздействие на сознание своего адресата, и такое влияние, будучи правильно употребленным, является одним из наиболее сильных политических инструментов воздействия на общество. Например, в устойчивом словосочетании that regulatory hole needs to be plugged («заткнуть дыру в законодательной системе») просматривается внутренняя форма слова («дыра в фундаменте банковско-финансовой системы»), и автор статьи воспользовался этим идиоматическим выражением как приемом для более сильного воздействия на своего адресата .

Любой политический текст, в том числе и газетный, обладает набором как общих, так и специальных признаков, которые в значительной степени определяются спецификой дискурсивного развертывания и функциональными характеристиками изучаемого текста. К числу первых относятся признаки, присущие массмедийным политическим текстам, которые созданы журналистами и распространяются посредством прессы, радио, телевидения и Интернета. К числу вторых можно отнести только существенные признаки, характеризующие тексты, созданные политиками, – их часто относят к числу институциональных текстов [Будаев, Чудинов, 2008, с. 33]. Понятие дискурса было сформулировано многими лингвистами, мы приведем два из них: 1) это текст в его становлении перед мысленным взором интерпретатора, причем содержание дискурса часто, хотя и не всегда, концентрируется вокруг некоторого «опорного» концепта [Демьянков, 2003, с. 116]; 2) дискурс как речемыслительный процесс, приводящий к образованию языковых структур, которые, предположительно, в дальнейшем будут зафиксированы в памяти или в письменном виде [Борботько, 2007, с 5]. Подобное выражение (структура) несет в себе следы основных этапов своего формирования. Только эти этапы крайне сложно дифференцировать, так как в процессе создания и развертывания дискурса активно «работает» вся языковая система как средство речевого создания образа в сознании человека, адресата дискурса. Причем в этом процессе одновременно участвуют единицы разных уровней языка – от фонетического до сверхфразового .

Приведем примеры, показывающие, как работают некоторые глаголы в соответствующем семантическом поле. Они, как носители ядерной семантики языка и важнейшие операторы в формировании дискурса [Борботько, 2007, с. 9], выполняют свою роль в речемыслительном процессе, в его динамическом развертывании: to squelch (the idea) – «прошлёпать / прозевать идею»; to shoot up (to more like 33 to 1) – «вымахать / быстро вырасти (в пропорции 33 к 1»);

to wipe out (a company) – «смыть/уничтожить компанию»; laissez faire – «оставить всё, как есть, без изменений»; to plug (the hole) – «заткнуть дыру»; (the Treasury and Congress) fiddled

– «Минфин и Конгресс тянули время»; (while homes) burned – «в то время как дома полыхали/горели»; to fall apart – «разваливаться»; to fail – «терпеть неудачу»; to toss out (the window)

– «выбросить в окно/избавиться»; to go over (the cliff) – «рухнуть в пропасть»; (the lending) froze – «кредитование было заморожено»; (the economy) sank (like a stone) – «экономика камнем пошла на дно»; to inject (capital) – «вливание капитала»; (housing bubble) burst – «мыльный пузырь (ипотеки) жилья лопнул». Анализ вышеприведенных глаголов показывает, что с точки зрения порождения и развёртывания данного газетного дискурса все глаголы помогают создавать, прежде всего, комплексную единицу, состоящую из последовательности предложений, которые находятся в смысловой связи, что, в свою, очередь организует и связывает дискурс в целом .

Как показывают специальные исследования (Т.Г. Добросклонская, А.П. Чудинов, А.Н .

Баранов, В.Г. Костомаров, Л.П. Крысин, Дж. Лакофф и М. Джонсон, П. Серио и др.), большинство специфических явлений в политических текстах проявляется на лексическом, стилистическом и фразеологическом уровнях. Например, причиной появления новой для политического дискурса просторечной, жаргонной, иноязычной или сложносокращенной лексики, а также словосочетаний выступают новые события в стране, денотаты, требующие обозначения с помощью специфических знаков [Чудинов, 2007, с. 91]. Например, можно предположить, что причиной использования французского выражения laissez faire-y tales («убаюканные сказками») послужил нынешний мировой экономический кризис – одно из самых последних событий мирового масштаба. Это выражение является устойчивым словосочетанием, так как его маркированный член, глагол laisser faire («оставить всё, как есть; ничего не менять»), усложнен в своем способе передачи денотата. Под «усложненностью» в данном примере мы понимаем такой фактор, как нетривиальность восприятия данного ВУС носителями языка (американцами). Подобный эффект достигается присутствием английского словообразующего форманта –y, который трансформирует французский глагол во франкоанглийское прилагательное, что дает нам основания рассматривать данное выражение как обладающее несколькими смысловыми слоями, один из которых весьма нетривиален .

Нельзя не заметить, что, как автор статьи и публицист, Алан Блайндер в данной аналитической статье эмоционально откровенен перед своим адресатом. Выражение эмоций автора, тот эмоциональный артистизм, с которым он изображает человеческий фактор ошибок, помогает нам представить его речемыслительный процесс. Результатом подобного мысленного развертывания дискурса выступают новые структуры – устойчивые словосочетания, метафоры, в основе которых лежит образ. Например, использование выражений moribund markets, inconsistent mess, insanity, fateful decisions, went over the cliff, etc. (умирающие рынки, непоследовательность и неразбериха, безумие, роковые решения, рухнуть в пропасть и т.д.) усиливают общую идиоматичность текста, подчеркивают владение его автором значительной имплицитной информацей, которую он не может или не желает раскрывать в своей статье .

