WWW.NEW.PDFM.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Собрание документов
 

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |

«СЛАВЯНСКАЯ КУЛЬТУРА: ИСТОКИ, ТРАДИЦИИ, ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ XIX КИРИЛЛО-МЕФОДИЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ Материалы Международной научно-практической конференции в рамках Международного ...»

-- [ Страница 3 ] --

В ходе статистического исследования глагольных синонимических парадигм И.Д. Фришберг удалось установить, что наиболее актуальными для русского языка являются поля «звучание», «межличностные отношения»

и «движение» [8, с. 16]. Изучая и сравнивая супермногочисленные ряды синонимов в русском и английском языках, И.В. Фомина делает вывод о том, что для русской картины мира «характерна преимущественно негативная категоризация... денотатов и коммуникативная ориентация единиц на неформальное общение (разговорная речь, просторечие), а также тенденция к номинации усилительных и интенсивных проявлений» [7, с 18] .

Обозначенные достижения лингвистов заложили основы альтернативной, когнитивно- и коммуникативно-ориентированной, теории синонимии .

Перспективными для дальнейших исследований представляются три направления: 1) моделирование механизма синонимического выбора; 2) описание устройства синонимической сети в ментальном лексиконе; 3) инвентаризация 227 регулярных семантических оппозиций, пронизывающих синонимику .

По верному замечанию М.В. Никитина, «синонимия – это не только словарная данность, но ещё больше коммуникативно-прагматическое действие»

[5, с. 394]. Очевидно, что коммуникативное назначение синонимии состоит в предоставлении лексического ассортимента для речевого воплощения интенциональных смыслов. Следовательно, синонимия есть аспект проблемы лексического выбора .

Сегодня нам известно лишь то, что процесс лексического (а значит, и синонимического) выбора протекает на этапе лексико-грамматического развёртывания высказывания (по А .



А. Леонтьеву). Однако остаётся совершенно непонятным, каким именно образом этот механизм работает. Куда устремляется наша мысль – к прототипу, который – при необходимости – активизирует прочие элементы категории, или к некоторой невербализованной сущности (концепту), которая открывает перед нами все элементы синонимического ряда? С одной стороны, есть основания полагать, что верен первый вариант, с другой, он не вполне подходит для синонимических рядов без явной доминанты (дальновидный – предусмотрительный, торопиться – спешить, блестеть – сверкать) .

Непонятно также и то, насколько чётко и конкретно формулируется исходное смысловое задание – ясны ли говорящему дифференциальные признаки объекта, или они осмысляются позже, во время синонимического выбора? Когда кто-то говорит: «Учёные сделали сенсационное (а не громкое, нашумевшее или скандальное) открытие», насколько он понимает (т.е .

отдаёт себе отчёт) в момент рождения замысла, что а) речь идёт о событии информационной сферы, б) это событие является масштабным и значимым для общества? Вообще говоря, думается, что обобщённая схема высказывания содержит в свёрнутом виде всю необходимую информацию. Однако в этом случае выход на многокомпонентную синонимическую сеть, насыщенную разнообразными противопоставлениями, кажется бессмысленным, так как осуществить переход от понятия, маркированного совокупностью признаков, непосредственно к слову намного экономичнее .

Третий немаловажный вопрос касается параметров, на основании которых осуществляется выбор из имеющейся совокупности синонимов. Логично предположить, что ключевую роль здесь играют семантика, прагматика и стилистика. Иными словами, выбранное слово должно соответствовать, во-первых, смысловому замыслу говорящего, во-вторых, его отношению к предмету речи и, в-третьих, ситуации общения. Не вызывает сомнений тот факт, что ведущую роль в этой трихотомии играет семантика. Но точная смысловая «состыковка» интенции и лексемы может нарушаться прагматическими и стилистическими установками .

Смоделируем несложную ситуацию лексического выбора. Допустим, языковая личность желает охарактеризовать некоторого субъекта как такого, Ольховская Александра Игоревна 228 который обладает умственными способностями ниже нормы. В этом случае в его сознании активируется сначала прототип глупый, а затем остальные члены категории – неумный, тупой, бестолковый, несмышлённый, безмозглый, тупоголовый, скудоумный, умом не блещет, интеллектом не изуродован и мн. др .

Предположим далее, что интеллектуальная «неполноценность» субъекта состоит в неумении мыслить и вырабатывать собственные суждения. Этот смысл наилучшим образом выражается единицей неумный, которая по этому признаку противопоставлена слову тупой, обозначающему низкую способность к понимаю исходящей извне информации. Однако реальная речь демонстрирует нам примеры игнорирования этого противопоставления.

Ср.:

«Остроумный человек может придумать не менее ста пятидесяти разнообразнейших причин своего опоздания на урок. Только самые неизобретательные и тупые дети ссылаются в таких случаях на отставшие часы» (Б. Сарнов .

Юра Красиков творит чудеса). Вопреки языковой специализации слова тупой контекст отчётливо указывает на оценку продуктивных, а не рецептивных способностей ребёнка. Судя по всему, это обстоятельство объясняется тем, что в замысле высказывания фигурируют семантико-прагматический параметр «интенсивность» (на это указывает также использование суперлатива) и прагматический параметр «отрицательная оценка». Случаи подобного смыслового «гашения» представляют безусловный интерес .

Далее. Коль скоро лексикон организован в интересах коммуникации, ассоциативно-вербальную сеть вообще и синонимическую сеть в частности должны пронизывать всё те же три оси – семантическая, прагматическая и стилистическая. Набор стилистических и прагматических координат более или менее изучен в лингвистике и запечатлён в известных каждому словарных пометах вроде книжн., офиц., разг., прост., спец., воен., а также неодобр., пренебр., презр., уничиж., ласк., шутл. и т.д .

Семантические координаты явлены, пусть и не вполне последовательно, в виде маркеров и оппозиций в «Новом объяснительном словаре синонимов» под рук. Ю.Д. Апресяна. «Вытягивание» из них регулярных, частотно повторяющих параметров – процесс довольно трудоёмкий, тем не менее уже сейчас можно назвать около тридцати. Среди них: наличие / отсутствие наблюдателя (виться, извиваться, змеиться – вилять, петлять), интенсивность (небогатый – бедный – нищий), интеллектуальное – эмоциональное (восхищаться – восторгаться), реальное – ирреальное (воображение – фантазия), причина (грубить – хамить – дерзить), количество (вода – влага), внешние проявления (вспылить – взорваться – вскипеть – вспыхнуть – взвиться) и мн. др. Дальнейшая работа в этом направлении поможет сформировать сетку языковых оппозиций и пролить свет на работу мышления в ходе размежевания подобного .

Итак, первый этап когнитивного изучения синонимии в России может считаться чрезвычайно плодотворным. В это время фундируются теоретические и методологические основы нового подхода и вырабатывается общее 229 видение ментальной природы синонимов. Представляется, что переход ко второму этапу должен быть сопряжён с расширением контекста исследования, которое подразумевает рассмотрение синонимии на фоне процесса речепорождения и использование последних достижений лексической семантики .

Литература

1. Дударева Я.А. Номинативные единицы с близким значением как компоненты ассоциативно-вербальной сети носителей русского языка: автореф. … канд. филол. наук. – Кемерово, 2012. – 24 с .

2. Залевская А.А. Слово в лексиконе человека. Воронеж: Изд-во Воронежского ун-та, 1990. – 205 с .

3. Кривко И.П. Специфика синонимической аттракции в лексиконе индивида: синергетический подход: автореф. … канд. филол. наук. – Курск, 2010. – 22 с .

4. Лебедева С.В. Синонимы или проксонимы? – Курск: Изд-во Курского гос. пед. ун-та, 2002. – 203 с .

5. Никитин М.В. Курс лингвистической семантики. – СПб.: Изд-во РГПУ им. А.И. Герцена. – 819 с .

6. Ульман С. Дескриптивная семантика и лингвистическая типология // Новое в лингвистике. Вып. II / сост. В.А. Звегинцев. – М.: Изд-во иностранной лит-ры, 1962. – С. 17–44 .

7. Фомина И.В. Дифференцированная номинация в когнитивном аспекте (на материале супермногочисленных синонимических рядов в русском и английском языках): автореф. … канд. филол. наук. – Воронеж, 2004. – 24 с .

8. Фришберг И.Д. Когнитивный аспект синонимической аттракции глагольных номинаций (на материале английского и русского языков): автореф. … канд .

филол. наук. – Тюмень, 2006. – 22 с .

9. Чепель Ю.В. Специфика синонимии в интернет-коммуникации: автореф. … канд. филол. наук. – Курск, 2009. – 24 с .

10. Шумилова А.А. Синонимия как ментально-языковая категория (на материале лексической и словообразовательной синонимии русского языка):

автореф. … канд. филол. наук. – Кемерово, 2009. – 24 с .

–  –  –

СТАТУС РУССКОГО ЯЗЫКА

КАК ГЛОБАЛЬНЫЙ КУЛЬТУРНЫЙ КОД

Аннотация. В данной статье в качестве глобального культурного кода предлагается рассмотреть статус русского языка, обосновывается правильность такого подхода на основании критериев глобальности, значимости и изменчивости .

Ключевые слова: глобальный культурный код, статус русского языка, постсоветское пространство, языковая политика, глобализация .

М ногими учеными, начиная со времен Гумбольдта, Соссюра и Боаса, изучалась связь между языком человека и его мышлением, впоследствии установленная и сформулированная в виде гипотезы лингвистической относительности Сепира и Уорфа. Развитие исследований в этой области привело к пониманию того, что язык определенной культуры является ключом к ее понимаю, своеобразным идентификатором или кодом. Так, В. А. Маслова называет культурным кодом нации — язык, Г. В. Зубко — исходную знаковую структуру, своего рода матрицу, содержащую как бы в еще не проявленном виде все компоненты культурной парадигмы народа и его поведения [10], Н .

В. Букина — закодированную в определенной форме информацию, позволяющую идентифицировать культуру, а также «совокупность информационных маркеров, позволяющих человеку адекватно воспринимать и реагировать на происходящие в культуре пространственно-временные процессы… так как по своей сути каждый культурный код — элемент психики человека» [3] .

В. В. Митина считает, что код лежит в основе нематериальных проявлений культуры (менталитет, самосознание, самоидентификация), М. С. Ситова говорит о культурном коде как оптимальной форме хранения информации о знаках и символах, Н. И. Степанова отмечает, что культурные коды могут трактоваться как понятийная сетка, с помощью которой носитель языка категоризует, структурирует и оценивает окружающий его мир [8, c.285] .

Безусловно, народ, нация и государство не существуют без языка или языков, воплощающих национальную культуру и объединяющих людей как этническое и гражданское сообщество. Русский язык не исключение, он является одновременно и фактором, и условием сохранения и распространения российской государственности. А в силу исторических особенностей и поликультурности русскоязычного пространства статус русского языка имеет 231 принципиальное значение (под русскоязычным пространством подразумевается совокупность носителей русского языка, проживающих как в России, так и за ее пределами). Русский язык и его положение, закрепленное в законе региона или страны, относится не только к сфере языковых или культурных, но и к сфере социальных и политических интересов России. В этом контексте можно считать статус русского языка глобальным культурным кодом .

Еще в XX веке русский язык вошел в число так называемых мировых (глобальных) языков. По разным оценкам, около 300 миллионов людей в России и за рубежом владеют русским языком. Действительно, специфика функционирования русского языка определяется высокой интенсивностью межнационального общения, большой территориальной распространенностью и наличием общих геополитических интересов у этносов, использующих его .

Статус русского языка отдельно отражен в конституциях и законодательных актах стран постсоветского пространства: Белоруссия, Украина, Молдавия, Казахстан, Киргизия, Таджикистан, Абхазия, Южная Осетия. Кроме того, он является официальным или рабочим языком во всех авторитетных международных организациях (ООН, ОБСЕ, МАГАТЭ, ЮНЕСКО и др.). Таким образом, с точки зрения охвата населения и распространенности в мире без сомнения можно говорить о глобальности такого культурного кода, как статус русского языка .

Современные глобальные культурные коды, как и глобальные тренды, изменчивы .

Они зависят от социальных, экономических и политических событий в мире. Как было сказано, статус русского языка на международной арене также подвержен изменениям. Его положение обусловлено политикой России и других стран, их взаимоотношениями. Обратимся к истории: в начале XX века русским языком владели примерно 150 миллионов человек — в основном подданные Российской империи. На протяжении последующих 90 лет число знающих русский язык увеличилось примерно до 350 миллионов человек, причем только 286 миллионов из них проживали в СССР. Сейчас, естественно, ситуация вновь изменилась: языковая политика независимых государств по расширению общественных функций государственного языка (языка титульной нации) повлекла за собой значительное сужение сферы применения русского языка и изменение его статуса .

Следует отметить, что статусная функция русского языка явно коррелирует с понятиями языковой политики и национальной безопасности. Глобализация и изменение геополитической ситуации привели к новым процессам на постсоветском и мировом социокультурном пространстве. Постепенное вытеснение русского языка титульными, падение его статуса – актуальные вопросы современности. Соответственно, обеспечение защиты языка и поддержания его статуса – задачи языковой политики России. Кроме того, еще Пантелеева Александра Павловна 232 одним результатом глобализационных процессов стала открытость государственных границ и возрастающая интенсивность миграции. На территорию России ежегодно въезжают миллионы мигрантов, владеющих и пользующихся своим родным языком. Одна из мер языковой политики для защиты языка внутри страны – введение комплексного экзамена на знание русского языка иностранцами, въезжающими в страну с целями приобретения работы или места проживания. С другой стороны, это и имиджевая мера, направленная на повышение престижности владения языком. Для укрепления статуса русского языка за рубежом проводятся различные мероприятия: открываются центры его изучения, заключаются договоры о сотрудничестве с местными учебными заведениями, проводятся выездные мероприятия, организуются обмены. С точки зрения научной оценки, направления языковой политики следует рассматривать как мероприятия, ориентированные на перспективное языковое строительство (например, создание алфавитов для бесписьменных языков) и ретроспективную деятельность – сохранение языковой культуры (или культуры речи), включающую в том числе и кодификацию норм, поддержание норм литературного языка и целенаправленное внедрение их в общество и далее культивирование среди носителей языка .

Бесспорно, восприятие статуса государственного языка как объекта национальной безопасности свойственно не только нашей стране. Параграфы и статьи, посвященные данному вопросу, имеются в конституциях всех стран постсоветского пространства. Отражение этого в законе необходимо для легитимации использования языка страны в государственной, официальной, образовательной, научной, культурной и других сферах. Ведь, например, делопроизводство или образование в стране будут вестись на языке, который в конституции имеет статус государственного или официального. В этой связи вновь следует отметить значимость статуса русского языка .

Таким образом, в качестве глобального культурного кода может рассматриваться статус русского языка, т.к. он соответствует базовым характеристикам этого понятия - глобальность (по охвату населения, позиции в мире), значимость и изменчивость. Более того, через статус русского языка можно анализировать и идентифицировать всю современную языковую ситуацию на постсоветском пространстве .

Литература

1. Арефьев А. Демографические изменения — не на пользу русскому языку Демоскоп Weekly № 571—572 .

2. Арефьев А. Падение статуса русского языка на постсоветском пространстве / А. Арефьев // http://www.demoscope.ru/weekly/2008/0329/tema05.php

3. Букина Н.В. Культурные коды как элемент пространства культуры // Вестн. Чит. гос. ун-та. 2008. № 14. С. 69—73 .

4. Венедиктов Н.А., Бердашкевич А.П. О правовых основах государст- 233 венной языковой политики // Мир русского слова. 2003. № 2. С. 9-19 .

5. Зубко Г.В. Проблемы реконструкции культурного кода фульбе: Западная Африка: дис.... д-ра культурологии. М., 2004. 412 с .

6. Зыкина Е.Б. Языки культуры. URL: http://www.kultu-rolog.ru/library/ culturology/e-b-zyikina-osnovyi-kulturologii/4/3

7. Иванова С. В. О гражданственности, национальной идентичности, безопасности // Ценности и смыслы. — 2012. — № 5(21). — С. 4–9 .

8. Кафанова О.Б. Национально-культурные коды: дефиниции и границы // Филологическое образование: современные стратегии и практики: сб .

науч.-метод. ст. Вып. 1. СПб., 2011. С. 284—293;

9. Кобозева И.М. Лингвистическая семантика: учеб. пособие. М.: Эдиториал УРСС, 2000. С. 12 .

10. Маслова В.А. Лингвокультурология: учеб. пособие для студентов высш. учеб. заведений. М.: Академия, 2001. 208 с .

–  –  –

К ИСТОРИИ ФОРМИРОВАНИЯ

ЧИСЛИТЕЛЬНЫХ КАК ЧАСТИ РЕЧИ

В РУССКОМ ЯЗЫКЕ: УНИФИКАЦИЯ

СИНТАКСИЧЕСКОЙ СОЧЕТАЕМОСТИ

ЧИСЛОВЫХ НАЗВАНИЙ В ДЕЛОВОЙ

И БЫТОВОЙ ПИСЬМЕННОСТИ XVII –

НАЧАЛА XVIII ВВ

Аннотация. В данной статье рассматривается один аспект формирования числительного как части речи – унификация сочетаемости числовых названий .

В статье описана сочетаемость числовых названий два–четыре и пять–десять с существительными на материале деловых и бытовых документов XVII – начала XVIII века .

Ключевые слова: числовые названия; формирование числительного как части речи; унификация сочетаемости; деловые и бытовые документы;

XVII – начало XVIII века .

О дним из факторов, объединяющих названия чисел в одну часть речи – числительное, является синтаксический параметр – наличие у них общих принципов сочетаемости. Синтаксическое единство числительных как особой части речи проявляется одновременно и синтагматически, и парадигматически;

оно заключается в объединении двух типов связи в парадигме практически для всех числовых названий. В парадигме это выражается в противопоставлении И-ВП, для которых обобщается управление сущ. в РП, всем остальным падежам, в которых числовое название и существительное согласуются [5, с. 574]. Унификация в синтаксическом плане является завершающим процессом в объединении числовых названий как одной части речи. Основные процессы унификации сочетаемости числовых названий, таким образом, относятся к довольно позднему этапу, и на материале документов XVII века можно проследить направление и характер этих процессов .

Анализ деловых и бытовых источников, относящихся к XVII – нач .

XVIII вв., – [3] и [1] – выявляет сложную динамику унификационных процессов в области числовых названий два-четыре, «подвижность» синтаксической сочетаемости данных названий чисел, с одной стороны, а с другой – опре- 235 деленные закономерности их сочетаемости с сущ .

Данные источники показывают различный характер сочетания числовых названий два, три, четыре с сущ.; оформление этих сочетаний, прежде всего, определенным образом зависит от рода сущ .

Сочетания данных числовых названий с сущ. ж. и ср.р. следует рассмотреть отдельно. У этих сущ. в русском языке в большинстве случаев графически совпадает форма РП ед. ч. и И-ВП мн. ч. В древнерусском языке эти формы у части сущ. ж.р. имели различные формальные показатели. Однако материал наших источников документирует уже форму на –и/ы у всех сущ .

ж. р. в сочетании с названиями чисел два (двэ), три, четыре:

а на томъ моемъ дворэ хоромъ двэ горницы бэлые (1644 г.- 4.46, с. 178);

в неи две печи (1688 г.- 4.56, с. 186- 187); двэ послушные грамоты ( [1689 г.)- 1.16 (б), с. 36); пригнат бораны до Успенъева дни за две недэли ( [25 мая]а), с. 39); послал три грамотки ([30 июня]– 1.17б, с. 39); надобно четыре лопатки (1686 г.– 3.11у, с. 149); три девки живут во дворе (7.26, 236). [3] Таким образом, и при два, и при три, четыре употребляется одна и та же омонимичная форма на –и/ ы сущ. ж.р. Если отвлечься от акцентуации данных форм сущ., снимающей в ряде случаев омонимию, можно считать, что сочетаемость числовых названий два-четыре с сущ. ж.р. уже обобщена на данном этапе, причем обобщена в том виде, который закрепился и в современном русском литературном языке .