По утверждению В.Н. Телия, в процессе метафоризации всегда присутствует антропоцентрическая образность, вплоть до личностных смыслов. «Этот процесс объемлет целеполагающую интенцию субъекта метафоризации, задающую те когнитивные и/или прагматические функции, которые будет выполнять метафора в коммуникативных актах» [Телия, 1988, с. 34] .

Алан Блайндер, американский автор, усиливает ассоциативное наступление на своего адресата, называя анализируемые им шесть решений роковыми, ипотечное кредитование жилья

– мыльным пузырем, который скоро лопнет. Перечисление же всех рассмотренных шести рукотворных ошибок Алан Блайндер назвал длинным и скучным перечнем ошибок, за который американской Администрации придется принести свои извинения миллионам американцев. «Six fateful decisions — all made the wrong way. Imagine what the world would be like now if the housing bubble burst but those six things were different: if derivatives were traded on organized exchanges, if leverage were far lower, if subprime lending were smaller and done responsibly, if strong actions to limit foreclosures were taken right away, if Lehman were not allowed

to fail, and if the TARP funds were used as directed. For this litany of errors, many people in authority owe millions of Americans an apology». Ниже мы даем перевод этого отрывка:

«Шесть роковых решений, причем все они были неверны. Представьте, каким бы мир мог сегодня предстать, если бы мыльный пузырь жилищной ипотеки лопнул, но эти шесть решений были иными. Если бы производные ценные бумаги продавались на регулируемых биржах; если бы рычаг был намного ниже; если бы некачественное кредитование осуществлялось в меньших масштабах и было ответственным; если бы сразу же были предприняты активные действия по ограничению перехода права собственности на заложенное имущество к кредитору; если бы Банку Лиман не дали обанкротиться и если бы антикризисные фонды ТАРП были использованы по своему прямому назначению. За этот длинный и скучный перечень ошибок Американской Администрации следует принести свои извинения миллионам американцев» .

Нам представляется интересным рассмотреть временно устойчивое идиоматическое словосочетание litany of errors. Слово litany здесь выступает как маркированное, т.е. употребленное не в своем прямом значении слово. Прямое его значение – «литания, молитва, которая читается или поется во время службы и содержит многократные просьбы и обращения к Богу». Непрозрачность выводимости значения и усложнение способа указания на денотат проявляются в расширении формы слова, в его нестандартном описании и, соответственно, в переводе. Отсюда появилось переинтерпретированное значение «длинный и скучный (список ошибок)» – как молитва .

«Насыщение» ВУС, так же как и метафор и/или идиоматических выражений, идет по пути ассоциативных подобий. Так что роль «буквального значения» в ВУС не столь велика, как это принято думать; это значение – скорее актуализатор ассоциативного комплекса, чем собственно метафорический источник. Следующий шаг в формировании метафоры – это фокусировка существенной для неё информации в сообщении, тексте, дискурсе. Например, выражение Wild Derivatives – «дикие» производные финансовые инструменты – это устойчивое словосочетание, причем в нашем случае – временное устойчивое словосочетание. Информация, которая передается в слове wild применительно к банковскому термину derivatives, носит узуальный (социальный, характеризующий банковское сообщество) экстралингвистический характер. Узуальный аспект относится к восприятию данного выражения конкретным языковым социумом, банковско-финансовым в нашем случае, потому что в противном случае мы не смогли бы дать соответствующий перевод .

Если в процессе формирования дискурса говорящий концентрируется на признаках значения, которые отвечают в его/её представлении условиям подобия, то мы имеем дело с фразеологизмами или устойчивыми словосочетаниями. В своем понимании значения мы придерживаемся определения, данного О.Н. Селиверстовой, которая считала значением только то, что языковой знак сообщает о своем денотате, а не то, что он обозначает [Селиверстова, 2004, с. 37]. Понять метафору и ВУС – значит разгадать, какие из свойств обозначаемого (денотата) в ней выделяются и как они поддерживаются за счет ассоциативного комплекса. В метафоре всегда присутствует неоднозначность прочтения, поскольку её основной объект скрыт за вспомогательным объектом, но оба они в конечном итоге образуют единый сплав – новое значение [Телия, 1988, с. 48] .

Большинство использованных автором дискурса словосочетаний – the problem was brewing; the homes burned; housing bubble burst; to breathe some life into the markets; bailout fund;

The Lehman decision tossed the presumed rule book out the window – это временно-устойчивые словосочетания. The Lehman decision tossed the presumed rule book out the window – это идиома. Устойчивость ВУС зависит от произвольного выбора семантически маркированного элемента. Причем сплав элементов этих устойчивых словосочетаний образует новое дискурсивное значение. Так, для устойчивого словосочетания the problem was brewing оптимальным, мы полагаем, можно считать одно объяснение, почему из множества глаголов, план содержания которых имеет компонент со значением «form, emerge, grow, start up, etc.», было выбрано данное brew. Это было вызвано развертыванием дискурса. Именно в процессе его организации и развертывания пишущий, Алан Блайндер, опирается на оценочную составляющую плана содержания (означаемого) устойчивых идиоматических выражений .

Небезынтересно рассмотреть временно-устойчивое словосочетание bailout fund. Словарные значения слова bailout – «спасительный; выручка; помощь». ВУС – «выход из экономических трудностей с чьей-либо помощью», а перевод был сформулирован как антикризисный фонд. Подобными дискурсивными свойствами, как мы полагаем, по аналогии обладают и остальные приведенные выше временно-устойчивые словосочетания .

Библиографический список

1. Баранов, А.Н. Аспекты теории фразеологии. [Текст] / А.Н. Баранов, Д.О. Добровольский. - М. : Знак, 2008 .

2. Борботько, В.Г. Принципы формирования дискурса: От психолингвистики к лингвосинергетике [Текст] / В.Г. Борбатько. – М. : Издат. группа URSS, 2007 .

3. Будаев, Э.В. Зарубежная политическая лингвистика [Текст] / Э.В. Будаев, А.П. Чудинов. – М. : Флинта, с .

Наука, 2008 .

4. Демьянков, В.З. Интерпретация политического дискурса в СМИ [Текст] / В.З. Демьянков // Язык СМИ как объект междисциплинарного исследования: учеб. пособие. – М. : Изд-во МГУ, 2003. – C. 116–133 .

5. Кронгауз, М.А. Семантика [Текст] / М.А. Кронгауз. – 2-е изд. – М. : Academia, 2005 .

Селиверстова, О.Н. Труды по семантике [Текст] / О.Н. Селиверстова. – М. : Языки славянской культуры, 6 .

2004 .

7. Телия, В.Н. Метафора как модель смыслопроизводства и её экспрессивно-оценочная функция [Текст] / В.Н .

Телия // Метафора в языке и тексте. – М. : Наука, 1988. – С. 26–52 .

8. Чудинов, А.П. Политическая лингвистика [Текст] / А.П. Чудинов. – М. : Флинта / Наука, 2007 .

Список источнико примеров

1. ABBYY Lingvo 12. Английская версия [Электронный ресурс]. – М., 2006. – 1 электронный оптический диск (CD-ROM)

2. Blinder, Alan. Six Errors on the Path to the Financial Crisis. [Текст] / Alan Blinder // International Herald Tribune .

– 2009. – January, 25 .

УДК 81-11 ББК 81. 00

–  –  –

РЕЧЕВАЯ СИТУАЦИЯ ИЗВИНЕНИЯ

Статья посвящена речевой ситуации извинения, играющей важную роль в межличностном взаимодействии партнеров по коммуникации. Описывются структурные параметры рассматриваемой ситуации с коммуникативно-прагматической точки зрения, анализируется взаимодействие ее компонентов .

Ключевые слова: речевая ситуация; извинение; коммуникация .

–  –  –

The paper deals with the speech situation of apology as a component of human communication .

It describes its structural elements from the communicative and pragmatic point of view .

Key words: speech situation; apology; communication .

Общей тенденцией современной лингвистики является интерес к изучению проблем речевого общения. В частности, исследование вежливости в настоящее время является одним из наиболее актуальных направлений в языкознании. Вежливое вербальное поведение предполагает проявление уважения к социально-этическим правам партнера по коммуникации. Это проявляется в использовании партнерами по речевому общению как этикетно закрепленных формул, так и свободных высказываний, служащих поддержанию баланса интересов собеседников .

Как известно, извинение, наряду с другими проявлениями вежливости, играет важную роль в повседневном межличностном взаимодействии партнеров по коммуникации. Использование формул извинения является одним из способов сохранения и поддержания гармоничных отношений между комуникантами, что, в свою очередь, способствует бесконфликтному общению .

В данной статье феномен извинения рассматривается в речевой ситуации его реализации .

Вербальное общение, являясь одной из важнейших сторон взаимодействия людей в процессе их жизнедеятельности, всегда происходит в некоторой конкретной ситуации. В научной литературе термин «ситуация» определяется в основном как совокупность каких-либо обстоятельств, обстановка или положение (БТСРЯ, 1190; ТСРЯ, 719) .

Проблема речевой ситуации общения давно привлекает к себе внимание исследователей в связи с направленностью современной лингвистики на изучение и выявление правил бесконфликтного межличностного взаимодействия, построения моделей эффективного вербального поведения, определения результативных механизмов речевого воздействия. Этот вопрос рассматривается в работах многих отечественных и зарубежных ученых [Ахманова, 1969;

Хаймс, 1975; Долинин, 1985; Якобсон, 1988; Формановская, 2002; Красных, 2003; Макаров, 2003; Гак, 2004; Колшанский, 2005 Halliday, 1978; Brown, Fraser, 1979 и др.]. Так, Н.И. Формановская отделяет общую социальную ситуацию, в которой происходит любое общение от «деятельностной ее части, которая ведет к порождению и протеканию речи», то есть коммуникативной ситуации. По ее мнению, коммуникативная ситуация определяет основные обстоятельства общения, участников интеракции, их стимулы и т.д. [Формановская, 2002, с .

40] .