В одном случае описываемый нами материал отражает иную сочетаемость числового названия два (двэ), изначально не свойственную ни два, ни три, четыре:

выпрягчи ис телег двэ посадцких мирских лошедеи (1658 г.- 2.55, с. 70). [3] В этом примере при двэ употребляется сущ. в форме РП мн.ч. Таким образом, в наших источниках встречается единичное свидетельство того, что для названий чисел два-четыре в истории русского языка были характерны «попытки» непосредственного сближения сочетаемости с названиями чисел пять-десять. Ср. употребление РП мн. ч. сущ. м.р. в сочетании с названием числа два: еще два галэров дэлаютъ (В-К IV, 99). [2, с. 34] Сочетаемость сущ. ср. р. с названиями чисел два-четыре также не может быть охарактеризована однозначно. В И-ВП мн.ч. сущ. ср.р. имеют форму на

-а; у большинства из них эта форма совпадает с формой РП ед. ч.; на письме эти формы различаются лишь у немногих сущ. Названия чисел три-четыре изначально сочетались с формой сущ. ср.р. на -а. Название числа два первоначально сочеталось с формой сущ. ср.р. на -э, однако очень рано эта форма была вытеснена формой на -а. Рассматриваемые нами памятники XVII в .

документируют именно эту форму ср. р. при названии числа два: давал ему два ведра вина (1642 -43 г.- 5.18, с. 262); купил я два мэста (1670 г.- 2.70, с. 80);

за мною купленых два бобылишка самых нужных (1679 г.- 3.10 д, с. 142). [3] Пахомова Елена Петровна 236 В сочетании с названиями чисел три-четыре, как показывают наши источники, в XVII в. также употребляется форма на -а сущ. ср.р.: на дворэ три прясла (1664 г. – 4.53, с. 184); три ожереля стоячих (1676 г. – 5.7а, с. 214) [3];

послала я четыря ведра вина (4.107, с. 128). [1] Таким образом, и при два, и при три, четыре формы сущ. ср.р. не дифференцированы: это могут быть как формы РП ед.ч., так и формы И-ВП мн.ч .

Поэтому о степени унификации названий чисел два-четыре с существительными ср.р. тоже нельзя судить однозначно .

Сущ. м.р. омонимия И-В. мн.ч. и РП ед.ч. не свойственна. В сочетаниях с числовыми названиями два-четыре обе формы у них, как правило, графически различаются. Судя по нашим источникам, в И-ВП названия чисел два-четыре в XVII в. проявляют два варианта сочетаемости с сущ.

м.р.:

с одной стороны, они сочетаются с РП ед. ч. сущ. м.р., а с другой – с И-ВП мн.ч. этих сущ .

Наши источники при названии числа два документируют в большинстве случаев форму РП ед.ч. сущ. м.р.: нас два брата (1651 г. – 3.2в, с. 128); да два члвка лавошных сторожеи (1666 г.- 5.15, с. 234); нне налицо два двора (1679 г.- 3.10а, с. 141) [3]; всево вэшено двацет два пуда (3.9, с. 83). [1] В то же время рассматриваемые нами памятники фиксируют для числового названия два и иной тип сочетаемости с сущ. м.р. Два сочетается также с формой И-ВП мн.ч. сущ.

м.р., то есть отчасти принимает синтаксические характеристики, изначально свойственные названиям чисел три, четыре:

вели мнэ дати на откуп на два годы (1642 г.- 2.40, с. 63) [3]; даи взаимь днгь два рубли (5.20, с. 162); послала два рубли (5.32, с. 168); приказал взят два возы хлеба (7.30, с. 239). [1] Эти примеры показывают, что два сближается в сочетаемости с три, четыре и ищет путей унификации с этими названиями чисел через обобщение их сочетаемости .

При этом имеются случаи вариативности, когда два сочетается с формой РП ед.ч. этих же сущ.: вели мнэ дат в откуп на два года (1642 г.- 2.41, с. 64) [3]; взяли два рубля (7.19, с. 232). [1] Кроме того, в наших источниках содержатся примеры такого рода, в которых при два употребляется форма сущ. м.р., совпадающая с И-ВП мн.ч. этого сущ. У сущ. день длительное время в позиции РП ед.ч. функционировала форма дни (возникшая под влиянием основ на *-i) [4, с. 82]. В сочетаниях с числовыми названиями два-четыре дни – омонимичная форма, поэтому сочетания с этим сущ. не показательны для вывода о степени унификации числовых названий два-четыре. В литературе говорится о распространении формы дни на сочетания с два-четыре, однако в некоторых случаях фиксируется и наличие вариативности (два, три дня) [4, с. 83-85]. В наших источниках эта форма встречается в сочетании с два: до сроку первого за два дни приехал ([30 июня]- 1.17б, с. 39). [3] Рассматриваемые нами источники документируют эту форму и в соче- 237 тании с три, четыре, причем вариативность в обоих случаях отсутствует:

Кузму искали три дни (1688 г.– 5.21, с. 287); после того спустя дни с четыре тот сынъ обявился (1688 г.– 5.21, с. 289). [3] Таким образом, в анализируемых нами документах для названия числа два характерны два типа сочетаемости с сущ. м.р. – с РП ед.ч. и с И-ВП мн.ч. На материале наших документов можно проследить интересные закономерности функционирования этих форм: большинство сущ. м.р. сочетаются с два в РП ед.ч., а в форме И-ВП при два употребляются лишь некоторые сущ .

Названия чисел три, четыре тоже употребляются как с формой РП ед.ч., так и с формой И-ВП мн.ч. сущ. м.р .

РП ед.ч.: в три саженя (1671 г.- 7.1, с. 222); три члвка (1657- 58 г.– 5.19, с. 284); три крста серебреных (1676 г. – 5.7а, с. 214); надобно четыре лома (1686 г.– 3.11у, с. 149) [3]; вина три алтна днг (5.4, с. 152); Петра чатыря двора (4.129, с. 135) [1]; И-ВП мн.ч.: вели мнэ дати кабаки на три годы (1642 г. – 2.42, с. 64) [3]; далъ три рубли (2.18, с.73); спрашивают wтписеi за три годы (7.27,с.237); стало четыре рубли с полтиною (4.118, с. 131). [1] Из приведенных примеров следует, что форма И-ВП мн.ч. в сочетании с названиями чисел три, четыре закреплена за определенными существительными (рубль, год), лексически ограничена .

Таким образом, форма РП ед.ч. сущ. м.р. при названиях чисел три, четыре выступает как доминирующая. Преобладает она и в сочетании с названием числа два. Таким образом, можно сделать вывод, что синтаксическая сочетаемость названий чисел два-четыре на этапе XVII – нач. XVIII в. уже унифицирована, и прослеживается тенденция к обобщению именно формы РП при данных числовых названиях .

Наши источники позволяют проследить формирование сочетаемости других числовых названий, происходящее в рамках унификации синтаксической сочетаемости всех названий чисел .

Так, сочетаемость дробного числового названия полтора (полторы) формируется по тому же принципу, что и сочетаемость два-четыре: заплочено пошлин полтара рубля (1.79, с. 57); дано полътара рубли (4.31, с. 98). [1] Названия чисел пять-десять в древнерусском языке были существительными ж.р. и управляли формой РП мн.ч. сущ. Наши источники документируют определенный этап унификации этих числовых названий с названиями чисел два-четыре. В рассматриваемых нами документах названия чисел группы пять-десять частично еще проявляют признаки сущ. ж.р. Так, в И-ВП при них может встречаться определение: i в ту шесть лэтъ выучит было ему сынишка моего живописному мастерству (1691 г. – 2.130, с. 116). [3] В других падежах сочетаемость этих названий чисел с существительным также характеризует их как существительные; в большинстве позиций им свойственно управление сущ. в форме РП мн.ч .

РП: анбар длиною семи сажен (1685 г. – 3.11з, с. 144); другие стены пяти сажен (1685 г. – 3.11з, с. 144); ДП: по пяти денег давати (1638-41 г. – 5.16, с .

Пахомова Елена Петровна 238 247) [3]; цена по шти алтынъ (1634 г. – 4.24, с. 160); цена по осми алтын (1634 г. – 4.23, с. 160); по осми гривен sа ювть (5.11, с. 157) [1]; цена sолотник по девяти рублевъ (1675 г. – 2.100, с. 96); ценою за берковецъ по десяти алтнъ (1676 г. – 2.105, с. 99). [3] Однако в позиции МП во всех примерах названия чисел пять-десять согласуются с существительным: в убытках в пяти рублех (1668 г. – 2.67, с .

78) [3]; о провожатых о шти члвках (6.10, с. 186); сорокъ шесть тушъ свиного мяса в семи кадкахъ принял (5.4, с. 152) [1]; тот товарышко отобрали на десяти лошадях (1669 г. – 2.69, с. 79). [3] Согласование с сущ. в косвенных падежах – это исконное свойство названий чисел два-четыре. В процессе унификации числовых названий этот тип сочетаемости был обобщен для косвенных падежей. Согласование названий чисел пять-десять с сущ. в МП говорит о том, что процесс синтаксической унификации числовых названий в действии и в одной из позиций эта унификация уже реализовалась .

Таким образом, наши источники отражают такой этап в унификации сочетаемости числовых названий пять-десять и два-четыре, когда форма этой унификации уже наметилась, но еще не обобщилась во всех позициях .

Литература

1. Котков С. И., Панкратова Н. П. Источники по истории народно-разговорного языка XVII – начала XVIII века. М.: Наука, 1964. – 312 c .

2. Крысько В.Б. Упражнения и таблицы по исторической грамматике русского языка. Часть 2. Историческая морфология. – Рига: ЛГУ им. П. Стучки, 1988. – 59 c .

3. Московская деловая и бытовая письменность XVII века. М.: Наука, 1968. – 342 с .

4. Обнорский С.П. Именное склонение в современном русском языке:

Единственное число. М.: URSS, 2010. – 344 с .

5. Русская грамматика 1980 – Русская грамматика. Т. 1. – М.: Наука, 1980. – 783 с .

–  –  –

КОГНИТИВНО-НАРРАТИВНЫЕ СХЕМЫ

В ГЛЮТТОНИЧЕСКОМ ДИСКУРСЕ

(НА МАТЕРИАЛЕ FOODSTORIES В TWITTER)

Аннотация. В статье рассматриваются когнитивные схемы временной организации я-нарратива в популярной социальной сети Твиттер в рамках глюттонического дискурса; описываются основные тематические нарративные схемы, определяющие логику повествования и направление реализации потенциала нарратора .

Ключевые слова: идентичность, автобиография, я-нарратив, глюттонические истории, когнитивная схема, дискурс .

С овременные гуманитарные науки активно изучают вопросы интерпретации текста, дискурса, нарратива .

Повышенный интерес к нарративному аспекту вызван доминирующим антропоцентрическим ракурсом современных исследований, в которых личность рассматривается как система субъектных свойств, сформированных в рамках уникального жизненного опыта [1] .

В таком контексте особо значимыми становятся процессы самоопределения и/или самоидентификации, просматривается парадигма личностного проактивного поведения, когда языковая личность не только потребляет, но и производит. В рамках нарративного пространства она делится своим опытом, повествует о своей уникальности и т.п .

Поиск ответов, на вопросы волнующие каждого: «кто я? какой я? где мое место?», разворачивается параллельно в двух плоскостях: диахроническом направлении («я и моя идентичность» в процессе последовательного накопления жизненного опыта) и синхроническом («я и другие», «я в отличие от других»: в сравнении c их опытом на текущий момент) [8]. В этих двух направлениях происходит личностная идентификация, в рамках нашего исследования - формирование нарративной идентичности .

Нарративная идентичность - есть способ, каким человек в конкретных интеракциях осуществляет идентификационную работу как нарративное отображение и производство ситуативно релевантных аспектов своей идентичности [6, с.20] .

В нашем исследовании рассматривается автобиографический нарратив (т.н. я-нарратива) и его реализации в повседневном дискурсе, в котором Пожидаева Елена Валерьевна 240 находят отражение культурные ценности участников общения, а также индивидуально-личностные ценности. Актуализация потенциальных ценностей осуществляется в зависимости от конкретно-ситуативных условий общения и его темы [4] .

В нашем исследовании “общение” обусловлено рамками популярной социальной сети - Твиттер (twitter) и одной из разновидностей повседневного дискурса – глюттоническим дискурсом, в котором автобиографические факты и их субъективное восприятие описаны через призму индивидуального опыта приготовления и употребления пищи, подачи блюд и т.п.[3]. Я-нарратив, как когнитивная схема познания социальных ситуаций, позволяет сконструировать и структурировать «ландшафт сознания», по М. Уайту [7] .

Определение. Методология. Задачи .

В современной методологии нарративного подхода выделяют два направления:

1) исследование отдельных жизненных эпизодов, что позволяет сместить акценты исследования с плана сюжета на план переживания [5];

2) исследование нарратива как разновидности дискурсивной практики, что позволяет подключать использовать синергетический подход из комплекса социально-гуманитарных наук (философии, антропологии, психологии и др.) [9] .

Под нарративом мы понимаем особую форму дискурсивной практики, которая через вербальное отображение некоторого события/опыта в неких временных рамках, с учетом композиционных усилий повестователя открывает особые возможности дискурсивного производства и управления идентичностью .

Цель нашего исследования – определить когнитивно-нарративные схемы, характерные для глюттонического дискурса, на материале автобиографических foodstoties («глюттонических» историй) в Твиттере .

Для реализации данной цели были выделены следующие основные задачи нашего исследования: 1) определить особенности конструирования я-нарратива и выявить базовые когнитивные схемы; 2) провести нарративный анализ конструирования идентичности как целостной, проактивной и развивающейся индивидуальности в пространстве множественных, текучих и фрагментарных Я-нарративов в рамках глюттонического дискурса в twitter .

В нашем исследовании акцент нарративного анализа ставится на сложую временную организацию в рамках глюттонического дискурса, выполняющую функцию создания значений и интерпретаций, способствующую конструированию идентичности. Единство прошлого, настоящего и будущего, служит реализации единой цели повестования .

Исследователь-нарратолог Дж. Принс предлагает рассматривать нарратив как последовательность нескольких реальных или вымышленных событий, как “один из главных способов организации переживания времени субъектом, 241 поскольку повествование всегда контролируется понятием времени, и все события в рассказе выстраиваются в строгой временной последовательности” [10, c. 185]. По мнению Зайцевой Ю.Е. “способ временного согласования событий - наиболее существенный инструмент смыслового согласования образа нарративной идентичности” [2] .

В результате проведенного нами анализа временной организации двадцати двух глюттонических историй в Твиттере (twitter.com/foodstories [11]) было выявлено, что в основе базовых когнитивных механизмов согласования нарративного образа лежат четыре метафорические репрезентации времени:

путь, пространство, шкала изменений и динамика приложения усилий:

1) Время = путь: в основе построения такого я-нарратива – якорное событие, вокруг которого разворачиваются события; по мере развития истории идентичность проходит путь, на котором ей встречаются тем или иные события .

2) Время = пространство: в основе схемы - культурно-детерминированный характер восприятия/поведения. Идентичность конструируется в рамках уместного, правильного, принятого поведения при реализации культурнотипичного жизненного сценария (например, празднование дня рождения) и оценивается успешность его социальной адаптации .

3) Время = шкала изменений: описываются разные эпизоды как одна развивающаяся ситуация. Шкала отражает удовлетворенность состоянием в каждой из точек повестования. Нарратор может прилагать усилия как на сохранение сосостояния, так и на изменение .

4) Время = динамика приложения усилий: предполагается, что нарратор, сталкиваяясь с различными препятствиями, что символизирует его становление и накопление опыта, в итоге достигает поставленной задачи/цели .

Для этого нарратор часто описывает жизненный путь объективированно (от третьего лица) как цельную жизненную ситуацию в процессе изменений .

Таким образом, в единичных случаях характерным для работы человеческого самосознания в рамках глюттонического я-нарратива является метафоризация репрезентации времени. Следует отметить вероятную субъективность в приведенных выводах, в оценке и анализе нарратива, так как не учитывается связь нарратора с “аудиторией”, потенциальная множественность вариантов историй, релевантность событий и состояний и др .

Анализ историй на twitter/foodstories позволил также выделить и обобщить нарративные схемы (условно выделим тематические рубрики):

1) Я – иммигрант .

История 1: «недостаток некоторых игредиентов и привычных блюд заставляет иммигранта включать в рецепты приготовления элементы своей национальной кухни». История 2: «учусь готовить блюда незнакомой кухни» .

Пожидаева Елена Валерьевна 242 2) Я – коллекционер рецептов. История «С детства коллекционирую и/ или храню рецепты, чаще всего представителей старшего поколения, к примеру, бабушки» .

3) Я – занятой человек и у меня нет времени на приготовление пищи .

История 1: «Я – многодетная мама». История 2: «Я – бизнес леди (реже бизнесмен)» .

4) Мой друг – шеф-повар или ресторанный критик, который делится со мной секретами приготовления .

5) Я – путешественник. История «Я занимаюсь гастро-туризмом и/или много путешествию и собираю рецепты блюд» .

6) Я – подросток/человек в возрасте. История «мне всего/уже … лет и я осваиваю приготовление блюд», что вполне убедительно мотивирует попробовать что либо приготовить, в основе идея - «я могу и вы тоже»!

7) Я за здоровое питание/я – аллергик/вегетарианец и т.п. История «Я привержинец здорового образа жизни и/или не ем что-либо, потому что … или я не ем некоторые продукты из таких-то соображений» .

Выявленные нарративные схемы, с одной стороны, обеспечивают легкость взаимопонимания между членами сообщества, использующими принятые в данном социокультурном окружении сюжеты и паттерны, а с другой - позволяют сохранять самотождественность на уровне «нарратора» - рассказчика упорядоченных историй о своей жизни .

Основными мотивами глюттонического я-нарратива оказались (само) отождествление себя с референтной группой, самоутверждение, самопознание и саморазвитие .

В процессе нарратиции акцентируются наиболее значимые события, выявляется их глубина, тем самым структурируется мир, что порождает неизбежное изменение самой идентичности человека, проделывающего эту работу. Таким образом, прослеживается связь структуры временной согласованности я-нарратива, используемой нарративной схемы и понимания времени .

Анализ foodstories в Твиттере показал, что основные его характеристики:

многоплановость, фрагментарность повествования, оценочность - отражают многоплановость и динамичность современного социального пространства, в котором находится нарратор .

Основными когнитивно-нарративными схемами в рамках глюттонического дискурса, определяющими направление реализации потенциала нарратора и логику повествования, оказались метафорические репрезентации времени: путь, пространство, шкала изменений и динамика приложения усилий, которые нарратор вписывает в одную из семи выявленных тематических нарративных схем .

Так в процессе следования той или иной нарративной схеме с учетом 243 временной отнесенности находит осмысление и оценку новый опыт, формируется нарративная идентичность .

Литература

1. Грицкевич Н.Н. Понятие «нарратив» в современной лингвистике. Нарратив как особая разновидность текста [Электронный ресурс] / Н.Н. Грицкевич, 2012. – Режим доступа: https://superinf.ru/view_helpstud.php?id=4564

2. Зайцева Ю.Е. Я-нарратив как инструмен констурирования идентичности: экзистенциально-нарративный подход [Электронный ресурс] / Ю.Е .

Зайцева, 2016. – Режим доступа: https://cyberleninka.ru/article/n/ya-narrativkak-instrument-konstruirovaniya-identichnosti-ekzistentsialno-narrativnyy-podhod

3. Пожидаева Е.В. Глюттонический дискурс в этнокультурном аспекте .

Филологическое образование в современных исследованиях: лингвистический и методический аспекты. – Ремдер (Ярославль) // Материалы международной научно-практической конференции «Славянская культура: истоки, традиции, взаимодействие. XVII Кирилло-Мефодиевские чтения», 2016. – С 147–153 .

4. Тулина Е.В., Козько Н.А. Лингвистика повседневности сквозь призму прецедентности. - Тамбов: Грамота, 2015. No 3 (45): в 3-х ч. Ч. II. C. 196–199 .