Вслед за Н.И. Формановской, под коммуникативной ситуацией мы понимаем «сложный комплекс внешних условий общения и внутренних состояний общающихся, представленных в речевом произведении – высказывании, дискурсе», который, «с одной стороны, порождает речь, а с другой – отражается в речи в своих существенных компонентах» [Формановская, 2002, с. 42]. Данное определение, на наш взгляд, в полной мере отображает суть понятия речевой ситуации, так как в нем учтены, с одной стороны, личностные характеристики коммуникантов, экстралингвистические факторы ситуации общения, с другой – показано взаимовлияние выделенных компонентов .

Подчеркивая важность ситуации общения для процесса речевой коммуникации, Г.В .

Колшанский отмечает, что речевая ситуация «содержит множество факторов, имеющих значение для содержания самой коммуникации» [Колшанский, 2005а, с. 4]. Действительно, известно значительное количество примеров структурирования речевой ситуации. При этом количественный и качественный состав выделяемых компонентов варьируется в зависимости от точки зрения того или иного автора .

При исследовании речевой ситуации извинения мы отталкиваемся от модели ситуации, предложенной Н.И. Формановской. Она выделяет следующие компоненты речевой ситуации: 1) адресант и адресат, имеющие пресуппозиции, мотив и цель общения, а также наделенные определенными социальными статусами и ролями; 2) речевые действия коммуникантов; 3) место, время общения; 4) невербальные компоненты общения [Формановская, 2002, с .

42–45]. Представленные обобщенные характеристики речевой ситуации получают индивидуальное наполнение в каждой конкретной ситуации общения .

Поскольку мы рассматриваем речевую ситуацию реализации коммуникативной интенции извинения, то следует отметить, что в данной ситуации, помимо прочих компонентов, всегда присутствует фактор ущерба, так как именно он обусловливает ее возникновение в межличностном общении .

Таким образом, схематично структура речевой ситуации извинения представляется следующим образом:

УЩЕРБ

АДРЕСАНТ АДРЕСАТ

ИЗВИНЕНИЕ

ОБСТАНОВКА ОБЩЕНИЯ

–  –  –

Предложенная схема интерпретируется следующим образом: 1) на сам факт возникновения ситуации извинения оказывает влияние ущерб (реальный или возможный); 2) степень причиненного ущерба влияет на адресанта, детерминируя выбор им тех или иных способов выражения извинения; 3) тяжесть ущерба воздействует на адресата и определяет характер его реакции на речевые действия говорящего; 4) обстановка общения воздействует на поведение (в том числе речевое) партнеров по интеракции (адресанта и адресата); 5) адресант оказывает воздействие на адресата, используя вербальное выражение речевой интенции извинения .

Как видим, рассматриваемая ситуация характеризуется наличием следующих компонентов: 1) двух, как минимум, партнеров по общению: адресанта (человека, который приносит извинение) и адресата (того человека, к которому направлено извинение); 2) ущерба (незначительного/серьезного); 3) обстановки общения (место/время); 4) вербального/невербального выражения данной коммуникативной интенции .

Исследователи полагают, что конкретная ситуация общения оказывает непосредственное влияние на речевое поведение коммуникантов, в частности на выбор собеседниками языковых средств для выражения определенных речевых интенций [Долинин, 1985; Красных, 2003; Колшанский, 2005; Костюшкина, 2005; Brown, Fraser, 1979 и др.]. Так, Г.М. Костюшкина отмечает, что «говорящий, в зависимости от коммуникативной ситуации, использует некоторые языковые категории, которые он структурирует в актах коммуникации для построения смысла через форму текста» [Костюшкина, 2005, с. 145] .

Проведенный анализ показывает, что основные параметры речевой ситуации извинения воздействуют на сам факт возникновения исследуемой речевой ситуации, а также на поведение в ней партнеров (в том числе речевое) .

Важнейшими компонентами речевой ситуации извинения являются адресант (извиняющийся) и адресат (пострадавший) как языковые личности – носители определенных знаний и представлений. По мнению Г.В. Колшанского, «субъект и адресат, как начальная и конечная точки коммуникативного акта, неизбежно входят в сущностную характеристику речевого произведения» [Колшанский, 2005б, с. 138–139] .

В повседневном межличностном общении адресант и адресат демонстрируют свои социальные роли, которые накладывают отпечаток на речепорождение и речевосприятие обоих коммуникантов. Различают постоянные и переменные социальные роли коммуникантов. К постоянным социальным признакам, как правило, относят пол, возраст, место рождения и воспитания, степень образованности, профессиональную принадлежность. Переменные роли

– те, которые человек может менять в зависимости от конкретной ситуации (клиент, пассажир, пешеход и т.п.) [Формановская, 2002, с. 68–72] .

Проведенное нами исследование позволяет сделать вывод о том, что гендерные различия в использовании извинений присутствуют, в частности, в русском языке и выражаются в том, что мужчины и женщины используют различные формулы извинения, выбирают разное лексическое сопровождение извинений. Так, выражения Виноват/Каюсь более характерны для мужской речи. Женщины чаще употребляют выражения Какая глупость/Мне стыдно, при этом отличительной чертой речи женщин является использование междометий (ой, ах и др.), которые употребляются перед извинением, а также интенсификаторов (очень, пожалуйста и др.) .

Признак возраста делит общество на детей, подростков, молодежь, среднее и старшее поколение. В речевой ситуации извинения дети говорят Извини-те меня/Прости-те меня, однако более частотной и характерной для детской речи является фраза Я больше так не буду, выполняющая функцию извинения .