5. Кутковая Е.С. Нарратив в исследовании идентичности. // Национальный психологический журнал. – 2014. – № 4(16). – С. 23–33 .

6. Рождественская Е. Ю. Нарративная идентичность в автобиографическом интервью. Социология: методология, методы, математическое моделирование, 2010.– № 30. – C. 5–26 .

7. Уайт М. Карты нарративной практики: Введение в нарративную терапию. М.: Генезис, 2010. – 326 c .

8. Erikson E. H. Identity: Youth and crisis. New York, Norton, 1968. – 336 p .

9. De Fina A. Identity in Narrative: A study of immigrant discourse. – Amsterdam: John Benjamins, 2003 .

10. Prince G. Narratology: The Form and Functioning of Narrative. – Mouton Publishers, 1982. – 191 p .

11. Foodstories [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://twitter .

com/foodstories

–  –  –

ОСОБЕННОСТИ ПОСТРОЕНИЯ

ПРИСОЕДИНИТЕЛЬНЫХ СРАВНЕНИЙ

(НА МАТЕРИАЛЕ РУССКОЙ ПОЭЗИИ)

Аннотация. В работе с семантико-функциональных позиций рассматриваются особенности построения присоединительные сравнения в языке русской поэзии. Отмечаются средства их выражения, особенности построения и оформления .

Ключевые слова: сравнение; сравнительная конструкция; маркер сравнения; местоименное слово .

С равнение, одно из наиболее распространённых средств речевой выразительности, репрезентируется различными грамматическими способами (перечни этих способов см., напр., в работах [5, с. 400; 2, с. 225; 4, с. 327;

3, с. 3]). Однако соответствующие типы сравнений изучены неравномерно:

внимание исследователей привлекают чаще всего союзные сравнительные конструкции сравнительные обороты и сравнительные придаточные предложения (см., напр., работы И.К. Кучеренко, А.Г. Руднева, Н.А. Широковой, М.И. Черемисиной, Е.Т. Черкасовой, Ф.В. Даутия, М.Н. Крыловой, Н.Л. Ермакова). Другие разновидности сравнений пока изучены мало .

Это относится, в частности, к сравнениям с присоединяемой частью, которая представляет собой самостоятельное предложение, начинающееся чаще всего словом так (ср. [6]). Местоименное наречие так обычно помещается в начале присоединяемой части и выступает в роли сочинительного союза. Вся конструкция при этом приобретает характер «сочиненного сравнения» [8, с .

170; 1]. Напр.: Сегодня всё мне кажется пленительным, Как будто я впервые мир увидел Глазами сердца, а не умозрительно. Должно быть, так смотрел на мир Овидий (Р. Ивнев. Кому из нас не кажется минутами…). Подобные сравнения весьма распространены в русской поэзии: их часто употребляют И.А.Крылов, А.С. Пушкин, М.Ю. Лермонтов, А.В. Кольцов, Н. Гумилёв, А. Ахматова, В. Гордейчев; встречаются они у А. Плещеева, Е. Баратынского, А. Блока, В. Маяковского, М. Цветаевой, Н. Заболоцкого, О. Берггольц, Р. Ивнева, В. Высоцкого и других поэтов .

В присоединительных сравнениях могут уподоблять друг другу целые 245 картины или сюжеты; поэтому, как отмечают исследователи, для таких сравнений характерна многословность [2, с. 225], они содержат развёрнутое сравнение [4, с. 327]. А.И. Ефимов усматривает в таких сравнениях антитезу [2, с. 225] возможно, потому, что коррелят сравнения (второй компонент), по словам Б.В. Томашевского, «приобретает некую самоценность, хотя он приведён только для того, чтобы пояснить и разъяснить самый предмет»

[7, с. 208]. Напр.: Пленившись розой, соловей И день и ночь поет над ней; Но роза молча песням внемлет, Невинный сон ее объемлет... На лире так певец иной Поет для девы молодой; Он страстью пламенной сгорает, А дева милая не знает Кому поет он? отчего Печальны песни так его?.. (А.В. Кольцов .

Соловей). Однако присоединительные сравнения могут быть и довольно лаконичными, вмещаясь в рамки небольшого сложного предложения.

Напр.:

Словно море, тобой прибываю, так прилив в створы бухты валит (В. Гордейчев. Словно море, тобой прибываю…) .

Слово так в присоединительных сравнениях может сопровождаться частицами точно, вот или же. Напр.: Сердца поэтов чутко внемлют, В их беспокойстве воли дремлют; Так точно черный бриллиант Спит сном неведомым и странным, В очарованьи бездыханном, Среди глубоких недр, пока В горах не запоет кирка (А. Блок. В огне и холоде тревог…); Она уютно незамысловата, Обезоруживающе проста. Целую я растроганно и свято Ее покорствующие уста. В своих противоречьях гармонична И в низостях невинных высока, В своей обыденности необычна, Она ведь та, кого я так ласкал! Вот так ручей щебечет на поляне, А поглядишь его почти и нет (И. Северянин .

Одна встреча); Однако ж мальчик мой, от злости и досады, Закинул Гребень свой в реку … Видал я на своём веку, Что так же с правдой поступают… (И.А. Крылов. Гребень) .

Местоименное наречие так является не единственным маркером присоединительных сравнений. В них может также употребляться слово то, сопровождаемое иногда частицей же (ж). Напр.: Мартышка к старости слаба глазами стала … К несчастью, то ж бывает у людей… (И.А. Крылов. Мартышка и очки); Народность наша поднялась. И страшная России сила Проснулась, взвихрилась, взвилась. То конь степной, когда, с натуги, На бурном треснули подпруги, В зубах хрустели удила, И всадник выбит из седла! (Ф.Н. Глинка .

1812-й год). Последний пример можно квалифицировать как парцеллированное распространённое сравнительно-отождествительное предложение .

Исторически более ранним вариантом данных конструкций были сравнения с местоимением се напр.: Представь последний день природы… Се вид, как вшёл в Измаил Росс! (Г.Р. Державин. На взятие Измаила) .

Вместо слова так в присоединительных сравнениях могут использоваться и другие местоименные слова, исторически родственные лексеме так; часто Правда Елена Александровна 246 они сопровождаются частицей же/ ж. Таких примеров много в баснях И.А .

Крылова:

такой: Мартышка, в Зеркале увидя образ свой, Тихохонько Медведя толк ногой … Таких примеров много в мире… (И.А. Крылов. Зеркало и Обезьяна); Хмель выбежал на огороде И вкруг сухой тычинки виться стал … Такие ж у льстеца поступки и дела… (И.А. Крылов. Хмель);

тот: С горшками шёл Обоз … Как в людях многие имеют слабость ту же… (И.А.Крылов. Обоз);

столько: Чем больше чистит он, тем только больше пятен … Бывает столько же вреда, Когда Невежда не в свои дела вплетётся… (И.А. Крылов .

Голик) .

Возможно использование в присоединительных сравнениях и слова таков .

Напр.: На мне печать свою тюрьма оставила – таков цветок Темничный: вырос одинок бледен он меж плит сырых, И долго листьев молодых Не распускал, всё ждал лучей Живительных (М.Ю. Лермонтов. Мцыри) .

Особенностью сравнительных конструкций присоединительного типа является то, что структурные компоненты сравнения выражаются в них обычно синтаксически автономными формами, и всё сравнение образует микротекст. О явлениях-компаратах сообщается чаще всего в отдельных предложениях, разделённых точкой (см. примеры выше). Однако присоединяемое предложение может быть представлено как вводная конструкция и заключаться в скобки. Напр.: О, не впервые странных встреч Я испытал немую жуткость! Но этих нервных рук и плеч Почти пугающая чуткость.. .

В движеньях гордой головы Прямые признаки досады... (Так на людей изза ограды Угрюмо взглядывают львы) (А. Блок. Сердитый взор бесцветных глаз...). Нередко предложения, сообщающие о предмете и корреляте сравнения, соединены в бессоюзную сложную синтаксическую конструкцию, в которой на границе между частями могут стоять разные знаки препинания – запятая, точка с запятой, двоеточие, тире, многоточие. Напр.: Послушайте ж меня без гнева: Сменит не раз младая дева Мечтами легкие мечты; Так деревцо свои листы Меняет с каждою весною (А.С. Пушкин. Евгений Онегин); Они поют, и, с небреженьем Внимая звонкий голос их, Ждала Татьяна с нетерпеньем, Чтоб трепет сердца в ней затих, Чтобы прошло ланит пыланье. Но в персях то же трепетанье, И не проходит жар ланит, Но ярче, ярче лишь горит... Так бедный мотылек и блещет И бьется радужным крылом, Плененный школьным шалуном… (А.С.Пушкин. Евгений Онегин); Вы предназначены не мне. Зачем я видел Вас во сне Бывает сон всю ночь один: Так видит Даму паладин, Так раненому снится враг, Изгнаннику родной очаг, И капитану океан, И деве розовый туман… (А. Блок. Две надписи на сборнике); И вдруг за ветвями Послышался голос, как будто не птичий, Он видит птицу, как пламя, С головкой милой, девичьей. Прерывно пенье Так плачет во сне младенец… (Н. Гумилёв .

Дева-птица); Спала на парте Мэри Весь день, по крайней мере, В берлогах так 247 медведи спят И сонные тетери (В. Высоцкий. Про Мэри Энн); На мне печать свою тюрьма оставила – таков цветок Темничный: вырос одинок бледен он меж плит сырых, И долго листьев молодых Не распускал, всё ждал лучей Живительных (М.Ю. Лермонтов. Мцыри) .

Порядок следования структурных элементов в присоединительных сравнениях может быть разным. В одних случаях «сначала даётся предмет, а потом, когда исчерпана тема, относящаяся к предмету, после союзного слова так следует образ» [7, с. 207]. Коррелят сравнения, или, в терминологии Б.В. Томашевского, «образ», служит при этом для дополнения ситуации, усиления её, для придания высказываемой мысли большей выразительности и убедительности. Напр.: И в страхе я, взмахнув крылами, Помчался но куда? зачем? Не знаю... прежними друзьями Я был отвергнут; как эдем, Мир для меня стал глух и нем. По вольной прихоти теченья Так поврежденная ладья Без парусов и без руля Плывет, не зная назначенья; Так ранней утренней порой Отрывок тучи громовой, В лазурной вышине чернея, Один, нигде пристать не смея, Летит без цели и следа, Бог весть откуда и куда!

(М.Ю. Лермонтов. Демон) .

При обратном порядке следования компаратов возникают сравнения, которые Б.В. Томашевский назвал «опрокинутыми» [7, с. 208]. Напр.: Цветы последние милей Роскошных первенцев полей. Они унылые мечтанья живее пробуждают в нас. Так иногда разлуки час Живее сладкого свиданья (А.С .

Пушкин. Цветы последние милей…). В таких сравнениях присоединяемая часть как бы подытоживает сказанное; в ней может содержаться определённый вывод, философское обобщение. Напр.: Я не люблю тебя; страстей И мук умчался прежний сон; Но образ твой в душе моей Всё жив, хотя бессилен он; Другим предавшися мечтам, Я всё забыть его не мог; Так храм оставленный всё храм, Кумир поверженный всё бог! (М.Ю.Лермонтов. Я не люблю тебя. Страстей…) Сравнения рассматриваемого типа могут включать в свой состав не одну, а две присоединяемых части, что делает всё сравнение более убедительным .

Напр.: Настала осень; непогоды Несутся в тучах от морей; Угрюмеет лицо природы, Не весел вид нагих полей; Леса оделись синей тьмою, Туман гуляет над землею И омрачает свет очей. Все умирает, охладело; Пространство дали почернело; Нахмурил брови белый день; Дожди бессменные полились;

К людям в соседки поселились Тоска и сон, хандра и лень. Так точно немочь старца скучна; Так точно тоже для меня Всегда водяна и докучна Глупца пустая болтовня (А.В. Кольцов. Осень) .

Присоединяемая часть сравнений рассматриваемого типа может оформляться в виде риторического вопроса, ср.: Теперь родных ножон, избитых на войне, Лишен героя спутник бедный, Игрушкой золотой он блещет на стене Увы, Правда Елена Александровна 248 бесславный и безвредный! Никто привычною, заботливой рукой Его не чистит, не ласкает, И надписи его, молясь перед зарей, Никто с усердьем не читает... В наш век изнеженный не так ли ты, поэт, Свое утратил назначенье, На злато променяв ту власть, которой свет Внимал в немом благоговенье?

(М.Ю. Лермонтов. Поэт) .

Контексты с присоединительными сравнениями могут включать другие сравнения, выраженные союзными или бессоюзными конструкциями.

Напр.:

Как смерть, бледны его товарищи, У всех одна и та же дума. Так смотрят трупы на пожарище, невыразимо и угрюмо (Н. Гумилёв. Капитаны) .

Таковы структурные особенности присоединительных сравнений, которые нам удалось установить. Дальнейшее исследование таких сравнений может иметь целью более подробное описание их семантико-функциональных особенностей, роли и места в идиостиле тех или иных авторов; интересно было бы также проследить их эволюцию в художественном стиле русского литературного языка .

Литература

1. Введение в литературоведение: Учеб. для филол. спец. ун-тов / Г.Н. Поспелов, П.А. Николаев, И.Ф. Волков и др.; Под ред. Г.Н. Поспелова .

М.: Высш. шк., 1988. 528 с .

2. Ефимов А.И. Стилистика русского языка. М.: Просвещение, 1969. 262 с .

3. Лебедева Л.А. Устойчивые сравнения русского языка: Краткий тематический словарь. Краснодар: Кубанский государственный университет, 2003. 300 с .

4. Одинцов В.В. Сравнение // Русский язык: энциклопедия / Гл. ред. Ф.П .

Филин. М.: Сов. энциклопедия, 1979. 432 c .

5. Розенталь Д.Э. Практическая стилистика русского языка. М.: Высшая школа, 1968. 416 с .

6. Словарь литературоведческих терминов/ Автор-составитель С.П .

Белокурова, 2005 г .

7. Томашевский Б.В. Стилистика: учебное пособие. Л.: Изд-во ЛГУ, 1983. 288 с .

8. Фет А.А. Воспоминания. М.: Директ-Медиа, 2016. 1697 с .

–  –  –

СЕМАНТИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ

ПРИЛАГАТЕЛЬНЫХ С СУФФИКСОМ

-ТЕЛЬН- В СОВРЕМЕННОМ

РУССКОМ ЯЗЫКЕ

Аннотация. В статье рассматривается семантическая деривация прилагательных с суффиксом -тельн- в современном русском языке. Описаны механизмы развития качественного значения (метафора, специализация отношения) .

Ключевые слова: относительное прилагательное; качественное прилагательное; лексическое значение; семантическая деривация; метафора;

специализация отношения .

И сторическое развитие прилагательных на -тельный в русском языке описано в целом ряде исследований, см. [3; 5; 7; 13] и др. Период наиболее активного пополнения языка такими прилагательными приходится на XVIII в., главным образом на его вторую половину [5; 7]. Уже в XVIII в. среди них происходит формирование двух разрядов – относительных и качественных.

Относительные прилагательные семантически сохраняли тесную связь с мотивирующими глаголами и выражали процессуальность:

заливательный, метательный, нюхательный, обжигательный, отражательный, полоскательный. Возникновение качественных прилагательных с суффиксом -тельн-вписывалось в общий процесс развития качественности в языке .

В семантике качественных прилагательных над значением процессуальности доминировало значение качественного признака, ср.: обольстительный, пленительный, трогательный, умилительный, усладительный и др. [7, с. 226–227] .

В XVIII в. возникло множество избыточных образований на -тельный, от которых язык постепенно избавился в последующие эпохи. Например, перестали употребляться прилагательные бросательный, грозительный, казнительный, пилительный, произрастательный и многие другие. В итоге из новообразований на -тельн-, составлявших в XVIII веке обширную группу в несколько сотен слов, в современном русском языке сохранилась приблизительно одна треть [7, с. 234] .

Сандакова Марина Всеволодовна 250 Общая тенденция семантического развития прилагательных с суффиксом

-тельн- заключалась в постепенном ослаблении значения процессуальности .

Е. А. Земская пишет: «… основным процессом в развитии прилагательных на -тельный в языке XIX в. были семантические изменения, характерные для всех отглагольных прилагательных: утрата смысловой близости к глаголу, активное развитие качественных значений» [3, с. 413]. Утрата процессуальных значений приводила к тому, что прилагательные теряли связь с глаголом и начинали структурно и семантически соотноситься непосредственно с отглагольными существительными. Так, например, презрительный соотносится с презрение, обаятельный – с обаяние, впечатлительный – с впечатление .

В последующие эпохи начался спад словообразовательной активности прилагательных на -тельный, хотя в XIX в. они продолжали составлять продуктивную группу, пополнявшуюся новыми словами: бездоказательный, гасительный, мыслительный, обворожительный, подготовительный и др. [13, с .

30]. В XX в. образование и употребление таких прилагательных продолжается .

В. В. Виноградов отмечал, что в целом они носят книжный характер, причём образования с относительным значением особенно широко распространены в языке науки и техники, например: промывательный. С другой стороны, «многие прилагательные с суффиксом -тельн- «уже непосредственно выражают качественное значение и не ассоциируются с представлением о глаголе и со значением действия. Например: исключительный, значительный, последовательный, знаменательный, непритязательный и т. п.» [1, с. 215] .

По наблюдениям Е. А. Земской, в период 60–90 гг. XX в. в русском языке с помощью суффикса -тельн- образуются главным образом относительные прилагательные, принадлежащие преимущественно к сфере профессиональной речи: перераспределительный, укрупнительный, насекательный, согласительный, отдохновительный [4, с. 73–74]. В словаре «Новые слова и значения .

Словарь-справочник по материалам прессы и литературы 80-х годов» под ред .

Е. А. Левашова зафиксировано более 30 новообразований на -тельный.

Это в массе своей относительные прилагательные, образованные от двух основ:

административно-распорядительный, банно-оздоровительный, дробильноизмельчительный, лабораторно-испытательный, гаражестроительный и др .

Качественные прилагательные, также сложные слова, единичны, например:

добровольно-принудительный, пассивно-созерцательный, равнообязательный [6] .

В русском языке на современном этапе развития прилагательные с суффиксом -тельн- по принадлежности к лексико-грамматическим разрядам неоднородны, их можно разделить на три типа .

1. Прилагательные, которые употребляются только как относительные:

измерительный, летательный, произносительный. 2. Прилагательные, которые употребляются только как качественные: оскорбительный, очаровательный, пронзительный, умилительный. 3. Прилагательные, которые принадлежат тому 251 или другому разряду, в зависимости от значения: содержательные особенности произведения (относительное) – содержательная речь (качественное) .

Основным фактором, предопределяющим относительный характер значения, остаётся, как и в языке прошлых эпох, процессуальность семантики .

Действует закономерность: если прилагательное сохраняет семантическую и словообразовательную связь с мотивирующим глаголом (или отглагольным существительным), то его значение обычно выражает отношение к процессу и остаётся относительным, ср.: глотательный, плавательный, полоскательный .

Основными факторами, предопределяющих качественность, можно считать следующие. 1. Наличие у мотивирующего слова эмоционально-экспрессивной окрашенности и оценочности, наследуемых прилагательным и формирующим его качественное значение. Например, прилагательные восхитительный, изумительный, пренебрежительный, умилительный, уничижительный унаследовали эмоционально-экспрессивную окрашенность мотивирующих слов. Выражаемая оценка может быть как мелиоративной (восхитительный), так и пейоративной (отвратительный). 2. Наличие у мотивирующего слова коннотаций. Например, прилагательное созерцательный образовано от глагола созерцать, то есть ‘мысленно представлять, проникая умом, мыслью во что-либо’ [МАС]. Коннотации ‘отсутствие практической деятельности’, ‘отсутствие активности’ влияют на формирование качественного значения прилагательного: ‘склонный к созерцанию, к самосозерцанию’ [МАС]: созерцательная личность .

Как нам представляется, в русском языке на современном этапе действуют два основных механизма развития качественного значения у прилагательных с суффиксом -тельн- .