Речь подростков и молодежи характеризуется раскованностью и стилистической сниженностью, обилием жаргонных слов, при помощи которых они стараются выделить круг «своих» и отторгнуть «чужих». Данная возрастная группа в своей среде предпочитает общаться на «ты», сравнительно мало использует формулы речевого этикета [Формановская, 2002, с .

69]. В частности, наше исследование отмечает случаи возникновения ситуации извинения, в основном, в ситуациях общения молодежи со старшим или средним поколениями, а не в ситуациях общения с равными по возрасту .

Среднее и старшее поколение в ситуации ненамеренного телесного контакта (наступил на ногу, толкнул, задел кого–либо и т.п.) используют наиболее частотную формулу Извини-те или же Виноват-а, как менее частотную. Людям старшего поколения, особенно интеллигентам, свойственно использовать стилистически повышенные, звучащие более официально формулы извинения (Прошу прощения, приношу свои извинения, примите мои извинения) .

По степени образованности людей можно подразделить на носителей литературного языка и носителей просторечия. Манера речи человека явно демонстрирует степень его образованности. Так, выражение Извиняй-те можно встретить в речи недостаточно грамотных людей .

Ситуацию, когда в процессе речевого взаимодействия статусные и социальные признаки коммуникантов равны, называют симметричной. В асимметричной ситуации общения один из собеседников оказывается выше другого по социальным показателям .

Проанализированные примеры показывают, что ситуация извинения может быть как симметричной, так и асимметричной, при этом социальные и статусные характеристики коммуникантов определяют степень вежливости, выражающуюся в выборе тех или иных языковых средств. Так, человек, обладающий более высокими социальными и статусными признаками в конкретной ситуации, соответственно, владеет и инициативой в данной интеракции, может использовать низкую степень вежливости, то есть извинение здесь является формальным .

Р. Ратмайр полагает, что решение вопроса о том, будет ли человек, причинивший ущерб, в данной ситуации извиняться, «сильнее всего зависит от его индивидуальных качеств» [Ратмайр, 2003, с. 47]. В качестве примера она приводит исследование Б. Фрейзера на материале американской культуры, в котором он отмечает, что существуют люди, которые извиняются, и такие, которые этого не делают. Так, агрессивный человек склонен скорее обвинять других, чем признать свою вину, а скромный и сдержанный человек, напротив, может извиняться излишне часто .

Моральные качества личности, по мнению автора, играют также не последнюю роль в осуществлении извинения: человек, щепетильно относящийся к истине, то есть правдолюбивый, скорее принесет извинения. С другой стороны, и коммуникативно-прагматические установки говорящего оказывают свое влияние на его готовность извиниться, отмечает автор .

Например, если человек, причинивший ущерб, заинтересован в сохранении хороших взаимоотношений с пострадавшим, то вероятность возникновения ситуации извинения, в данном случае, очень высока [Ратмайр, 2003, с. 47–48] .

Таким образом, возникновение ситуации извинения зависит и от психологических характеристик человека, причинившего ущерб, в частности от его индивидуальных моральных качеств, с одной стороны, а также от его коммуникативно-прагматических намерений – с другой .

Адресант в силу своей коммуникативной роли имеет большую инициативу в речевой ситуации извинения, однако адресат при этом не просто слушающий. Он должен верно интерпретировать высказывание в соответствии с экстралингвистическими параметрами ситуации и уместно реагировать на него, принося извинение .

С. А. Сухих выделяет несколько способов реагирования адресата на речевое действие говорящего: 1) согласующиеся реакции; 2) совпадение антиципаций партнеров; 3) конкурирующая реакция; 4) корректирующая реакция; 5) игнорирующая реакция; 6) отсроченная реакция [Сухих, 1989] .

Факт принятия/непринятия извинения адресатом, как правило, получает отдельное выражение. Это может быть «совпадение антиципаций партнеров» (извинение – принятие извинения), «конкурирующая реакция» (извинение – поучение) либо «игнорирующая реакция». В лингвистической литературе такие сочетания реплики говорящего с наиболее вероятной ответной репликой слушающего получили название смежных пар (adjacency pairs) [Beebe, 1988, с. 45]. Факт отсутствия реакции в смежной паре обладает некоторым собственным значением, которое может быть интерпретировано с различных точек зрения [Beebe, 1988, с .

47]. Так, в речевой ситуации извинения «игнорирующая реакция» партнера по коммуникации может означать, что собеседник извинение не принял или же считает его недостаточно убедительным и, следовательно, человек, принесший извинение, не достиг своей цели, и конфликт не улажен .

В ситуации общения, указывает Н.И. Формановская, «адресант (по определению, имеющий стимул к общению) прогнозирует в адресате определенный образ, ориентируясь на который, он использует общий фонд знаний, общую апперцепционную базу, выбирает тематический пласт, стилистический код и т.д.» [Формановская, 2002, с. 42]. Анализ фактического материала демонстрирует, что в коммуникативной ситуации извинения адресант и адресат, обладая не только языковой, но и коммуникативной компетенцией, осуществляют выбор необходимых языковых средств для выражения речевой интенции извинения, ориентируясь на данную конкретную ситуацию .

Проведенное исследование показывает, что цель говорящего в речевой ситуации извинения состоит в предотвращении или улаживании конфликта между партнерами по интеракции, что достигается путем использования формул извинения и способствует сохранению гармоничных отношений между ними. Как мы уже подчеркивали, извинение может быть выражено как с помощью этикетных формул, так и при помощи использования свободных высказываний, выполняющих роль извинения. Однако во всех этих случаях, независимо от способа выражения извинения, оно способствует достижению коммуникативной цели говорящего .

Рассмотрим пример:

Значит, дело только в этом? – усмехнулся генерал. – Вы вовсе не хотите у меня работать, вы просто пытаетесь быть честной и сдержать данное когда-то слово? Похвально .

Я ценю вашу обязательность. Только почему все это надо было сопровождать слезами?

– Простите. Наверное, я устала, да и грипп перенесла на ногах, нервы не выдерживают напряжения. Кажется, я напрасно пришла к вам. Извините за беспокойство (Маринина, 139) .

В данном случае говорящая использует формулы извинения (простите, извините), чтобы разрешить конфликт, при этом она приводит доводы, оправдывающие ее поведение .

В речевой ситуации извинения, как мы уже отмечали, важную роль играет наличие фактора ущерба. В этой связи необходимо отметить, что, отталкиваясь от наличия факта ущерба как свершившегося события или от возможности его возникновения, исследователями проводится разграничение между превентивным (проспективным) и проступковым (ретроспективным) извинением [Лисенко, 1999; Ивановский, 1999; Ратмайр, 2003; Coulmas, 1981 и др.] .

В ситуации проспективного извинения (привлечение внимания, переспрос и др.) адресант извиняется с целью смягчения ущерба, который он собирается нанести адресату своим вербальным или невербальным поведением. Наличие коммуникативной компетенции у партнеров по речевому общению позволяет говорящему уместно использовать проспективное извинение, а адресату адекватно его интерпретировать и, таким образом, способствовать поддержанию гармоничных отношений.

Например:

Я замерла возле двери и спросила:

- Извините, я не помешаю?

- Конечно, нет. Проходи, Варя (Полякова, 220) .

В приведенном примере адресант использует формулу извинения (извините) для привлечения внимания собеседника .

Говоря о ситуации ретроспективного извинения, следует отметить наличие конфликтных отношений между комуникантами на момент разговора, поскольку причинение ущерба адресату уже свершившийся факт. Адресант, принося извинения, стремится уладить конфликт и, таким образом, восстановить прежние гармоничные отношения .

В следующем примере говорящий для того, чтобы уладить конфликт, приносит извинения (извини), вербально признает свою вину и объясняет причину своего поведения .

- Извини, что заставил тебя так долго ждать, мне надо было заранее все продумать .

Это мое упущение (Полякова, 204) .

Необходимо отметить, что речевое поведение коммуникантов в данной ситуации подвержено влиянию и такого фактора, как степень причиненного ущерба. Так, за незначительным проступком (причиненное беспокойство, невнимательность, неуклюжее поведение и т.п.) следуют ритуально-этикетные формы выражения извинения, которые, прежде всего, характеризуют «говорящего как вежливого человека, признающего общественные нормы» [Ратмайр, 2003, с. 52].

Например:

Набирухин случайно задел мои очки, служившие прекрасной маскировкой для вражеского агента, находящегося в тылу врага, и они полетели на ковровое покрытие серо-голубого цвета .

- Простите! – воскликнул лупоглазый (Серова, 129) .

Такие извинения либо вообще не требуют ответной реплики партнера по общению, либо эта реплика носит чисто этикетный характер .

Если же адресант совершил серьезный проступок (причинен большой материальный ущерб, нанесены тяжкие оскорбления, совершена ошибка, вызвавшая серьезные негативные последствия и т.п.), то в данном случае явно недостаточно просто принести свои извинения .

Здесь необходимо, кроме формулы собственно извинения, приложить максимум усилий (в том числе вербальных), чтобы пострадавший согласился принять извинения. Говорящий эксплицитно выражает сожаление по поводу случившегося, признает свою вину, нередко приводит оправдательные доводы и объяснения, обещает не повторять таких ошибок в будущем.

Например:

– Простите... Я сам знаю, что очень виноват, – прошептал Желтков, глядя вниз, на пол, и краснея (Куприн, 341) .

В данном примере говорящий извиняется (простите, виноват) за причинение серьезного морального ущерба .

На оценку степени тяжести причиненного ущерба, отмечает Р. Ратмайр, оказывает влияние фактор повторяемости проступка: «был ли он причинен впервые или это случается уже не в первый раз». Так, в неформальной обстановке, например, между знакомыми или близкими людьми, некоторые «ошибки в поведении могут повторяться неоднократно, становясь серьезнее, чем мог бы предположить сторонний наблюдатель». Например, когда кто-либо систематически забывает погасить свет, в такой ситуации адресат не будет удовлетворен одним извинением [Ратмайр, 2003, с. 51]. Говорящий может получить в ответ обвинения, поучения или вовсе отказ принять извинение. Как отмечает Ю.А. Белютина, если говорящий решительно и категорично отказывается «извинить неэтикетное поведение собеседника, принять искупление вины», то это говорит об отсутствии у него «коммуникативных намерений» и показывает «его желание прекратить взаимодействие или заявляет о стремлении разорвать отношения» [Белютина, 2007, с. 146] .