1. Метафоризация, которая представляет собой один из основных способов преобразования относительного прилагательного в качественное в языке, см .

[11]. Среди прилагательных с суффиксом -тельн- этот способ был активен в языке XVIII – XIX вв. [3; 7] и продолжает действовать сейчас .

Например, прилагательное зажигательный. Глагол зажечь (зажигать) в прямом значении ‘заставить гореть; вызвать горение’ [МАС] мотивирует данное прилагательное в относительном значении: ‘предназначенный, служащий для зажигания, воспламенения’ [МАС]. Этот глагол имеет также метафорические значения ‘вызвать у кого-либо подъём чувств, энергии и т. п.’ и ‘заставить появиться, пробудить, возбудить (чувства, настроения и т. п.)’, от которых образуется качественное прилагательное с значением ‘возбуждающий, волнующий’ [МАС]. Ср.: зажигательная бомба (смесь) – зажигательная речь (танец). Однако заметим, что направление семантической деривации в структуре значения таких прилагательных не поддаётся однозначной трактовке .

С одной стороны, метафорическое значение прилагательного мотивируется Сандакова Марина Всеволодовна 252 метафорическим значением глагола. С другой стороны, оно соотносится также с прямым (относительным) значением самого прилагательного и может рассматриваться как результат его метафорического переноса. Таким образом, метафорическое значение качественного прилагательного с суффиксом

-тельн- может иметь две мотивации: а) словообразовательную: зажигательный (качественное значене) зажигать (метафорическое значение); б) семантическую: зажигательный (качественное значение) зажигательный (прямое относительное значение). (Явление двойной мотивации описано на материале отсубстантивных прилагательных в книге О. П. Ермаковой [2, с. 117–120]) .

Некоторые прилагательные с момента возникновения сразу были качественными, поскольку имели мотивацию только переносным значением глагола .

У других с течением времени прямое относительное значение прилагательного архаизировалось. Так, например, у прилагательного заразительный перестало употребляться прямое значение ‘способный заразить (о болезни);

заразный’, имеющее в словаре помету «устар.» [МАС]: заразительная болезнь .

В современном русском языке активно только значение ‘легко передающийся другим’ [МАС], мотивированное глагольной метафорой ‘передать, внушить кому-либо своё чувство, склонность к чему-либо’ [МАС]: заразительный смех, веселье, пример .

2. Специализация выражаемого к процессу отношения .

У значительной группы прилагательных качественное значение появилось в результате семантической эволюции прямого относительного значения .

Исходное значение относительных прилагательных – это значение неконкретизированного отношения к тому, что названо мотивирующей основой, для отглагольных прилагательных – отношения к процессу. Общая идея отношения может специализироваться, приобретая конкретный характер .

Специализация отношения как способ образования качественного прилагательного описана нами на материале отсубстантивных прилагательных, см .

[8; 9]. Специализация отношения у прилагательных с суфф и кс ом

-тельн- имеет свои особенности, обусловленная тем, что мотивирующим словом является глагол или отглагольное имя с процессуальным значением .

Специализация, как правило, состоит в том, что в значении прилагательного возникает новый усложняющий семантический компонент, дополняющий значение отношения к действию. Как показывает анализ, можно выделить по крайней мере два типа стандартных семантических компонентов, прибавление которых формирует качественность у целой группы прилагательных .

1. ‘Такой, который производит / умеет производить / склонен производить данное действие’ (обычно о субъекте). Ср.: наблюдательный пункт, вышка, пост, аппаратура (относительное) – наблюдательный мальчик (качественное) .

Исполнительный комитет, комиссия, власть (относительное) – исполнительный сотрудник, работник (качественное). 2. ‘Такой, который делает возможным данное действие / способствует данному действию / направлен на осущест- 253 вление данного действия’. Ср.: познавательная активность, канал, способность (относительное) – познавательный фильм, книга, лекция, выставка (качественное). Признательные показания (относительное) – признательная улыбка, взгляд, поклон (качественное) .

Интересно отметить, что некоторые прилагательные образуют качественные значения по разным моделям: путём мотивации метафорическим значением и путём специализации отношения. Например, прилагательное ослепительный употребляется в двух качественных значениях: 1) ‘такой, который ослепляет; очень яркий’: ослепительный свет, солнце, снег; 2) ‘производящий сильное впечатление; поражающий (красотой, блеском и т .

п.)’ [МАС]: ослепительная красавица, красота, праздник. Первое значение основано на специализации отношения, второе – на мотивации метафорическим значением глагола ослепить как ‘поразить, произвести сильное впечатление на кого-либо’ [МАС] .

Литература

1. Виноградов В. В. Русский язык. Грамматическое учение о слове. М. – Л. :Гос. уч.-пед. изд-во Министерства просвещения РСФСР, 1947. – 784 с .

2. Ермакова О. П. Лексические значения производных слов в русском языке. М.: Русский язык, 1984. – 152 с .

3. Земская Е. А. Изменения в словообразовании и формах существительного и прилагательного в русском литературном языке XIX в. // Очерки по исторической грамматике русского литературного языка. М.: Наука, 1964 .

–С. 277–495 .

4. Земская Е. А. Словообразование как деятельность. М.: КомКнига, 2005. – 224 с .

5. Копорская Е. С. Развитие лексики русского литературного языка в 30-е годы XVIII в. – начале XIX в. // История лексики русского литературного языка конца XVII – начала XIX века. М.: Наука, 1981. – С. 116–372 .

6. Новые слова и значения. Словарь-справочник по материалам прессы и литературы 80-х годов / Под ред. Е. А. Левашова. СПб.: Дмитрий Буланин, 1997 .

7. Петрова З. М. Новообразования в кругу имён прилагательных // Лексические новообразования в русском языке XVIII в. М.: Наука, 1975. – С .

146–246 .

8. Сандакова М. В. Об одном механизме формирования качественного значения у относительных прилагательных (на материале прилагательных, мотивированных параметрическими именами) // Вестник Нижегородского ун-та им. Н. И. Лобачевского. 2011. № 6 (2). С. 610–614 .

9. Сандакова М. В. Роль семантического компонента ‘большое количество’ в формировании качественного значения прилагательного // Филологическое Сандакова Марина Всеволодовна 254 образование в современных исследованиях. Материалы Международной научной конференции «Славянская культура: истоки, традиции, взаимодействие». М.; Ярославль: Ремдер, 2017. – С. 44–49 .

10. Словарь русского языка в четырёх томах. Изд. 3-е. / Гл. ред. А. П. Евгеньева (МАС). М.: Русский язык, 1985 .

11. Тазиева Е. М. Развитие качественных значений у относительных прилагательных в современном русском. Новосибирск, 2006. – 240 с .

12. Толковый словарь русского языка с включением сведений о происхождении слов (СШ) / Отв. ред. Н. Ю. Шведова. М.: Издательский центр «Азбуковник», 2008 .

13. Ходакова Е. П. Изменения лексики русского литературного языка в пушкинское время // Лексика русского литературного языка XIX – начала XX века. М.: Наука, 1981. – С. 7–182 .

–  –  –

ОСМЫСЛЕНИЕ БЛИЗОСТИ ЗНАЧИМОГО

СОБЫТИЯ В РУССКОЙ НАЦИОНАЛЬНОЙ

КАРТИНЕ МИРА: ФРАЗЕОЛОГИЗМ БЫТЬ

НА ПОРОГЕ (ЗНАЧЕНИЕ, ОСОБЕННОСТИ

УПОТРЕБЛЕНИЯ, СОПОСТАВЛЕНИЕ

С ЕДИНИЦАМИ АНГЛИЙСКОГО

И ФРАНЦУЗСКОГО ЯЗЫКОВ)

Аннотация. В статье предлагается анализ фразеологизма быть на пороге (чего) – одного из ряда фразеологизмов, указывающих на то, что некоторое событие может / могло произойти в ближайшее время и описывающих близость некоторого события метафорически, в терминах пространственной близости .

Проводится сопоставление с единицами английского и французского языков, анализируются способы перевода данного фразеологизма на эти языки .

Ключевые слова: фразеологизм; русская национальная картина мира;

метафора; пространственная близость; значимое событие; сопоставление;

перевод .

В современном русском языке есть ряд фразеологизмов, указывающих на то, что некоторое событие может / могло произойти в ближайшее время .

К этой группе относятся, в частности, такие единицы, как быть в шаге (в двух / трех шагах) (от чего), быть на шаг (от чего), быть на волосок (от чего), быть на пороге (чего), быть на грани (чего), быть на краю (чего), описывающие близость некоторого события метафорически - в терминах пространства .

Таким образом, целая система понятий организуется по образцу некоторой другой системы: мы говорим о временной близости событий в терминах пространственной близости (подробнее об этом см. [2]).

Ср., например:

Ужасный промах в двух шагах от желанной ничьей («Шахматное обозрение») .

За последние полгода немало было разговоров о том, что пенсионная система... находится на грани кризиса («Москва МН») .

И прежде чем удалось восстановить равновесие, западные союзники России были на волосок от гибели («Наука и жизнь») .

Столетова Екатерина Константиновна 256 В настоящей статье мы проанализируем семантику фразеологизма быть на пороге (чего) и попытаемся таким образом реконструировать фрагмент русской языковой картины мира. Далее посмотрим, как рассмотренное нами значение выражается в английском и французском языках, обратившись к примерам из параллельных корпусов .

Известно, что фразеологизмы являются репрезентацией культурного кода, определенным образом «транслируют» культуру. Действительно, как пишет В.Н. Телия, «система образов, закрепленных в фразеологическом составе языка, служит своего рода «нишей» для кумуляции мировидения и так или иначе связана с материальной, социальной или духовной культурой данной языковой общности, а потому может свидетельствовать о ее культурно-национальном опыте и традициях» [6, с. 215] .

Образ порога широко представлен в русской фразеологии – ср., например, такие единицы, как не пускать кого-л. на порог, переступить порог, быть на пороге чего-л. и т. п.

Интересно также устаревшее выражение до порога:

«о чем-либо непродолжительном, неглубоком, быстро проходящем. [Анисья]:

Уж и точно девичий стыд до порога, а преступила – и забыла. Л.Н.Толстой .

Власть тьмы. Я уже сказала и от своего слова не откажусь. - Ну, ну... Девичья память короткая, до порога. Д.Н.Мамин-Сибиряк. Дикое счастье [7, с.555] .

Метафора порога неслучайно возникает во фразеологии. Этот образ символичен для русской культуры, входит в категорию образов условного предела, условной границы, присутствующего в фольклоре (сказках, пословицах, заговорах, ритуалах народной магии), фиксируя определенные представления о мироустройстве. Порог разграничивает два мира - свой и чужой, внутреннее пространство дома и внешний мир .

А.И. Николаев выделяет хронотоп порога: «Хронотопы изначально пронизаны смыслами, любой художник сознательно или бессознательно это учитывает. Стоит нам сказать про кого-то: «Он на пороге чего-либо…», как мы сразу понимаем, что речь идет о чем-то большом и важном» [4, c. 157] .

Действительно, когда мы говорим, что Х стоит на пороге какого-либо события, то хотим подчеркнуть, во-первых, что оно должно произойти в ближайшее время, во-вторых – что оно обладает исключительной значимостью носит глобальный характер, поскольку именно так представляет, ощущает его говорящий. Он осознает, что ему предстоит «переступить через порог»

и «войти» в новую ситуацию, что повлечет грандиозные перемены. Мы можем быть на пороге великих событий, грандиозного научного открытия, новой эры, новой жизни и, наконец, вечности. Ср, например:

Абрам Менделеевич стал ему рассказывать, что «мы находимся на пороге открытия новой науки» (Копелев. Пример из [3, c.492]) .

Итак, Кавалеров, мы находимся на пороге великих событий (Олеша .

Пример из [3, 492]) .

Данное значение лексемы порог выделяется в словаре Ожегова: «перен., 257 чего. Преддверие, граница чего-н. (книжн.). На пороге смерти. У порога сознания» [5, с.849] .

Предложим семантическую интерпретацию для Х на пороге Р :

1. могло / может с высокой вероятностью случиться Р;

2. Х считает, что Р - значимое, глобальное событие;

3. Х думает / чувствует, что Р произойдет очень скоро В английском языке используются фразеологизмы to be on the threshold, to be on the verge, to be on the brink (of sth) [3, с.492]. В словаре ABBY Lingvo х5 находим такой пример: on the threshold / verge of a great discovery (на пороге великого открытия). При этом в словосочетании на пороге смерти используется другой образ: at death’s door (ср. русское в преддверии) .

Рассмотрим ряд контекстов из параллельного корпуса:

On the verge of unveiling one of history’s greatest secrets, and he troubles himself with a woman who has proven herself unworthy of the quest (Dan Brown)

– Он стоит на пороге открытия величайшей в истории тайны, но его больше волнует судьба совершенно никчемной девчонки, доказавшей свою полную неспособность приблизить разгадку .

I didn’t know before, that I had two daughters on the brink of matrimony (Jane Austen) – Я и не предполагал, что еще одна моя дочь находится на пороге замужества .

He sensed he was at a threshold of some sort. He was about to begin a new and clearly defined time in his life (Dan Brown) – Он чувствовал, что стоит на пороге чего-то. Готовился к началу нового, ясного, периода жизни .

В данных контекстах представлена ситуация, когда Х чувствует приближение перемен, ожидает наступления некоего значительного события (в ближайшем будущем Х сделает величайшее открытие / вступит в брак / начнется новый период в его жизни) .

Помимо вышеприведенных фразеологизмов, в англоязычных текстах находим оборот on the point of sth:

I never knew how well he could sing but he was always on the point of something very big happening (Ernest Hemingway) – Я не имел представления о том, как он поет, но он всегда был на пороге каких-то великих событий .

В текстах встречается также оборот to be so near death (быть близким к смерти), который переведен на русский язык с помощью фразеологизма быть на пороге смерти.

См., например:

Her own son – and so near death and not willing to say what already apparently he had said to Mr. McMillan (Theodore Dreiser) – Родной сын на пороге смерти не пожелал сказать ей то, что он, видимо, уже сказал МакМиллану .

Во франкоязычных текстах образность отсутствует: в данном значении может использоваться la veille (накануне).

Ср., например:

Столетова Екатерина Константиновна 258 Qui sait si Jean Valjean n’tait pas la veille de se dcourager et deretomber?

(Victor Hugo) – Кто знает, быть может, Жан Вольжан был на пороге отчаяния и полного падения .

В данном случае переводчик обратился к фразеологизму быть на пороге, однако здесь возможны были бы и другие варианты (например, быть на грани или быть на краю) .

При этом интересно отметить тот факт, что в переводах русскоязычных текстов используется языковое выражение с аналогичным образом (порог) – au seuil de

qch. Ср., например:

Ведь он [Достоевский] всегда изображает человека на пороге последнего решения, в момент кризиса и незавершенного – и непредопределимого – поворота его души (М. Бахтин) – Dostoevski, en effet, peint toujours l’homme au seuil de l’ultime dcision, au moment de la crise et du retournement de l’me, qu’on ne peut ni achever, ni prdterminer .

[Дмитрий], в сущности, всю свою жизнь стоит на пороге великих внутренних решений и кризисов (М.Бахтин) – [Dmitri], en fait, passe toute sa vie au seuil des grand dcision et des crises intrieures .

В электронном словаре ABBY Lingvo х5 мы находим также фразеологизм le seuil de la vie – начало (букв.: порог) жизни .

Примеры с аналогичным фразеологизмом присутствуют и в произведениях русских писателей.

Ср., например:

Знаю, знаю, душа моя, каково тебе теперь! Мы-то уж все обстреляны, а вот на пороге жизни, да еще с таким несовременным сердцем, как у тебя.. .

Воображаю, что ты чувствуешь! (И.Бунин) .

Фразеологизмы быть на краю (чего) и быть на грани (чего) имеют другое значение – находиться в тяжелом положении, в опасности, нередко смертельной.

Ср., например:

Потерпев фиаско в семейной жизни и находясь на грани самоубийства, еще молодая и привлекательная женщина случайно на пляже знакомится с молодым человеком (анонс спектакля) .

Когда-то в юности, стоя на краю страшной депрессии, похоронив в течение нескольких лет всю семью, Антон спасался чтением (А. Маринина) .

Один художественный и критический журнал, тянувшийся за модернизмом, но плохо руководимый, очутился на краю гибели (В. Ходасевич) .

Изучение фразеологизмов представляет безусловный интерес для исследователя русского языка, поскольку помогает ему реконструировать и описать русскую национальную картину мира: фразеологизмы являются репрезентацией определенного культурного кода, способом концептуализации мира. Сопоставительный анализ фразеологических единиц различных языков позволяет выявить общие черты концептуализации мира у представителей различных культур, а также черты, специфические для каждой из данных культур .

Изучение русских фразеологизмов оказывается полезным и для студен- 259 та-инофона – прежде всего, с практической точки зрения, так как помогут в понимании художественных и публицистических текстов и высказываний разговорной речи .

Литература

1. ABBY Lingvo х5. Электронный словарь .

2. Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем // Теория метафоры. М., 2004. – 256 с .

3. Лубенская С. Русско-английский словарь идиом. New-York, 1995. – 1017 с .

4. Николаев А.И. Основы литературоведения: учебное пособие для студентов филологических специальностей. Иваново, 2011. – 255 с .

5. Ожегов С.И. Толковый словарь русского языка. М., 2012. – 1376 с .

6. Телия В.Н. Русская фразеология. Семантический, прагматический и лингвокультурологический аспекты, М., 1996. – 288 с .

7. Федоров А.И. Толковый словарь устаревших слов и фразеологических оборотов русского литературного языка. М., 2012. – 895 с .

8. http://www.ruscorpora.ru/

–  –  –

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА

ПОНЯТИЯ «ДИСКУРС»

Аннотация. На современном этапе ученые с разных позиции интенсивно занимаются дискурсивными исследованиями, но в данный момент нет общего понимания и определения «дискурса». В данной статье будет охарактеризован генезис термина и понятия «дискурс» .

Ключевые слова: дискурс; текст; дискурсивные характеристики; социальность; методы анализа .

Дискурс как междисциплинарный феномен

Д искурс является распространенным явлением при описании социальной культуры: без дискурса, культуры не существует. Человек, участвующий в коммуникации, используя дискурс, фактически занимается социальными проблемами, реализует социальное поведение. С постоянным развитием изучения дискурса, исследователи начали обращать внимание на дискурс в ситуации, что привело к возникновению дискурс–анализа как самостоятельной дисциплины, направленной на изучение характеристик дискурса в современной лингвистике. Статья «Дискурс– анализ» была опубликована З. Харрисом в 1952 году, и в данной статье термин «дискурс–анализ» был использован впервые. Таким образом, обычно считается, что именно эта статья является началом анализа современного дискурса [6, 65]. В современных социальных науках широко употребляется термин дискурс, и опубликованы различные работы о его интерпретации, но в данный момент нет единого мнения в понимании дискурса и методике его исследования .

Термин «дискурс» употребляется в разных гуманитарных научных традициях, например, в лингвистике «дискурс» представлен главным образом в англоязычной научной традиции, затем термин «дискурс» (discours) также использован французским исследователем Э.Бенвенистом вместо термина «речь» (parole). Во–вторых, популярно использование этого термина в публицистике французскими структуралистами и постструктуралистами: М. Фуко, А. Греймас, Ж. Деррида, М. Пешё и др. В Германии термин «дискурс» связан с немецким философом и социологом Ю. Хабермасом, который понимает его как особый идеальный вид коммуникации. Таким образом, дискурс – это междициплинарный феномен, почти паролевый термин, который используют ученые из разных социально– гуманитарных направлений, но понимают этот 261 термин каждый раз по–своему. В 70–х годах прошлого столетия Э. Бенвенист и его коллеги дали определение дискурса как «функционирование языка в живом общении». В дальнейшем исследовании французская лингвистическая традиция расширила данное представление, – чаще всего французские ученые определяли дискурс как «речи в общении» [1, 137]. Таким образом, соответственно с теорией Э. Бенвениста, французская лингвистика изучает дискурс как эмпирический объект, направляющий внимание на соотношение между языком, идеологией и человеком. В широком ключе понимает этот феномен П. Серио, который придал термину «дискурс» восемь значений: 1) эквивалент понятия «речь», т.е. любое конкретное высказывание; 2) единица, по размерам превосходящая фразу; 3) воздействие высказывания на его получателя с учетом ситуации; 4) беседа как основной тип высказывания; 5) речь с позиции говорящего в противоположность повествованию, которое не учитывает такой позиции; 6) употребление единиц языка, их речевая актуализация; 7) социально или идеологически ограниченный тип высказываний, характерный для определенного вида социума; 8) теоретический конструкт, предназначенный для исследований производства текста [7, 26-27] .

Понимание термина «дискурс» в российской лингвистике Несмотря на то, что изучение дискурса уже продолжается более полувека, исследователи и в лингвистике определяют термин дискурс с разных позиций, но на современном этапе этот термин не имеет четких рамок. Тем не менее, в российской лингвистике были высказаны важные положения, которые приближают к пониманию сути этого феномена. Академик Ю.С. Степанов отмечает, что «дискурс – это новая черта в облике языка, каким он предстал перед нами к концу XX века» [9, 91]. Н.Д. Арутюнова в «Лингвистическом энциклопедическом словаре» определяет дискурс как «связный текст в совокупности с экстралингвистическими – прагматическими, социокультурными, психологическими и др. факторами; текст, взятый в событийном аспекте;

речь, рассматриваемая как целенаправленное социальное действие, как компонент, участвующий во взаимодействии людей, в механизмах их сознания (когнитивных процессах). Дискурс – это речь, «погруженная в жизнь» [1, С.136-137]. Данное определение цитируется наиболее широко .

Е.С. Кубрякова считает, что «под дискурсом следует иметь в виду именно когнитивный процесс, связанный с реальным речепроизводством, созданием речевого произведения, текст же является конечным результатом процесса речевой деятельности, выливающимся в определенную законченную (и зафиксированную) форму [5, 164]. В данном случае исследователь наиболее понятно разделяет дискурс и текст как взаимосвязанные, но не совпадающие понятия (см. об этом подробно в работе Е.Ф. Кирова, который считает, что У Анна 262 текст – это знак дискурса, а дискурс представляет собой текст с индивидуально воспринятым содержанием [4] .

Приведем уточняющие определения других ученых .

Г. Г. Слышкин дает свое определение: «Как и всякий артефакт культуры, любая единица языка или речи может служить основной для образования в коллективном сознании лингвокультурного концепта. Это касается и дискурса... Дискурс будет являться объектом, а концепт – инструментом анализа» [8, 38-39] .

А. А. Кибрик так определяет этот феномен: «Понятие «дискурс» понимается как единство двух сущностей – процесса языковой коммуникации и получающегося в ее результате объекта, т. е. текста. Благодаря такому двуединству, дискурс можно изучать и как разворачивающийся во времени процесс, и как структурный объект. «Дискурс» – это максимально широкий термин, включающий все формы использования языка» [3, 3] .

М. Ю. Олешков, развивая идеи Ю.С. Степанова, определяет дискурс как составляющие единицы речевой деятельности (речевые акты, высказывания), которые имеют следующие характеристики: 1) семантический план содержания – значение; 2) синтаксический план выражения – структура;

3) прагматический план сообщения – перлокуция [6, 74] .

В. Е. Чернявская считает, что дискурс обозначает конкретное коммуникативное событие, фиксируемое в письменных текстах и устной речи, осуществляемое в определенном когнитивно и типологически обусловленном коммуникативном пространстве [10, 111] .

В. И. Карасик утверждает, что «важнейшей характеристикой дискурса как феномена культуры является его ценностные признаки… Если понимать функцию объекта как его место в системе более высокого объекта, то функциональной характеристикой языка является его место в культуре» [2, 227] .

По мнению Кирова Е. Ф., дискурс – это организованная в языковом плане коммуникативная интеракция в процессе реальной жизни, которая включает в качестве основной части речевые акты. Таким образом, элементарной составляющей дискурса оказывается не текст, а речевой акт, поскольку дискурс имеет исключительно прагматическую направленность [4, 68] .

В последние годы в европейской лингвистике существуют неодинаковые методологические подходы к изучению дискурса (включая и дискурс-анализ) .

Этой проблеме посвящены работы Тойна А. ван Дейка (Teun A. Van Dijk), Якоба Торфинга (Jacob Torfing), Марианне В.Йоргенсен и Луизы Филлипс (Marianne Jorgensen and Louise Phillips) и др. По теории французской школы дискурс–анализа, этот феномен тесно связен с тремя основными факторами: дискурсом, событием, анализом. Именно из этих трех факторов вместе складывается единая цель – социальная коммуникация .

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ПОНЯТИЯ «ДИСКУРС»

Таким образом, дискурс представляет собой социальный прагматический 263 результат мыслительной и языковой деятельности, как было выше сказано, являясь междисциплинарным феноменом, и в процессе проведения дискурсивных исследований можно использовать интеграцию разных методов .

Литература

1. Арутюнова Н.Д. Дискурс // Лингвистический энциклопедический словарь. – М.: Советская энциклопедия, 1990. – 688 с .

2. Карасик В.И. Языковой круг: личность, концепты, дискурс. – Волгоград:

Перемена, 2002. – 477 c .

3. Кибрик А.А. Модус, жанры и другие параметры классификации дискурсов. Вопросы языкознания, № 2, 2009. – С. 3-21 .

4. Киров. Е.Ф. Начала концептуально–дискурсивной лингвистики// Система языка и языковое мышление/ Отв. ред. Е.Ф.Киров; Ред.-сост. Г.М.Богомазов. – М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2009. – С.66-97 .

5. Кубрякова Е.С. Эволюция лингвистических идей во второй половине ХХ века (опыт парадигмального анализа) // Язык и наука конца ХХ века. – М.: Рос. Гуманит. Ун-т, 1995. – С. 144-238 .

6. Олешков М.Ю. Основы функциональной лингвистики: дискурсивный аспект: учеб. пособие для студентов фак. рус. яз. и лит. / авт.-сост. М.Ю .

Олешков: Нижнетагильская государственная социальнопедагогическая академия. – Нижний Тагил, 2006. – 146 с .

7. Серио П. Как читают тексты во Франции // Квадратура смысла. Французская школа анализа дискурса / Пер. с франц. и португ. – М.: Прогресс, 1999. – С. 14-53 .

8. Слышкин Г.Г. Дискурс и концепт (о лингвокультурном подходе к изучению дискурса) // Языковая личность: институциональный и персональный дискурс. – Волгоград: Перемена, 2000. – С. 38-45 .

9. Степанов Ю.С. Альтернативный мир, Дискурс, Факт и принцип Причинности. / Язык и наука конца XX века. Сб. статей. – М.: РГГУ, 1995. – 432 с .

10. Чернявская В.Е. Лингвистика текста. Лингвистика дискурса. – М.:URSS, 2016. – 200 с .

–  –  –

КРИТИЧЕСКИЙ ДИСКУРС-АНАЛИЗ

И КРИТИЧЕСКИЕ ДИСКУРСИВНЫЕ

ИССЛЕДОВАНИЯ 7 Аннотация. В статье представляются основные идеи и принципы критического дискурс-анализа (КДА), обсуждается развитие КДА, особенно критические дискурсивные исследования (КДИ). Анализ некоторых изменений в дискурсивных исследованиях позволяет сделать вывод, что КДИ являются этапом последующего развития направления КДА .

Ключевые слова: дискурсивные исследования; критический дискурс-анализ; критические дискурсивные исследования; парадигма; теория .

П онятие дискурса исторически принадлежит полю лингвистики в силу того, что в 1950–1960-е годы исследователи попытались выйти за пределы анализа отдельной фразы, составлявшей предел применения лингвистических методов. Сам термин «дискурс» понимался как речь, обусловленная социальным контекстом, лингвистическая единица, большая, чем предложение [5, с .

1–2]. Становление дискурсивных исследований совпало с «лингвистическим поворотом» в социальных науках, поставившим проблему ненейтральности языка в созидании и отображении социального мира .

КДА представляет собой разновидность дискурс-аналитической исследовательской процедуры, направленной на изучение, главным образом, способов злоупотребления социальной властью, доминирования и неравенства, которые реализуются, воспроизводятся и сталкиваются с сопротивлением в форме дискурса в социальном и политическом контекстах. Он является одним из направлений среди значительного числа дискурсивных подходов .

Критическое изучение дискурса должно удовлетворять ряду требований .

Статья выполнена в рамках гранта РФФИ № № 18-12-00574 «Лингвокультурные доминанты легитимных/нелегитимных политических дискурсивных практик в пространстве русскоязычной коммуникации: типологическое исследование» .

Н. Ферклоу и Р. Водак обобщили основные принципы КДА следующим 265 образом: КДА обращается к социальным проблемам; властные отношения дискурсивны по своей природе; дискурс формирует общество и культуру;

дискурс выполняет идеологическую функцию; дискурс историчен; связь между текстом и обществом опосредована; дискурс-анализ занимается интерпретацией текстового материала; дискурс – это форма социального действия [1, с. 258-284]. Принципы, выдвинутые Т. А. ван Дейком, представляют собой совокупность следующих суждений: как и в случае с другими маргинальными исследовательскими традициями, чтобы быть принятым, КДА должен быть «лучше» других исследований; он фокусируется скорее на социальных проблемах и политических вопросах, чем на текущих парадигмах и актуальных темах; эмпирически адекватный критический анализ дискурса должен быть междисциплинарным; он направлен не просто на описание дискурсивных структур, а на их объяснение в терминах особенностей социального взаимодействия и, преимущественно, социальной структуры; в более частном отношении КДА ориентирован на изучение дискурсивных способов реализации, подтверждения, легитимации, воспроизводства и критики отношений власти и доминирования в обществе [14, с. 112] .

Вначале такие принципы не были полностью признаны и некоторые из них (такие как фокусировка на социальных проблемах и политических вопросах) даже были подвергнуты сильному сомнению. Причина в том, что, с одной стороны, КДА сам по себе нуждается в совершенствовании, а с другой – это в основном связано с разными идеями, вызванными трансформацией исследовательской парадигмы от структурализма к постструктурализму .

Таким образом, исследования КДА продолжают развиваться и расширяться, а вышеупомянутые принципы были соблюдены, даже стали руководящими .

Взаимоотношения между языком и обществом, по мнению представителей КДА, являются косвенными, сложными и многомерными, а не простыми и прямыми. Между структурами дискурса и социальными структурами есть опосредующие образования. Это дает возможность для дальнейшего развития КДА. Н. Феркло указывает, что «дискурсивный порядок» является средой, соединяющей язык/дискурс и общество. Изначально в рамках трехуровневой модели Н. Феркло исследует отношения между дискурсом и обществом с помощью анализа практики дискурса. Позднее он исследует связь между ними, анализируя порядок дискурса и жанровые цепи (genre chains) [2, с. 53] .

Т. А. ван Дейк полагает, что «контекстные модели» выполняют посреднические функции между структурами дискурса и социальными структурами [13, с. 66]. Р. Водак считает, что дискурс и общество могут быть соединены посредством когнитивного подхода к производству текста [13, c.1–32]. М .

В. Йоргенсен и Л. Филиппс отмечают, что основной целью КДА является изучение опосредующих образований между дискурсом и обществом [4, с .

Катышев Павел Алексеевич 266 69–70]. Вышеупомянутые ученые вложили большой вклад в исследования КДА. Исследование взаимосвязи между языком и обществом и при этом полученные теоретические результаты заложили основу для того, чтобы КДА стал герменевтическим подходом .

С 2000 года исследователи КДА часто признавали ограниченность своих идей и анализов, и постепенно продвигались к более широкому пониманию дискурс-аналитических исследований, т. е. к КДИ. В 2009 году Т. А. ван Дейк предложил использовать термин КДИ для критических практик в сфере дискурсологии. Он предложил заменить КДА термином КДИ. Главной причиной является то, что КДИ не являются методом дискурс-анализа. КДИ применяют любые методы, которые соотносятся с целями исследования, и эти методы, по большому счету, используются в целом при изучении дискурса .

Фактически, дискурс-анализ сам не является методом, а скорее, областью научной практики, междисциплинарным проектом, распространенным во всех гуманитарных и социальных областях. Дейк отмечает, что критический подход к КДИ зависит от исследователей, а не от применяемых ими методов. Исследователи стремятся к социальному равенству и справедливости .

Они обращают внимание на изучение таких проблем, как доминирование, неравенство и злоупотребление социальной властью, которые реализуются, воспроизводятся в форме дискурса [12, с. 63]. Дейк подчеркивает, что лингвистическая парадигма дискурсивных исследований нуждается в создании теории. Данная идея Дейка была развита М. Кржижановским и Б. Форчтнером .

В 2016 году они в своей статье подчеркнули, что КДИ второго десятилетия XXI века (периода, часто называемого посткризисной эпохой, или периодом «позднего неолиберализма») сталкивается с рядом проблем из реального мира, со стороны общества и академических кругов; таким образом, теория КДИ должна быть пересмотрена в двух аспектах [9, с. 256] .

Развитие теории КДИ основывается, с одной стороны, на признании некоторых новых проблем в реальном мире, а с другой – на размышлении о месте исследований, связанных с КДИ. В первом случае, согласно Кржижановскому и Форчтнеру, необходимо учитывать новые типы дискурсивных изменений и дискурсивных сдвигов, а также изменяющийся характер современных публичных дискурсов. Эти изменения и сдвиги происходят на фоне становления постгероического общества, коллапса демократии в формально стабильных демократических режимах, растущего разрыва и максимальной фрагментации публичных и других типов дискурса, увеличения влияния технологий на дискурсы, финансового и экономического кризисов и т.д. [9, с. 256]. Все эти новые проблемы отличаются от социальных вопросов, таких как расовая дискриминация, на которых исследователи КДИ первоначально сосредоточивались, и поэтому им нужны новые теории для объяснения и анализа .

КРИТИЧЕСКИЙ ДИСКУРС-АНАЛИЗИ КРИТИЧЕСКИЕ ДИСКУРСИВНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ

Кроме того, развитие теории КДИ связано с необходимостью расширения 267 теории и методов анализа [9, с. 254-255] .

С развитием дискурсивных исследований некоторые ученые предложили ввести лингвистические и философско-социологические теории в КДИ. Так, С. Харт считает, что в КДИ можно решить важные вопросы при обработке языкового материала методами когнитивной лингвистики [6, с. 335-350]. Д .

Мачин отмечает, что нужно заимствовать социальную семиотику для изучения взаимоотношений между языком и имиджем в рамках КДИ [11, с. 322-334] .

В рамках философско-социологической теории Ф. Макгилчрист предлагает ввести постфункционализм в КДИ [10, с. 262-277]. Б. Херцог адаптирует постгегелевскую теорию, теорию К. Маркса и критическую теорию к КДИ [7, с. 278-292]. Б. Форхтнер и С. Шнайкерт полагают, что понятия в рефлексивной социологии П. Бурдье такие, как привычка, поле и капитал и т.д., должны быть введены в КДИ [3, с. 293-307]. М. Кржижановский предлагает ввести в КДИ понятия концептуальной истории и «реконтекстуализации» Б .

Бернстейна [8, с. 308-321] .

По мере развития исследований дискурса и появления новых типов дискурсивных изменений как в публичных, так и в приватных практиках КДА не может удовлетворять все запросов, которые стали актуальными для критик современных коммуникаций. Как отмечают М. Кржижановский и Б .

Форчтнер, необходимо пересмотреть и развивать КДА, осмысляя проблемы, переживаемые современными обществами. Можно сказать, что КДИ выходят за рамки КДА и являются этапом последующего его развития .

Литература

1. Fairclough N., Wodak R. Critical discourse analysis // Discourse Studies:

A Multidisciplinary Introduction. London, 1997. – P. 258–284 .

2. Fairclough N. Analysing Discourse: Textual Analysis for Social Research .

M., 2003. – 53 p .

3. Forchtner B., Schneickert C. Collective learning in social fields: Bourdieu, Habermas and Critical Discourse Studies // Discourse & Society. 2016. Vol. 27 .

№ 3. – P. 293–307 .

4. Jorgensen M., Phillips L. Discourse Analysis as Theory and Method. M.:

London, 2002. – P. 69–70 .

5. Harris Z. Discourse analysis // Language.1952. Vol. 28. №1. – P. 1–30 .

6. Hart C. The Visual Basis of Linguistic Meaning and Its Implications for Critical Discourse Studies: Integrating Cognitive Linguistic and Multimodal Methods // Discourse & Society, 2016. Vol. 27. № 3. – P. 335–350 .

7. Herzog B. Discourse analysis as immanent critique: Possibilities and limits of normative critique in empirical discourse studies // Discourse & Society. 2016 .

Vol. 27. № 3. – P. 278–292 .

Катышев Павел Алексеевич 268 8. Krzyzanowski M. Recontextualization of Neoliberalism and the increasingly conceptual nature of discourse: Challenges for Critical Discourse Studies // Discourse & Society. 2016. Vol. 27. № 3. – P. 308–321 .

9. Krzyanowski M., Forchtner B. Theories and concepts in Critical Discourse Studies: Facing challenges, moving beyond Foundations // Discourse & Society .

2016. Vol. 27. № 3. – P. 253–261 .

10. Macgilchrist F. Fissures in the discourse-scape: Critique, rationality and validity in post-foundational approaches to CDS // Discourse & Society. 2016 .

Vol. 27. № 3. – P. 262–277 .

11. Machin D. The need for a social and affordance-driven multimodal critical discourse studies // Discourse & Society. 2016. Vol. 27. № 3. – P. 322–334 .

12. van Dijk T. A. Critical Discourse Studies: A Sociocognitive Approach // Methods of Critical Discourse Analysis (2nd ed.). M.: London, 2009. – P. 62–86 .

13. Weiss G., Wodak R. Introduction: Theory, interdisciplinarity and Critical

Discourse Analysis// In G. Weiss, R. Wodak (eds.). Critical Discourse Analysis:

Theory and Interdisciplinarity. M.: New York: Palgrave Macmillan, 2003. – P. 1–32 .

14. Дейк Т. А. ван. Дискурс и власть: Репрезентация доминирования в языке и коммуникации. М., 2013. – 340 с .

–  –  –

ЭТИЧЕСКАЯ КОМПОНЕНТА

КУЛЬТУРНО-РЕЧЕВОЙ КОМПЕТЕНТНОСТИ

Аннотация. Статья посвящена этической составляющей культурно-речевой компетентности и ее структуре (этикетной и мировоззренческой субкомпетенциям). Кроме того, рассматривается вопрос соотношения этической компетентности с собственно языковой и коммуникативно-прагматической компетентностями .

Ключевые слова: речевая культура, компетентность, этическая компетентность, базовые компетенции, субкомпетенции, принципы и постулаты общения .

О тход от узкой трактовки культуры речи, сосредоточившей свое внимание лишь на ортологическом аспекте, позволил иначе взглянуть на проблему речевой культуры и коммуникативной компетентности. «Культура речи представляет собой такой выбор и такую организацию языковых средств, которые в определенной ситуации общения при соблюдении современных языковых норм и этики общения позволяют обеспечить наибольший эффект в достижении поставленных коммуникативных задач» [Культура русской речи 1998: 16]. Именно такое понимание культуры речи зафиксировано в вузовском учебнике «Культура русской речи» под редакцией профессора Л.К. Граудиной и профессора Е.Н. Ширяева. «Задача создания культуры речи как особой лингвистической дисциплины требует объединить все три компонента культуры речи в единой, цельной теоретической концепции .

Один из мотивов такого объединения уже назван: все три компонента работают на достижение одной цели — эффективности общения. Есть и другой мотив. О каком бы компоненте культуры речи ни говорилось, всегда имеется в виду норма, т.е. выбор и узаконение (кодификация) одного (или более) вариантов в качестве нормативного. Поэтому, несомненно, правильным было бы назвать компоненты культуры речи не просто этическим и коммуникативным, а компонентами этической и коммуникативной нормы» [Культура русской речи 1996: 16]. Нетрудно заметить, что в приведенных рассуждениях Е.Н. Ширяева, содержится указание на необходимость не просто включения коммуникативного и этического компонентов в понятие «культура речи», но формулирования определений понятий «коммуникативная норма» и «этиЩербаков Андрей Владимирович 270 ческая норма» как ключевых, во многом определяющих и наполняющих содержанием понятие коммуникативной компетентности .