Вышесказанное позволяет нам говорить о том, что тяжесть ущерба как повод для возникновения ситуации извинения оказывает непосредственное влияние на речевое поведение коммуникантов, в частности, на выбор говорящими языковых средств для выражения своих коммуникативных интенций .

Реальная ситуация общения наделена локальными и темпоральными характеристиками .

Другими словами, коммуникативная интеракция партнеров происходит в какое-либо время в каком–либо месте. Местонахождение собеседников с точки зрения официальности/неофициальности обстановки общения (в домашней обстановке, в государственном учреждении) определяет стилистическую дифференциацию языковых средств выражения извинения. Неофициальная обстановка общения характеризуется употреблением ты–форм извинения.

Например:

– Да ну тебя, Аська, - Юра расстроенно махнул рукой, – никогда не дашь удовольствие получить. Я-то хотел тебя порадовать, а ты…

– Извини, так получилось (Маринина, 248) .

В данном примере извинение содержится в реплике второго говорящего. Героиня использует ты-форму этикетного извинения (извини), поскольку диалог происходит в неофициальной, дружеской обстановке .

В официальной же ситуации говорящий выбирает подчеркнуто вежливые, стилистически повышенные способы выражения извинения.

Например:

– Я занят, – сказал профессор, с отвращением глядя в глазки гостя, но никакого эффекта не добился, так как глазки были неуловимы .

– Прошу тысячу раз извинения, глубокоуважаемый профессор, - заговорил молодой человек тонким голосом, – что я врываюсь к вам и отнимаю ваше драгоценное время, но известие о вашем мировом открытии, прогремевшее по всему миру, заставляет наш журнал просить у вас каких-либо объяснений (Булгаков, 398) .

Однако не стоит думать, что Вы-формы извинения являются более вежливыми, чем тыформы. Как справедливо отмечает В.С. Храковский: «В каждом акте речевого общения выбор одной из двух форм мотивирован для говорящего правилами речевого этикета, и в этом смысле и форма единственного числа и форма множественного числа в равной мере являются вежливыми» [Храковский, 1980] (цит. по: [Формановская, 2002, с. 105]). Уместное, адекватное ситуации общения использование ты- /Вы-форм извинения является одним из показателей коммуникативной компетенции говорящих .



Pages:     | 1 | 2 || 4 |
Похожие работы:

«Филологический класс, 2(44)/2016 УДК 82.0:81'42 ББК Ш300.1+Ч108.44 М. В. Загидуллина Челябинск, Россия РЕЦЕНЗИЯ НА КНИГУ "ТОПОГРАФИИ ПОПУЛЯРНОЙ КУЛЬТУРЫ" (ред.-сост. А. Розенхольм, И. Савкина....»

«РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ Иркутская область Усть-Илимский район Ершовское муниципальное образование ПРОЕКТ ПОСТАНОВЛЕНИЕ От _ № с.Ершово Об утверждении административного регламента по предоставлению муниципальной услуги "Организация и проведение...»

«Дианина Светлана Юрьевна ОСОБЕННОСТИ ТРАНСЛЯЦИИ ИСЛАМСКИХ ЦЕННОСТЕЙ СРЕДСТВАМИ МАССОВОЙ КОММУНИКАЦИИ СКАНДИНАВСКИХ СТРАН (ФИЛОСОФСКО-КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ) Специальность – 09.00.13 – Философская антропология, философия культуры Диссертация на с...»

«ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА Математикаэто язык, на котором говорят не только наука и техника, математика – это язык человеческой цивилизации. Она практически проникла во все сферы человеческой жизни. Современное производство, компьютеризация общества, внедрение современных информационных технологий требует математической грам...»

«Муниципальное бюджетное учреждение "Централизованная библиотечная система" (г. Мегион) Новая планета Библиографический указатель творчества писателей Мегиона и литературы о них Томск ББК 91.9:83 Н72 Составители: С.А. Львовская, Е.Н. Калижнико...»

«1еоргий ГАЧЕВ (Опыт экзистенциальной культурологии) Москва "НАУКА Издательская фирма "Восточная литература ББК 83.3(0)3 (5 Ид) Г12 И здание осуществлено при спонсорском участии СП "Тангра МС" Редактор издательства В. Г. ЛЫСЕНКО Гачев Г. Д. Г12 Об...»

«Государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Московский городской университет управления Правительства Москвы" Институт высшего профессионального образования Кафедра социально-гуманитарных дисциплин УТВЕРЖДАЮ Проректор по учебной и научной работе _ Александров А.А. "" 2015 г. Раб...»

«Электронный научно-образовательный журнал ВГСПУ "Грани познания". №5(25). Август 2013 www.grani.vspu.ru Ю.П. кНяЗЕв (волгоград) КЛючевые ПаЛеонтоЛогичесКие территории в сПисКе всемирного насЛедия юне...»