Л.К. Граудина выделяет четыре типа «структур»: «Система координат сложившихся к нашему времени риторических представлений содержит шкалу ценностей, которая охватывает четыре пласта языковых структур, рассматриваемых с точки зрения целесообразности их предпочтений в разных ситуациях общения: 1) пласт ортологических структур, соответствующих критерию правильности (в рамках оппозиции «правильно/неправильно»);

2) пласт структур, относящихся к нормам речевого этикета (в рамках оппозиции «принято/непринято»); 3) пласт нормативно-этических структур (в рамках оппозиции «прилично/неприлично», «пристойно/непристойно»);

4) пласт экспрессивных структур, относящихся к орнаментальному разделу риторики (в рамках оппозиции «выразительно/невыразительно»). Структуры четвертой группы соотносятся с законами эстетического восприятия речи»

[Культура русской речи 1996: 164] .

Новая концепция культуры речи, изложенная в вузовском учебнике «Культура русской речи» и в коллективной монографии «Культура русской речи и эффективность общения», позволяет построить и новую классификацию речевых ошибок, понимаемых как прагматически немотивированные отклонения от структурно-языковых, коммуникативно-прагматических и этико-речевых норм. Такой подход закреплен в энциклопедическом словаре-справочнике «Культура русской речи». Знание этико-речевых норм и их нарушений является неотъемлемой составляющей культурно-речевой компетентности .

«Этический компонент культуры речи предполагает решение двух разных по своей сути задач: 1) кодификация в качестве нормативных способов выражения, в том числе и формул, модальных (иллокутивных) целей общения (приказ, просьба, вопрос и т.п.), включая и способы обращения друг к другу участников коммуникации; 2) определение нормативности заимствований литературного языка из разного рода жаргонов и арго, которые уже были определены вслед за академиком Д.С. Лихачевым как средства «примитивного общения и в которых содержится множество таких компонентов, которые оцениваются как неэтические»» [Культура русской речи 1996: 35] .

В одной из своих работ, Ю.В. Рождественский писал: «Современное состояние российского общества характеризуется достаточной остротой конфликтообразующих ситуаций. Острота конфликтообразующих ситуаций вызвана, главным образом, тяжелыми нарушениями норм морали в XX веке (и не только в России). Разрешение конфликтов и противоречий зависит от того, насколько дальновидно и искусно будут применяться моральные суждения при решении конфликтов и противоречий с помощью речевых средств и с помощью управления речевыми коммуникациями» [Рождественский 2003: 175] .

ЭТИЧЕСКАЯ КОМПОНЕНТА КУЛЬТУРНО-РЕЧЕВОЙ КОМПЕТЕНТНОСТИ

Приведенные суждения подталкивают нас к осмыслению содержания 271 этической компетентности как одной из составляющих компетентности культурно-речевой .

Общение позволяет людям обмениваться информацией на различные темы и, тем самым, двигаться по пути прогресса. Однако если общение плохо организовано или участники общения не могут найти общий язык, то в результате не решаются поставленные задачи, не происходит обмен мнениями, эмоциями, знаниями, опытом и т.д. Следовательно, необходимо не просто общаться, необходимо делать это в соответствии с определенными правилами, представлениями, традициями и т.п. Речь в таком случае идет о культуре общения как осознанном, эмоционально сбалансированном, оптимально организованном, целенаправленном информационном обмене между людьми, осуществляемым в соответствии с принципами этики .

«На успешность общения влияет много факторов различного порядка, таких как:

- внеязыковые (экстралингвистические) факторы: взаимоотношения между участниками, этические установки коммуникантов; характер передаваемой информации, условия общения, национально-культурные традиции и т.д.;

- языковые и речевые факторы: специфика языка, на котором происходит общение; устная или письменная, монологическая или диалогическая форма сообщения, особенности жанра и стиля речи, степень реализации коммуникативных качеств речи, языковая грамотность коммуникантов, а также многое другое» [Ипполитова и др.: 140-141] .

Базовым понятием культуры речи (и шире - культуры общения) является понятие культурно-речевой компетентности, под которой понимается совокупность научных знаний о законах и правилах эффективного общения и основанных на них коммуникативных умениях и навыках. Культура общения непосредственно связана с этикой — совокупностью морально-нравственных принципов, принятых в данном обществе. Игнорирование этических принципов может привести к непониманию, барьерам в общении, конфликтам .

К примеру, если один из собеседников, нарушая этические правила, употребляет бранные слова, грубые выражения и т.п., то может последовать отказ от общения с таким человеком. Во всяком случае, эффективность подобного речевого взаимодействия будет сведена практически к нулю. Таким образом, культура общения включает в себя этический компонент в его речевой ипостаси .

«Этические и коммуникативные нормы вытекают из законов оптимального, гармоничного, эффективного общения, вырабатывавшихся тысячелетиями, являются своеобразным итогом осмысления речевой практики людей разных культур» [Ипполитова и др.: 155] .

Большинство исследователей проблемы содержания культурно-речевой компетентности рассматривают коммуникативно-прагматическую и этическую стороны общения в неразрывной связи. «Этические и коммуникативные нормы Щербаков Андрей Владимирович 272 можно разделить лишь условно. Они очень тесно взаимосвязаны. Этические нормы во многом определяют коммуникативные, поскольку в первую очередь регулируют моральную и содержательную стороны общения. Коммуникативные нормы обеспечивают и регулируют прежде всего сам процесс общения. В то же время этические нормы коммуникативно ориентированы .

Их коммуникативность проявляется и в том, что они диктуют необходимость нести ответственность за слова и речевые поступки, и в том, что нарушения этических норм рождают неприятие, а значит, служат барьерами общения»

[Ипполитова и др.: 155-156] .

Речевая этика — совокупность этических норм и правил речевого поведения в различных ситуациях общения. Речевая этика базируется на общечеловеческих этических ценностях, на национальных этических посылках, а также на индивидуальных этических ценностях. Помимо этого, речевая этика включает в себя два компонента: мировоззренческий и этикетный .

«В общении на первое место по значимости выходят личностные взаимоотношения коммуникантов. Мораль, нравственность свойственны только личностям, и только личность может испытывать эмоции по поводу полученной информации или способа общения. Отсюда основные критерии оценки с точки зрения соблюдения этических норм – не только этично/неэтично, красиво/некрасиво, но и прилично/неприлично» [Ипполитова и др.: 158] .

«С этих позиций для выявления этических достоинств речи и этических норм необходимо определить основные моральные качества личности, которые проявляются в общении. Это честность, правдивость, уважительность к другим, справедливость, доброта, забота о других, доброжелательность, одобрение других, искренность в проявлении своих чувств и оценок, высокий общий уровень знаний и культуры, вежливость как проявление этой культуры и т.д. [Ипполитова и др.: 158-159] .

Мировоззренческая часть речевой этики связана с общим пониманием предназначения общения, предполагающего опору на общечеловеческие ценности. Вся речевая деятельность человека должна быть подчинена высоким мировоззренческим принципам, а основной целеустановкой создателя речевого произведения должны быть истина и благо. Такой подход к организации общения нашел отражение еще в классических трудах по риторике .

К примеру, в «Риторике» Аристотеля дается более двадцати понятий из области этоса: благо, добродетель, дружба, справедливость и др. Мировоззренческий компонент речевой этики часто опирается на религиозные постулаты, национально-культурные традиции. Необходимо отметить, что данной части речевой этики уделено недостаточно внимания, в том числе и в учебных пособиях .

В работах лингвистов-прагматиков также содержатся сведения о речевой этике, сформулированные в виде максим эффективного общения. Так Г. Грайс и Дж. Лич говорят о максиме качества информации, подразумевающей прав- 273 дивость, а также о максимах такта, великодушия, одобрения, скромности, симпатии и т.д. Р. Лакофф сформулировала три правила, лежащих в основе этики общения: не навязывайся собеседнику, выслушивай собеседника до конца, будь дружелюбным. Все эти правила основаны на требованиях речевой этики [Грайс 1985] .

Рассуждения А.К. Михальской и А.П. Сковородникова об отечественном риторическом идеале включают упоминание о таких качествах ритора, которые имеют этический базис: категории любви, гармонии, смирения, миролюбия, правды и т.д. [Михальская 2001; Сковородников 1997] .

Современная речевая практика свидетельствует об отходе от соблюдения требований речевой этики. Так, глобальная целевая установка на благо сменяется установкой на эффективность, успех; речевое взаимодействие подменяется речевым воздействием и т.п. Легализация бранной лексики и фразеологии, сквернословия, оскорбляющего нравственные и эстетические чувства людей, манипулирование общественным сознанием в текстах средств массовой информации являются примерами нарушения требований речевой этики .

Этикетная часть речевой этики подразумевает знание и применение в речевой практике правил речевого поведения в условиях установления, поддержания и размыкания контакта в соответствии с ситуацией (официальной, неофициальной) общения, а также статусом и ролью коммуникантов .

Этикет возник в древнейшие времена как совокупность правил упорядочения общественной жизни. Этикетные правила охватывают, в основном, разрешения и запреты, связанные с соблюдением/несоблюдением моральнонравственных норм: оберегай младших, уважай старших, будь дружелюбным к окружающим, не ленись и т.д. Этикетные знаки свидетельствуют об иерархическом устройстве общества (имеющим более высокий социальный статус оказывается особое почтение), позволяют участникам речевой ситуации начинать, поддерживать и завершать общение (приветствие, обращение, одобрение действий, согласие или возражение, демонстрация внимания, прощание и т.д.) .

Этикет можно рассматривать и как национально-культурное явление, поскольку существующие в обществе традиции, на которые во многом опирается этикет, могут отличаться от обычаев других народов и стран. К примеру, во многих восточных странах женщины имеют более низкий социальный статус по сравнению с мужчинами, что находит отражение в общении между мужчиной и женщиной, сыном и матерью, братом и сестрой и т.д. Одной из основных особенностей русского этикета является эвфемизация общения (стремление выразить мысль в завуалированной форме, если эта мысль касается так называемых «запретных» тем или может обидеть собеседника, Щербаков Андрей Владимирович 274 заставить его сильно переживать и т.д.). К примеру, многие слова и фразы, связанные со смертью человека, имеют эвфемизмы: похоронить — проводить в последний путь, умереть — уйти в мир иной (уйти от нас), он умер — его с нами больше нет. В качестве обращения и приветствия в русской речевой практике широко распространена формула «как дела?». Это совершенно не означает, что на этот вопрос необходимо давать полный ответ. В качестве ответа в таком случае обычно следует «нормально», «неплохо», «хорошо», «лучше не бывает», «так себе» и т.п. Ср.: в Китае в качестве приветствия широко распространена фраза «Ты уже ел сегодня?», которая не означает приглашения к обеду. При таком понимании этикетной составляющей речевой этики последняя, безусловно, опирается на лингвокультурологическую компетенцию. «Этические нормы воплощают систему защиты нравственных ценностей в каждой культуре и регулируют формы их проявления в речи .

Этические нормы предписывают необходимость соответствия речи моральным законам общества, а также внутреннему миру человека, его восприятию других людей, пониманию своего места в жизни и в данном обществе»

[Ипполитова и др.: 156] .

Этикет условно можно разделить на поведенческий (действия, жесты, поступки) и речевой. Условность такого деления связана, прежде всего, с тем, что поведенческая составляющая всегда сопровождает речевую: в ситуации приветствия обычно используются фразы типа «Здравствуйте!», «Приветствую вас!», «Добрый день!» и т.п., при этом словесные формы сопровождаются рукопожатием, улыбкой или какими-либо другими действиями. Поэтому четко разделить проявления речевого и поведенческого этикета во многих случаях невозможно .

Речевой этикет представляет собой образец ярко выраженного стандартизированного речевого поведения. Стандартны как сами этикетные ситуации (знакомство, приветствие, прощание, выражение просьбы, отказ, обращение, благодарность, соболезнование, извинение и т.д.), так и выражения, обслуживающие эти ситуации, так называемые формулы речевого этикета. К примеру, ситуацию прощания обслуживают следующие этикетные формулы: «до свиданья», «всего доброго», «прощайте», «пока», «чао» и т.д .

Несмотря на стандартизированность речевого этикета, постоянно идет отбор из имеющихся языковых средств тех, которые наиболее адекватны в ситуации официального/неофициального общения, а также в конкретное историческое время. Таким образом, в употреблении формул речевого этикета совмещаются стандарт и творческий выбор нужной формы, а кроме этого набор формул претерпевает изменения во времени. В современном русском речевом этикете наиболее острым остается вопрос выбора формы обращения. В советское время универсальной формулой обращения была «товарищ» или «гражданин/гражданка» (в определенных ситуациях), чуть

ЭТИЧЕСКАЯ КОМПОНЕНТА КУЛЬТУРНО-РЕЧЕВОЙ КОМПЕТЕНТНОСТИ

позже «мужчина»/«женщина». Сейчас до сих пор не найдена нужная формула, 275 поскольку получающая распространение формула «господин»/«госпожа»

может быть неуместной в определенных ситуациях (например, в переполненном транспорте) и в определенной политической среде (например, среди сторонников политической идеологии). Также дискуссионным остается вопрос ты/вы общения. Если раньше в деловой сфере было принято обращение «вы», то теперь наблюдается вариативность в выборе формулы: в бизнесе очень часто коммерческие партнеры, руководители и подчиненные обращаются друг к другу на «ты». Аналогичная ситуация наблюдается с выбором наименования по имени-отчеству или только имени .

Речевой этикет связан с понятием вежливости. Вежливость может проявляться в почтительности, корректности, галантности, учтивости. Почтительность и учтивость более всего применимы к общению со старшими по возрасту людьми или имеющими более высокий социальный статус. Галантность возможна при общении с дамой, а корректность характеризует человека, умеющего в нужное время и в нужном месте сдерживать свои эмоции и соблюдающего правила поведения. Вежливости противопоставлена невежливость, которая характеризуется высокомерным, нескромным, фамильярным, грубым, хамским (в некоторых ситуациях) речевым поведением. Вежливость и этикет (речевой и поведенческий) не совпадают [см., напр.: Формановская 1982; Формановская 1998]. Можно соблюсти требования этикета, но при этом оказаться невежливым. К примеру, молодой человек обращается к старшему по возрасту на «вы», приветствует его, но делает это с интонацией иронии, издевки и с ухмылкой на лице. В таком случае формально речевой этикет соблюден, но поведение молодого человека оказывается явно невежливым .

В сочетании же вежливости и речевого этикета демонстрируют внимание к собеседнику, уважение нему, интерес к его словам и делам, сопереживание, готовность помочь, желание сотрудничать и т.п. Таким образом, вежливость и этикет позволяют осуществлять бесконфликтное общение, преодолевать возникающие барьеры общения, находить компромиссы в сложных ситуациях, доставлять удовольствие общением друг с другом .

Формирование этической компетентности личности невозможно без опоры на знание системы этико-речевых ошибок, которая, кстати, среди речевых ошибок в целом является наименее разработанной. Тем не менее, среди этико-речевых ошибок можно выделить наклеивание ярлыков, прямые оскорбления, инвективы, лингвоцинизмы, употребление обсценной лексики [Культура русской речи 2003]. Предварительно эти ошибки можно классифицировать следующим образом [об этом также см.: Щербаков 2006] .

1. Собственно этические ошибки, понимаемые как отклонение от мировоззренческого компонента речевой этики .

1.1. Наклеивание ярлыков. С этической точки зрения, по мнению А.П. Сковородникова, «ненормативным является речевое общение, в котором Щербаков Андрей Владимирович 276 общающиеся «награждают» друг друга словесными ярлыками, что является проявлением речевой агрессии» [Культура русской речи 2003: 436] .

Например, в современной прессе, частотны такие ярлыки, как фашисты, краснокоричневые, коммуняки, экстремисты, маргиналы и т.п .

1.2. Прямые оскорбления, инвективы, лингвоцинизмы .

Ты кто, Черномырдин? Советский воротила, покрытый ровным жирком успеха, с упитанным утробным хохотком, пугливый и беспощадный, верноподданный и тайно тщеславный. Когда говорит, то, кажется, во рту его дерутся насмерть две лягушки, а в голове два полушария пытаются поменяться местами (Завтра, №32, 1998 г.) .

1.3. Обсценная лексика. Матерные слова нельзя произносить. Это просто неприлично. Хотя иногда мы говорим «сука». И «хер». «Пидорас», «мудак», «бля» говорили. Но мат — это не самоцель. Мы не этим эпатажем берем, а эпатажем мышления (из интервью с Г. Бачинским и С. Стиллавиным. GQ, №10, 2004 г.). Комментировать в данном случае, на наш взгляд, нет необходимости .

2. Нарушение правил речевого этикета .

Необходимо обратить внимание на то, что предложенная классификация этико-речевых ошибок, не является исчерпывающей. Это лишь предварительные соображения, нуждающиеся в доработке и осмыслении в связи с новыми подходами в изучении проблем культуры русской речи .

«Коммуникативные и этические нормы представляют собой конкретные правила, которые помогают осуществить оптимальное общение, т.е. такое взаимодействие, которое создает наилучшие условия для выработки и реализации не противоречащих друг другу коммуникативных целей всех партнеров по общению, для создания благоприятного эмоционального климата вследствие преодоления различного рода барьеров, а также для максимального раскрытия личности каждого» [Ипполитова и др.: 139] .

Авторы учебного пособия «Русский язык и культура речи (базовые компетенции)» включают в состав этико-речевой компетенции нормативно-ценностную, этикетно-речевую и эрратологическую субкомрпетенции. Последняя определяется как «знания и умения, которые необходимы для выявления и предупреждения речевых поступков, не согласующихся с представлениями об этико-речевой норме» [Русский язык и кеультура речи: 487] .

Таким образом, возможно выстраивание определенной иерархии понятий .

Самым общим является понятие культурно-речевой компетентности, объединяющее понятия собственно языковой, коммуникативной (коммуникативно-прагматической) и этической. Каждая из этих базовых компетентностей состоит из субкомпетенций. В частности, этическая компетенция, как уже сказано выше, состоит из мировоззренческой и этикетной субкомпетенций;

каждая из них, в свою очередь, может быть подразделена на несколько компоЭТИЧЕСКАЯ КОМПОНЕНТА КУЛЬТУРНО-РЕЧЕВОЙ КОМПЕТЕНТНОСТИ нентов, или частных принципов: толерантности (терпимости, тактичности), 277 доброжелательности, скромности, согласия, вежливости, ответственности и др. Указанные принципы реализуются с опорой на сложившиеся в коммуникативной практике конкретные рекомендации по оптимальному речевому взаимодействию: пословицы и поговорки, гласные и негласные правила общения, действующие в данном обществе .

Литература

1. Грайс Г.П. Логика и речевое общение // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 16. Лингвистическая прагматика. М.: Прогресс, 1985. С.217-238 .

2. Ипполитова Н.А., Князева О.Ю., Саввова М.Р. Русский язык и культура речи: Учебник / под ред. Н.А. Ипполитовой. М.: ТК Велби, Изд-во Проспект,

2004. 440с .

3. Культура русской речи и эффективность общения. М.: Наука, 1996. 441с .

4. Культура русской речи. Учебник для вузов. Под ред. проф. Л.К. Граудиной и проф. Е.Н. Ширяева. М.: Издательская группа НОРМА-ИНФРА-М,

1998. 560с .

5. Культура русской речи: энциклопедический словарь-справочник / Под ред. Л.Ю. Иванова, А.П. Сковородникова, Е.Н. Ширяева. М.: Флинта: Наука,

2003. 840с .

6. Михальская А.К. Основы риторики. 10-11 кл.: учеб. для общеобразоват .

учреждений. М.: Дрофа, 2001 .