«^Ф илософское ^Образование ОСНОВАНИЯ СОЦИАЛЬНОГО БЫТИЯ М ЕЖ ВУЗОВСКИЙ ЦЕНТР ПРОБЛЕМ Н ЕПРЕРЫ ВН ОГО ГУМ АНИТАРНОГО ОБРАЗОВАНИЯ ПРИ УРАЛЬСКОМ ГОСУДАРСТВЕННОМ У Н И ВЕРСИТЕТЕ ИМ. А.М. ГОРЬКОГО Серия "Философское образование"Редакционный совет серии: В. В. Ким (председатель), В.И.Копалов, И.Я.Лойфман, К Н...»

«Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова Российская академия наук Национальная академия туризма Российская международная академия туризма Российский союз туриндустрии ТУРИЗМ И РЕКРЕАЦИЯ: фундаментальные и прикладные исследования ТРУДЫ IV МЕЖДУ...»

«МАССОВЫЙ СПОРТ Основным показателем развития массового спорта является увеличение доли населения, систематически занимающегося физической культурой и спортом. За 2014 год данный показатель составил 28,8%. К концу 2015 года он должен увеличиться до 30%, причем, быть реальным и соответствовать действительности. На сегодняшний день...»

«Сюжетний час у романі з ретроспективною побудовою // Українська філологія: школи, постаті, проблеми. – Львів, Львів. нац. ун-т. 1999, ч. 1. – С. 352-357. 13. Тичина Н. Сакральний час (Різдво Христове) як жанровий чинник // Українська філологія: школи, постаті, проблеми. – Львів, Львів. н...»

«1 УДК 821.161.1 ББК 84(2Рос53-Ом)6-5 К 18 Елена Кама К 18 На стыке миров. Стихи / Вступ. ст. В.Зелениной, Я. Пробштейна. – Муромцево, 2011. – 130 с., ил. В сборнике собраны стихи, написанные с 2009 года по настоящее время. Несколько стихотворений прошлых лет включены в разделы "Возвращение в деревню" и "Трехстишья". "В стихах...»

«ГАДЖИМУРАДОВА Г Ю Л Ь Н А Р А ИЛЬЯСБЕКОВНА (MMIJT ОБЩЕЕ, ОСОБЕННОЕ И ЕДИНИЧНОЕ В СИСТЕМЕ ВЗГЛЯДОВ НА ЖЕНЩИНУ В АВРААМАТИЧЕСКИХ РЕЛИГИЯХ Специальность 09.00.13. Религиов...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное агентство по образованию Государственное образовательное учреждение Высшего профессионального образования "Оренбургский государственный университет" Кафедра культурологии Т. П. Никишова КУЛЬТУРОЛОГИЯ.МЕСТО И РОЛЬ РОССИИ В МИР...»

«Ландерова Александра Александровна ДОМИНАНТЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ РОССИИ В КРИЗИСНОМ ДИСКУРСЕ ВЛАСТИ: ПОИСК НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕИ Специальность 23.00.03 – Политическая культура и идеологии Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата политических наук Саратов 2016 Диссертация выполнена в...»

«Ввведение в систему Антонена Арто Предварительные замечания. Еще в 1960-е годы Ежи Гротовский писал, что ныне мы вступили в эпоху Арто. Общемировой интерес к личности и наследию Антонена Арто возникает в конце 50-х годов. С 1956 года выходит первое собрание сочинений Арто. Многие произведения с...»

«Р УС С К А Я Б И О Г Р АФ И Ч Е С К А Я С Е Р И Я ЖИзнь И пРИКлюЧЕнИЯ АндРЕЯ БОлОтОвА 2 ЖИЗНЬ И ПРИКЛЮЧЕНИЯ АНДРЕЯ БОЛОТОВА, ОПИСАННЫЯ САМИМ ИМ ДЛЯ СВОИХ ПОТОМКОВ Р УСС К А Я БИ О ГР АФ ИЧ Е СК АЯ СЕ РИЯ Жизнеописания,...»

«Клюева Ирина Васильевна СКУЛЬПТУРНАЯ ТЕМА В ТВОРЧЕСКОМ СОЗНАНИИ М. М. БАХТИНА В статье анализируется скульптурная тема в творческом сознании М. М . Бахтина как проявление тенденции к систематическом...»

«ПРИОРИТЕТНЫЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ПРОЕКТ "ОБРАЗОВАНИЕ" РОССИЙСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ДРУЖБЫ НАРОДОВ М.И. ИСАЕВ СОВРЕМЕННЫЕ ЛИНГВОКУЛЬТУРНЫЕ И СОЦИОЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ МЕТОДЫ ИЗУЧЕНИЯ РУССКОГО ЯЗЫКА Учебное пособие Москва Инновационная образовательная программа Российског...»

«1. ЦЕЛИ ОСВОЕНИЯ ДИСЦИПЛИНЫ Целями освоения дисциплины "Эстетическая культура личности", предназначенной для аспирантов, обучающихся по направлению 47.06.01 "Философия, этика и религиоведение" направленность "Эстетика" являются: ознакомление и изучение идей нового перспективного направления в област...»

«Международный культурно-просветительский Союз "Русский клуб" АллА беженцевА Страна Духобория Тбилиси Издатель – Международный культурно-просветительский Союз "Русский клуб" Издание осуществлено при поддержке Посольства Российской Федерации в Грузии благотворительного фонда "КАРТУ" Руководитель проекта Нико...»






 
2018 www.new.pdfm.ru - «Бесплатная электронная библиотека - собрание документов»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.