7. Рождественский Ю.В. Принципы современной риторики. 3-е изд. испр .

М.: Флинта: Наука, 2003. 176с .

8. Русский язык и культура речи (базовые компетенции): учеб. пособие / под ред. Проф. А.П. Сковородникова. Красноярск: Сиб. федер. ун-т, 2015. 516с .

9. Сковородников А.П. О содержании понятия «национальный риторический идеал» применительно к современной российской действительности // Теоретические и прикладные аспекты речевого общения: Науч.-метод. бюл .

/ Краснояр. гос. ун-т.; Под ред. А.П. Сковородникова. Вып 5. КрасноярскАчинск: Изд-во КрасГУ, 1997. С.27-37 .

10. Формановская Н.И. Употребление русского речевого этикета. М.:

Русский язык, 1982 .

11. Формановская Н.И. Коммуникативно-прагматические аспекты единиц общения. М.: Институт русского языка имени А.С. Пушкина, 1998 .

12. Щербаков А.В. Роль СМИ в формировании норм языка/речи // Региональная пресса: классика и современность: Сб. науч. ст. / ред. О.А. Карлова .

Красноярск: Издательский центр КрасГУ, 2006. С. 61-72 .

–  –  –

К ВОПРОСУ ОБ ЭНАНТИОСЕМИИ

ЛЕКСИЧЕСКИХ ЕДИНИЦ

Аннотация. В статье рассмотрено явление энантиосемии как самостоятельной лексико-семантической категория с противоположным значениями внутри языковой единицы, проведен сопоставительный анализ энантиосемии и смежных явлений (полисемии, антонимии, омонимии), предложена новая критерия классификации .

Ключевые слова: энантиосемия; противоположность; сема .

В языкознании явление «энантиосемия» было отмечено еще в XIX веке .

Одной из первых работ явилось исследование чешско-российского филолога В. Шерцля «О словах с противоположными значениями», в котором антонимичные значения в слове рассматриваются на материале многих индоевропейских языков. В. Шерцль назвал это явление «энантиосемией»

(от греческих слов enantios – «противоположный» и sema – «знак»). Энантиосемию он понимал как «явление, где одно и то же слово вмещает в себя два прямо противоположных друг другу значения» [4, с. 49]. Энантиосемичные слова отмечаются во многих современных языках, в том числе и в современном русском языке, например, прослушать: Прослушал выступление президента по радио (слушать, выслушать от начала до конца); Простите, я прослушал, что вы сказали, повторите, пожалуйста (разг. слушая, пропустить мимо ушей, не воспринять) .

Энантиосемия один из сложных и недостаточно изученных вопросов языкознания, по которому у исследователей до сих пор не сложилось единой точки зрения. В современной лингвистике существует несколько подходов к определению энантиосемии и до сих пор остаётся не решённым до конца вопрос о том, что же такое энантиосемия. Одни исследователи считают энантиосемию особым явлением полисемии (Ф. С. Бацевич, Л. Е. Бессонова и т.д.). Другие считают энантиосемию внутрисловной антонимией (Р. А. Будагов, Л. А Новиков и т.д.) или разновидностью омонимии (В. В. Виноградов, 279 Н. М. Шанский и т. д.) и не рассматривают это явление как самостоятельную лексико-семантическую категорию .

Как известно, основанием для выделения различных типов языковых категорий является сопоставление единиц по форме и по значению, иными словами, сопоставление плана выражения и плана содержания. Нами предложена таблица, позволяющая рассмотрение отношений синонимии, омонимии, антонимии и энантиосемии с точки зрения бинарной структуры (табл.1) .

Таблица 1 Омонимия Антонимия Полисемия Энантиосемия Тождественность внешней + – + + формы Многозначность в структу- – – + + ре одной единицы Противоположность между – + – + значениями

На основании полученных данных можно сделать следующие выводы :

• омонимичные единицы – идентичные по форме, но разные по значению;

• антонимичные единицы – разные по форме и противоположные по значению;

• полисемичные единицы – идентичные по форме и связанные по значению;

• энантиосемичные единицы – идентичные по форме и противоположные по значению .

Проведённое сопоставление лексических категорий позволяет выделить следующие признаки, характеризующие энантиосемию:

1) энантиосемия существует в рамках одной языковой единицы

2) значения в составе единицы связаны отношениями противоположностей .

Из вышесказанного следует, что ни одна из рассматриваемых выше лексико-семантическая категорий не обладает полным набором тех признаков, которые формируют энантиосемию, следовательно, можно говорить о целесообразности выделения энантиосемии в качестве самостоятельной лексической категории семантики .

Энантиосемичные единицы классифицируются на основании различных критериев, и поэтому результаты классификации у исследователей различаются.

Существуют несколько видов классификации энантиосемичных единиц:

1) С точки зрения эмоционально-экспресивной окраски энантиосемию можно разделить на номинативную и эмоционально-оценочную [3, с. 73–75];

2) С точки зрения темпоральной характеристики существует деление энантиосемии на синхроническую, диахроническую и потенциальную [1, с. 70];

3) По степени употребительности можно выделить узуальную (общепринятую) и окказиональную (индивидуальную) энантиосемию [2, с. 56] .

Шантурова Галина Алексеевна 280 Выше указывалось, что противоположность – это самая яркая семантическая особенность энантиосемии. Поэтому, на наш взгляд целесообразно и логично классифицировать энантиосемические единицы в зависимости от того, какие семантические компоненты, или семы, обусловливают антонимичность значений .

В связи с этим и в зависимости от типа оппозиционных сем мы предлагаем следующую классификацию:

1) Противопоставленные, семы противоречат друг другу (рис.1) .

Например, вовек: И мне вовек будет дорог край перелесков и полей (всегда, вечно); Чтобы хлеба хватало на всех, Чтоб невинных людей не сажали, Чтоб никто не стрелялся вовек (разг. никогда) .

2) Векторные, т. е. по поводу состояния, действия, признака, оценочноэмоциональной окраски и т. д. наблюдается противоположное направление развития сем А и Б (рис.2). Например, истекать: Идея эта, конечно, должна была истекать из христианского источника (иметь начало, происходить); Панарин видит, как за фасадам успехов рушатся утопические мечты о реконструкции собственными кустарными средствами утраченного Рая;

как истекает срок господства позитивизма (приходить к концу, кончаться);

сливать: сливать воду из творога (отделяя, отлить сверху, вылить);

сливать остатки вина в одну бочку (смешать, соединить, объединить) .

3) Соотнесённые, т. е. сема А и сема Б соответственно описывают действительность с точки зрения субъекта и объекта или агенса и пациенса (рис.3). Например, сердечник: Сердечники так погибают – окружающие до последнего думают, что человек пьян (разг. человек, страдающий болезнью сердца);

Знаменитый сердечник профессор Файнгарт советовал ему не делать резких движений, не поднимать тяжестей (разг. врач-специалист по лечению болезни сердца) .

наблюдательный: Такой наблюдательный: все осмотрел! (обладающий наблюдательностью); Полковник Сербиченко уехал на свой наблюдательный пункт и оттуда руководи действиями частей (служащий для наблюдения) .

По этой классификации энантиосемичные единицы делятся на противопоставленные, векторные и соотнесённые. Однако, надо отметить, что энантиосемия лексических единиц допускает классификацию по целому ряду критериев. Многоаспектный подход позволяет квалифицировать ту или иную лексическую единицу как имеющую отношение к энантиосемии. 281 Наша попытка – это дополнение к получённым исследователями результатам .

В заключение можно с достаточной определённостью утверждать, что энантиосемия представляет собой самостоятельную лексико-семантическую категорию, обладающую признаками полисемии, омонимии и антонимии в совокупности. С точки зрения семантических особенностей энантиосемичные единицы классифицируются как противопоставленные, векторные и соотнесённые. Перспективой дальнейших исследований может быть детальное изучение причин появления, тенденций развития, стилистических и прагматических функций энантиосемии. Изучение энантиосемии, а также связанных с ней явлений является плодотворным для решения многих важных вопросов не только в современной лингвистике, но и в преподавании РКИ .

Литература

1. Вороничев О.Е. О лексическом статусе энантиосемантов, или Когда слово становится самому себе антонимом // Наука и Школьная практика .

2011. № 1., С. 69–75 .

2. Хо Ди. Исследование энантиосемии лексических единиц в русском языке: Дис. … канд. филол. наук. Ляонин, 2015. – 111 c .

3. Черникова Н.В. Энантиосемия а современном русском языке // Русский язык в школе. 2008. № 9., С. 73–77 .

4. Шерцль В.И. О словах с противоположными значениями // Филологические записки. 1973. № 5., С. 1–57 .

Yongjian Xu, Shanturova G. A .

STUDY ON BASIC ISSUES OF ENANTIOSEM OF LEXICAL UNITS

Abstract. The article considers the phenomenon of enantiosemia as an independent lexico-semantic category with opposite meanings within the linguistic unit, carries out a comparative analysis of enantiosemia and related phenomena (polysemy, antonymy, homonymy), proposes a new classification criterion .

Key words: enantiosemia; contrariety; semanteme .

ФОРУМ 3

–  –  –

ТИПЫ И ФУНКЦИИ АНТРОПОНИМОВ

В «АФГАНСКИХ РАССКАЗАХ»

О.Н. ЕРМАКОВА Аннотация. В статье рассматриваются типы и функции антропонимов в цикле «Афганские рассказы» современного российского писателя О.Н. Ермакова. Описываются модели именования персонажей, анализируется роль антропонимической лексики в характеризации персонажей, в формировании идейно-тематического содержания рассказов .

Ключевые слова: Антропоним, модель именования персонажа, функции онимов в художественном тексте, О.Н. Ермаков, цикл «Афганские рассказы» .

С егодня центральное место в лингвистических исследованиях занимает антропоцентрический подход, под которым понимается положение о человеке как центре и высшей цели мироздания. Все явления языка рассматриваются в неразрывной связи с феноменом человека. Поэтому естественно, что ядром ономастического пространства художественного текста являются антропонимы, т.е. любые собственные имена человека (личные имена, отчества, фамилии, прозвища, псевдонимы). Цель данной статьи – проанализировать типы и функции антропонимической лексики в цикле «Афганские рассказы» современного российского писателя О.Н. Ермакова .

«Анализ онимов художественного текста – это особый вид лингвистического исследования, в ходе которого выявляется их художественно-эстетический потенциал, актуализируются воспринимаемые читателями ассоциативные связи, раскрывается роль имён собственных различных разрядов (антропонимов, топонимов и др.) в реализации идейно-тематического содержания произведения» [4, с. 3]. Важность и необходимость подобных исследований подчёркивается ещё и тем, что, как пишет проф. И.А. Королёва «имя собственное – значимый компонент художественного дискурса, свернутый лингвокультурный код, содержащий в себе при своеобразной “расшифровке самую разноплановую информацию» [3, с. 120] .

О.Н. Ермаков вошёл в русскую литературу в конце XX века как автор, который одним из первых стал писать о войне в Афганистане. Цикл «Афганские рассказы» («Весенняя прогулка», «Н-ская часть провела учения», «Зимой в Афганистане», «Марс и солдат», «Пир на берегу Фиолетовой реки», Волкова Светлана Николаевна 284 «Занесённый снегом дом») был опубликован в журнале «Знамя» в 1989 году .

В рассказах начинающий писатель Олег Ермаков пишет о том, что увидел и прочувствовал сам за два года службы в далёкой стране .

Ономастический корпус «Афганских рассказов» весьма разнообразен и представлен такими разрядами имён собственных, как антропонимы, топонимы, литературные имена, хрононимы, прагмонимы, религионимы, артионимы, хрематонимы. Именования человека в «Афганских рассказах»

имеют самую высокую частотность употребления (44%). Поскольку в основе цикла лежат события, прямо или косвенно относящиеся к афганской войне, то большая часть персонажей – это люди, имеющие отношение к воинской службе, то есть лица мужского пола (90%). С точки зрения структуры мы выделили 5 моделей именования персонажей: 1) имя; 2) фамилия; 3) прозвище; 4) имя + отчество; 5) имя + фамилия .

Модель «имя»: Витя («Весенняя прогулка»); Алёха, Серёга («Зимой в Афганистане»); Саша /Сашка («Пир на берегу фиолетовой реки») - при именовании лиц мужского пола в рассказах используется редко, поскольку в суровой армейской среде подобные именования не востребованы. Однако при номинации женских персонажей указанная модель преобладает, например: Женя, Таня («Н-ская часть провела учения»); Валечка/Валя («Зимой в Афганистане») .

Одной из особенностей употребления личных имён в «Афганских рассказах» является относительная бедность их форм, однако сами формы в контекстах стилистически маркированы и значимы. Чаще используются гипокористические формы, без экспрессивных формантов; они встречаются в межличностном общении персонажей: Витя, Саша; Женя, Таня, Валя и др .

Сфера употребления этих имён ограничена разговорно-бытовой ситуацией .

Модель «имя» писатель использует как средство выражения своего отношения: личное имя в рассказах имеют новобранцы; но ни один старослужащий («дед») не имеет в рассказах личного имени, они называются только по фамилиям и прозвищам. Это, на наш взгляд, является выражением негативного авторского отношения к конкретным «дедам» и к дедовщине вообще .

При номинации лиц мужского пола в рассказах Ермакова преобладает модель «фамилия», которая отвечает принятому в армии требованию официального обращения и является самым значимым компонентом в системе именования в военной среде.

Рассмотрев антрононимический корпус «Афганских рассказов», мы получили следующий набор фамилий персонажей:

Воробьёв, Гращенков («Н-ская часть провела учения»); Аминджонов, Бойко, Бронько, Воронцов, Жаров, Иванов, Остапенков, Саракесян, Стодоля, Топады («Зимой в Афганистане»); Сорокопутов («Марс и солдат»); Нинидзе, Реутов, Романов, Спиваков, Шингарёв («Пир на берегу фиолетовой реки») .

Все фамилии в «Афганских рассказах» принадлежат солдатам Советской армии, проходящим срочную службу в Афганистане. Иногда значение фамилий реализовано в тексте. Так, в рассказе «Зимой в Афганистане» главным 285 персонажем является молодой солдат по фамилии Стодоля. Старослужащие, отобрав у него и прочитав письмо его девушки, которой «приснился скверный сон, и она написала это письмо, похожее на молитву, и в каждой строчке был Бог», заставляют его признаться, верует ли он в Бога. «Дуле надо было сказать «да» или «нет», но он молчал. Он боялся сознаться, понимая, что до последних дней службы ему не дадут спокойно жить. … Но и сказать «нет»

язык не поворачивался». Пройдя через нечеловеческие страдания, унижения, насмешки, солдат Стодоля признаётся в своей вере в Бога. В основе фамилии лежат две лексемы: сто (то есть много, не одна) и доля «участь, судьба»

[5]. Семантика фамилии намекает на то, что, по мысли автора, у человека всегда есть возможность выбора своей судьбы, право сказать да или нет, подчиниться системе, жизненным обстоятельствам или противостоять им .

Также важность использования фамилий в «Афганских рассказах» заключается в том, что они отражают реальный ономастикон СССР. Включая в антропонимический корпус фамилии, имеющие разный источник образования, Ермаков показывает, что в Советской армии служили люди разных национальностей, проживающих на территории многонациональной страны .

Так, в цикле встречаются фамилии русского происхождения (Воробьёв, Гращенков, Воронцов, Жаров, Романов и др.); украинские (Бойко); армянские (Саракесян); грузинские (Нинидзе); молдавские (Топады); тюркские фамилии (Аминджонов) .

Модель «прозвище»: Дуля, Остап, Удмурт из Пномпеня / Удмурт, Хан, Цыган («Зимой в Афганистане»); Сорокопут («Марс и солдат»); Мурман, Мурман-Нинидзе, Шингарёв-Холмс («Пир на берегу фиолетовой реки») .

Для солдатского жаргона характерно употребление прозвищ, что находит отражение в «Афганских рассказах». Частотное использование прозвищ для идентификации в армии (в неформальной коммуникации) обусловлено социальным расслоением армейского общества и демонстрирует солдатское неравенство. «В солдатской кастовой среде старослужащие, называя по прозвищам сослуживцев, находящихся на низших ступенях армейской иерархии, выражают своё пренебрежительное, презрительное отношение к ним. … Солдаты в неформальной коммуникации даже сами себя называют по прозвищам, как “молодые, так и старослужащие» [2, c. 81]. Это связано со стремлением солдат ярче, эмоциональнее выразить своё отношение к сослуживцам .

В рассказах представлены отфамильные прозвища, например, Дуля, Остап, Сорокопут; прозвища характеризующие, например, указывающие на национальную принадлежность (Цыган) или на положение в солдатской иерархии (Хан). В отдельных случаях автор сам объясняет мотивы, по которым тот или иной персонаж получает прозвище: «Его звали Удмурт из Пномпеня. Он был русский из Удмуртии, и прежние “деды прозвали его Волкова Светлана Николаевна 286 Удмуртом и почему-то из Пномпеня. Его и поныне за глаза так называли»

(«Зимой в Афганистане»); «Кличку Шингарёв-Холмс он получил с легкой руки ротного, – когда его ранило под Кандагаром осколком разрывной пули в ягодицу и он расстонался, ротный сказал ему в утешение, что Шерлок тоже был ранен в Кандагаре» («Пир на берегу фиолетовой реки») .

Анализируя именования персонажей «Афганских рассказов» нельзя не отметить и такой характерный для Ермакова приём, как безымянность персонажей. Так, в рассказах «Весенняя прогулка» и «Занесённый снегом дом»

герои не имеют имён, что подчёркивает всеобщность образов. Впоследствии Ермаков будет использовать этот приём неоднократно, например, в романе «Знак зверя» [1] .

Помимо охарактеризованных нами литературных антропонимов в «Афганских рассказах» используются антропонимы исторические: Ян Цзюнь, Ханьшань, Ван Вэй, Лю Чанцин, Ду Фу; Чарли Чаплин. В рассказе «Зимой в Афганистане» уже упомянутый нами молодой солдат по фамилии Стодоля, в момент унижения старослужащими, вспоминает, как «на гражданке» он со своей девушкой читали стихи «китайских поэтов эпохи Тан». «У поэтов были шуршащие, звенящие и шепчущие имена: Ян Цзюнь, Ханьшань, Ван Вэй, Лю Чанцин, а одно было слабым ветром или дыханием спящего – Ду Фу». Обращает на себя внимание фоносемантический эффект использования данных антропонимов, который подчёркивается апеллятивным окружением (комментариями автора). Контекстное использование данных антропонимов характеризует героя рассказа, показывает его начитанность, эрудированность, а также олицетворяет свободу, «другую» жизнь, показывает, что для героя важно жить в мире и гармонии с собой и окружающим миром. Эти имена для новобранца Стодоли являются атрибутами той, свободной жизни, даже воспоминания о которой помогают ему выжить, выстоять, перенести все тяготы солдатской жизни .

Имена литературных персонажей (из других произведений) в «Афганских рассказах» представлены следующими антропонимами: Шерлок («Пир на берегу фиолетовой реки»); Нильс («Занесённый снегом дом»); Петрович («Зимой в Афганистане»); фразеоним царь Горох («Весенняя прогулка») .

Например, в рассказе «Зимой в Афганистане» в составе прямой цитаты из «Жития протопопа Аввакума» приводится литературный антропоним Петрович: «Я же ей подробно сообщил: жена, что делать? Зима еретическая на дворе; говорить ли мне или молчать? Связали вы меня! Она же говорит:

господи помилуй! Что ты, Петрович, говоришь? Слыхала я – ты же читал апостольскую речь: если ты связан с женою, не ищи разрешения; когда отрешишься, тогда не ищи жены! Я тебя вместе с детьми благословляю:

дерзай...». В этом же контексте употребляется заглавие этого известного памятника русской литературы XVII века. Всё это способствует формироваТИПЫ И ФУНКЦИИ АНТРОПОНИМОВВ «АФГАНСКИХ РАССКАЗАХ» О.Н. ЕРМАКОВА нию интертекстуальности рассказа, проводятся параллели между солдатом- 287 новобранцем по фамилии Стодоля и «неистовым протопопом» Аввакумом, усиливаются мотивы стояния за веру, стойкости, несломленности, силы духа, мученичества .

Подводя итог, можно сделать вывод, что в цикле «Афганские рассказы»

содержатся различные типы антропонимов, которые являются самой частотной ономастической лексикой. Используются следующие модели именования персонажей: 1) имя; 2) отчество; 3) фамилия; 4) прозвище; 5) имя + фамилия; 6) имя + отчество. Фамилии и прозвища в рассказах преобладают, что объясняется особенностями армейской коммуникации. Имена собственные, в частности антропонимы, у Ермакова «характеризуются сложной организацией семантики и, наряду с лингвистической информацией, содержат историческую, социальную, культурологическую и психологическую информацию» [1, с. 6]. Семантика антропонимов реализуется в рассказах, именования персонажей выполняют функцию характеризации, участвуют в формировании идейно-тематического содержания, способствуют реализации авторской идеи .

Литература

1. Волкова С.Н. Имена собственные в романе О.Н. Ермакова «Знак зверя»:

автореф. дис. канд. филолог. наук. Смоленск, 2012. 22 с .

2. Волкова С.Н. Социальные аспекты антропонимикона романа О.Н. Ермакова «Знак зверя» (к постановке проблемы) // Известия Смоленского государственного университета. 2011. № 3 (15). С. 75–84 .

3. Королева И.А. Модально-оценочный потенциал имён собственных в художественном тексте // Категория модальности в речевой коммуникации:

сборник научных трудов. Под редакцией И.Ю. Кукса. Калининград, 2016 .

С. 119-123 .

4. Курс К.Ю. Имена собственные в поэзии М.В. Исаковского: структурносемантический и функциональный анализ: автореф. дис … канд. филолог .

наук. Смоленск, 2013. 26 с .

5. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка (онлайн-версия на сайте etymolog.ru). http://etymolog.ruslang.ru/index .

php?act=contents&book=vasmer Источники

6. Ермаков О.Н. Весенняя прогулка//Возвращение в Кандагар. М.: Эксмо,

2010. С. 191–208 .

7. Ермаков О.Н. Занесённый снегом дом//Возвращение в Кандагар. М.:

Эксмо, 2010. С. 286–299 .

8. Ермаков О.Н. Зимой в Афганистане//Возвращение в Кандагар. М.:

Эксмо, 2010. С. 220–249 .

Волкова Светлана Николаевна 288 9. Ермаков О.Н. Марс и солдат//Возвращение в Кандагар. М.: Эксмо,

2010. С. 250–255 .

10. Ермаков О.Н. Н-ская часть провела учения //Возвращение в Кандагар .

М.: Эксмо, 2010. С. 209–219 .

11. Ермаков О.Н. Пир на берегу Фиолетовой реки//Возвращение в Кандагар. М.: Эксмо, 2010. С. 256–285 .

–  –  –

РУССКИЕ АНТРОПОЭТОНИМЫ

КАК ИМАГОЛОГИЧЕСКАЯ ЕДИНИЦА

В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ А. КРИСТИ

Аннотация. Общественные представления о форме и содержании иностранных антропонимов отражаются в вымышленных именах собственных, которые могут использоваться как имагологические единицы. Анализ русских антропоэтонимов произведений А. Кристи и их переводы на русский свидетельствуют о различиях в этнических гетеро- и авто-стереотипах относительно имен собственных .

Ключевые слова: антропоним, поэтоним, имагология, персонаж, имя, фамилия .

И нтерес к русской культуре и русскому языку проявляется за рубежом в связи со значимыми историческими событиями. Как следствие, опосредованное отражение подобных всплесков интереса мы находим в художественной литературе, где нерусскоязычными авторами вводятся герои-русские, российские места действия, реалии, культурно-исторические аллюзии и т. д .

Особенным своеобразием отличаются искусственно созданные поэтонимы – имена собственные в художественной литературе, т. н. антропоэтонимы .

Ю.А. Карпенко выделил следующие особенности поэтонимов:

- вторичность литературной онимии и её существование на фоне общенародной ономастики как «субъективное отражение объективного», «игра общеязыковыми ономастическими нормами»;

- ономастическое творчество, создание отсутствующих собственных имен в языке, нужных для реализации художественного замысла;

- детерминированность: «в художественном произведении имена выбирает либо создает сам автор»;

- приоритет стилистической функции онимов художественного текста над номинативно-дифференцирующей функцией естественных собственных имен [цит. 4, с. 20–21] .

Разновидностью поэтонимов являются антропоэтонимы либо литературные антропонимы. Мы рассматриваем их как своего рода имагологический приём, часть этно-образа, вербальную реализацию некоего стереотипа о том, каковы должны быть формальные черты имени представителя того или иного этноса .

Вострикова Ольга Владимировна 290 Автором художественного произведения физические черты, эмоционально-поведенческие характеристики, имена собственные, характерные для чужого этноса, выдвигаются как противопоставление принятой в социуме национальной нормы. Учёные установили ограниченность, стереотипность и повторяемость средств при изображении речевых индивидуальных черт героев(-иностранцев) в художественном тексте [3, с. 18] .

В данной работе мы обращаемся к русским антропоэтонимам в художественных текстах А. Кристи. Носители этих имён собственных – вторичные и даже эпизодические персонажи, реализующие мотив «этноэнаковости» в её произведениях [2, с. 263]. Исследователями отмечается космополитичность А. Кристи в этнических предпочтениях своих героев. Писательнице было свойственно английское внешне толерантное отношение к представителям других наций. Вероятно, это отчасти обусловлено её биографией. Будучи по отцу американкой, она путешествовала с раннего детства по Европе, а позже – по миру; имела слуг-французов, швейцарцев, шотландцев, участвовала с первым мужем в организации Имперской выставки в колониях, а затем, выйдя замуж вторично за человека, в котором «смешалась кровь половины европейских наций», побывала с ним на археологических раскопках в Сирии, Египте, и, проездом в связи с его до сих пор засекреченной миссией в СССР [6, с. 104] .

Типичный хронотоп, большинства её детективных циклов и недетективных романов относится к первой трети 20-го века и содержит отзвуки таких событий как Первая мировая война, Октябрьская революция и смена общественного строя в пугающе прогрессирующей России. Отсюда русские герои писательницы – эмигранты, в основном аристократического и дворянского сословия, и деятели культуры .

Указание национальной принадлежности того или иного персонажа в её рассказах и романах обязательно, что относится и к русским: «The Countess Rossakoff is a very charming Russian lady, a member of the old regime» / «Графиня Россакофф – очаровательнейшая Русская леди, представительница старого порядка» («The Double Clue» / «Двойная улика» (1923 г.)) (здесь и далее перевод и транслитерация, кроме особо оговорённых случаев, мои. – О. В.) .

Это делается и косвенным образом, и в отношении тех, кто только притворяется русским: «The musical composition given was The Giant, a new work by a hitherto unknown composer, Boris Groen. …. ‘Why can’t they open a British Opera House with a decent British composer? All this Russian tomfoolery!’» / «Исполнявшаяся музыкальная композиция называлась Гигант, новая работа доселе неизвестного композитора Бориса Гроэна. …. ‘Почему они не могут открыть сезон в Британском Доме Оперы приличным британским композитором? К чему вся эта русская дребедень!’» («The Giant’s Bread» / «Хлеб гиганта» (1930 г.)) .

РУССКИЕ АНТРОПОЭТОНИМЫ КАК ИМАГОЛОГИЧЕСКАЯ ЕДИНИЦА В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ А. КРИСТИ

Выборка русских антропоэтонимов, рассмотренных далее, составила 15 291 единиц (в алфавитном порядке по фамилиям):

• скульптор Борис Андров / Boris Androv («Хлеб гиганта»);

• русский псевдоним английского композитора Борис Гроэн / Boris Groen («Хлеб гиганта»);

• княгиня (Наталия) Драгомирофф / Princess (Natalia) Dragomiroff («Убийство в восточном экспрессе»/ «Murder on the Orient Express» (1934));

• оперная певица Пола Назоркофф / Paula Nazorkoff («Лебединая песня»

/ «The Swan Song» (1934 г.));

• великая княжна Полин Островская / the Grand Duchess Pauline of Ostrova («Джейн в поисках работы» / «Jane in Search of a Job» (1924));

• княгиня (Анна Михайловна) Попоренский / Princess (Anna Michaelovna) Poporensky («Джейн в поисках работы» / «Jane in Search of a Job»);

• компаньонка престарелой англичанки Катрина Ригер / Katrina Rieger – («Как растёт твой славный сад» / «How Does Your Garden Grow» (1935 г.);

• графиня Вера Росакофф / Countess Vera Rossakoff («Двойная улика» / «The Double Clue» (1923 г.), «Большая четвёрка» / «The Big Four» (1927 г.), «Пленение Цербера» / «The Capture of Cerberus» (1939));

• танцовщица Катрина Сэмушенка / Katrina Samoushenka («Лань Аркадии»

/ «The Arcadian Deer» (1940 г.));

• бас Чаваранов / Chavaranov («Хлеб гиганта»);

• полковник Кранин | Colonel Kranin («Джейн в поисках работы» / «Jane in Search of a Job»);

• шахматный гроссмейстер Иван Саваранов / Ivan Savaranoff – («Большая четвёрка» / «The Big Four»);

• граф (Фёдор Александрович) Стрептич / Count (Feodor Alexandrovitch) Streptitch («Джейн в поисках работы» / «Jane in Search of a Job») .

Русская и английская системы полного именования человека различны. Эти системы выражаются в «формульности антропонимов, их наборе у отдельного носителя и в целом в этносообществе, мотивах именования, структуре имени и т. п. …» [5, с. 96] .

Стилистическая убедительность иностранных антропоэтонимов тем сильнее, чем больше их соответствие читательской ассоциации с принадлежностью конкретному языку, а не действительно существующими в определённых хронологических рамках, специфическими для языка формой и звучанием .

Чем характеризуются номинации русских антропоэтонимов в представлении англоязычного читателя, дабы он узнавал «русскость» героев?

Выборка позволила отметить следующие имагологические особенности:

1) Типовые русские личные имена (употребляются в галерее А. Кристи дважды) – Борис и Катрина. Имея аналог в английском именнике Catherine, второе тем не менее, в художественных текстах адаптируется на немецкий манер, Katrina. Также адаптации подвергается имя Полина: Полин/Pauline, и сокращённое не характерное для русского языка Пола/Paula .

Вострикова Ольга Владимировна 292 2) Персонажи – благородные русские, общаясь между собой, прибегают в вокативах к отчеству, являющемуся, по утверждению В.И. Супруна, этнолингвальным (культурно-историческим) феноменом русского национального языка [цит. по 1, c. 67]. Антропонимический элемент отчество (патроним) характерен для русского языка по правилам национального этикета при устном уважительном обращении, как правило, к людям старшим, социально статусным даже в повседневном бытовом общении. А. Кристи была осведомлена об этом. Стилизуя речь героев-русских в беседах между собой она не только включает употребление патронимов в обращениях друг к другу, но и соблюдает гендерные формы флексий, что не обнаруживается в отношении фамилий (см. ниже): «“What do you think of it, Feodor Alexandrovitch?» – «I agree with you, Anna Michaelovna”.» / «“Ну, что Вы думаете об этом, Фёдор Александрович?” – “Я согласен с Вами, Анна Михайловна”.» («Джейн в поисках работы» / «Jane in Search of a Job») .

3) Типичная русская фамилия (в мужском роде) двухсложна (Кранин, Стрептич, Андров), но чаще трёх- и четырёхсложна (8 из 15): Драгомирофф, Попоренский, Назоркофф, Самушенка, Саваранофф, Чаваранов .

4) Типичная русская фамилия имеет окончание -ов (6 из 15), которая как правило оглушается, что передается графически (данная тенденция не относится к «Хлебу гиганта»). Однако наряду с ними представлены и фамилии на

-ский, -ин, -ич. Для русских фамилий действительно характерны посессивные (патронимические) суффиксы -ов/-ев/-ин, -ович/-евич/-ич, а также формант оттопонимической деривации -ск(ий) [5, с. 100]. Также, будем надеяться, автор сознательно и правомерно ввела такие антропонимы, как Ригер, Гроэн, учитывая историческую полинациональность населения России .

5) Женских форм русских фамилий, согласно художественному литературному источнику, не существует. Что это – отражение наложения двух различных антропонимических традиций, желания эмигранта аккультуризоваться или пренебрежения его антропонимической идентичностью английскими аборигенами?

6) Вероятно, одна приведенных выше возможностей объясняет странную формулировку фамилии героини Pauline of Ostrova / Полин Островская, используемую для аристократической русской фамилии. Можно предположить аналогию с английской формой титула: of + название местности (ср. Prince of Wales/Принц Уэльский, Princess of York/Принцесса Йоркская). Однако название вымышленного княжества Острова может вызвать ассоциации с Россией разве что у не русскоязычных читателей благодаря корню и окончанию, характерному для женских форм фамилий, но не для российского региона .

Действительно, фамилия как диахронически вторичный оним часто связана с именем или прозвищем, является производной от них единицей, переданным последующим поколениям отчеством…, однако возможно и самостоятельное происхождение фамилий от топонимов, названий предметов и т. п. В основе 293 русских фамилий может лежать также указание на владение определенной территорией или происхождение из какого-либо города, местности [5, с. 100] .

Однако оформление фамилии должно быть более правдоподобно .

7) Согласно А. Кристи, в большинстве своём русские фамилии несут в себе славянские -драг-, - мир-, -зор-, -остр-, -сам -, -рос- и тюркские корни –савар-, -чавар- .

Российские переводчики, предвидя неубедительность русских антропоэтонимов для российского читателя в случае непосредственной транслитерации (буквальной передачи средствами двух алфавитов), изменяли написание фамилий, подвергая их морфологической и фонетической адаптации. Так появились Росакова/Русакова, Драгомирова, Самушенко, Караванов, Груин, Острова, Попоренская .

Мы провели небольшой эксперимент с уже адаптированными в переводах антропоэтонимами, представив их в алфавитном порядке в списке из 25 фамилий (без сопровождающих личных имён), включавших и единицы, стилизованные под антропонимы других этносов (по авторскому замыслу – английских, турецких, китайских, немецких и т. д.). Тридцати опрашиваемым, для которых русский является родным языком, не филологам, в возрасте от 18 до 70 лет было предложено определить национальность носителей фамилий. Единственная фамилия, получившая 100 % идентификацию как русский антропоним была Острова, но, зная о перипетиях её формулировки, мы имеем право предположить, что это случилось благодаря переводческой модификации. Второй по популярности процент «попаданий» (75 %) выпал на фамилию Росакова. Вероятно, свою роль в угадывании, сыграл корень .

Отметим также, что в устных комментариях повсеместно отмечалось ударение на втором слоге: Росакова. Реже всего (23–25 %) идентифицировались как русские фамилии Попоренская, Андров и Самушенко. Причём фамилия Андров получила наибольшее число версий этнической принадлежности .

Основной причиной отрицания русскости фамилий было отсутствие интуитивного чувствования семантической значимости фамилий, даже допуская их этносемантические трансформации («Как-то не по-русски звучит!»). Интересен тот факт, что в интернет-поисковиках регулярно определяются как фамилии реально живших либо живущих россиян Андровы и непризнанные Драгомировы, а вот Росаковы не обнаруживаются .

Трактуя понятие имагологии широко – как изображение в художественном тексте представителей любых социальных групп через отображение стереотипов, в т. ч. этнических, – приходится констатировать, что гетеростереотипы, равно как и автостереотипы ошибочны именно своей ограниченностью. Русские антропоэтонимы как имагологическая единицы в творчестве А. Кристи несут поверхностно-ознакомительную функцию. Учитывая несерьёзность Вострикова Ольга Владимировна 294 жанра, вторичность ролей анализируемых персонажей, не раз отмеченную схематичность «картонных фигур» персонажей, мы прощаем автору антропонимические погрешности и продолжаем с наслаждением читать её работы .

Литература

1. Врублевская О.В. Трансформация русской антропонимической формулы в контексте глобализации // Известия ВГПУ. Сер. «Филологические науки .

Языкознание». 2016, №№ 9–10 (113). С. 86–92 .

2. Вострикова О.В. Противопоставление иностранец – англичанин как различающий вторичный мотив литературного текста и киноадаптаций детективов А. Кристи о Пуаро // Диалог культур. Культура диалога: Человек и новые социогуманитарные ценности: коллект. монограф. М.: Форум, Неолит, 2017. С. 260–275 .

3. Голованова Я.В. Соотношение периферийных явлений в англоязычных художественных текстах и их переводах на русский язык: автореф. дис... .

канд. филол. наук: 10.02.04. СПб, 2012. 25 с .

4. Калинкин В.М. Знакомьтесь: Поэтонимология // Вестник Тамбовского университета. Сер. «Филологические науки и культурология». 2016. Т. 2, вып. 4 (8). С. 18–27 .

5. Мадиева Г.Б., Супрун В.И. Антропонимы как средство выражения национальной культуры // Известия ВГПУ 2010, С. 96–102 .

6. Цимбаева Е.Н. Жизнь Агаты Кристи. М., Молодая гвардия, 2013. 512 с .

–  –  –

НА ПЕРЕКРЕСТКЕ КУЛЬТУР: В ТОЧКЕ

БОЛИ («ПРОРАСТАНИЕ» МОТИВОВ

РУССКОЙ КЛАССИКИ В ПРОЗЕ МО ЯНЯ)

Аннотация. Детальный сопоставительный анализ эпизодов из романов Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание» и Мо Яня «Устал рождаться и умирать» позволяет увидеть в прозе китайского писателя новое художественное воплощение традиционных литературных мотивов, наиболее активно развиваемых в текстах русской классики .

Ключевые слова: мотив, образ, символ, Достоевский, Мо Янь, история, культура, борьба, страдание .

Т ворчество китайского писателя Мо Яня приобретает все больше поклонников среди русских читателей. После вручения ему в 2012 году Нобелевской премии были опубликованы сразу нескольких крупных произведений, переведенных на русский язык Игорем Егоровым (до этого в России были известны только рассказ «Тётушкин чудо-нож» и фильм по роману «Красный гаолян»). Интерес к прозе Мо Яня объясним: он создает уникальную летопись истории родной провинции, страны, и описываемое им часто напоминает русскому читателю о том, что происходило в Советском Союзе в двадцатом столетии. И исторические реалии, и универсальные образы-символы, и многоуровневые аллюзии, обеспечивающие быструю адаптацию текста Мо Яня на почве чужой ментальности, становятся межкультурными проводниками .

Русский читатель органично воспринимает и тождественность семантики образов-символов недавнего исторического прошлого, и обращение к мотивам, образам русской литературы. Так, в романе «Устал рождаться и умирать» Мо Янь описывает состояние Цзефана, узнавшего о гибели Чуньмяо .

Отказываясь от роли оригинального повествователя, Мо Янь утверждает, что «многие великие писатели, рассказывая о подобных обстоятельствах, уже установили... высокую планку, которую невозможно преодолеть» [5, с .

Харланова Ксения Михайловна 296 668], и напоминает читателю эпизод из «Тихого Дона», в котором изображается потрясение Григория в момент гибели Аксиньи .

Иногда межкультурные переходы намечаются сразу при прочтении, совпадая с четкими проекциями знакомых читателю сильных впечатлений .

Одно из таких «совпадений» обусловлено общностью мотивов, семантической связью эпизода романа «Устал рождаться и умирать», повествующего о гибели Вола Симэня, с трагической сценой, составляющей сюжетную основу первого сна Родиона Раскольникова в романе Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание» .

Творчество русского классика хорошо известно в Китае. Отношение к нему значительно менялось в XX столетии (влияли и политическая обстановка, и социальные мотивы, и философское осмысление возможности принятия идей Достоевского в контексте конфуцианского мышления). Чэнь Синьюй отмечает, что в 90-е годы интерес китайских читателей к русской литературе значительно возрос, перед Достоевским же преклоняются, как перед литературным гением: «Писатели среднего и старшего поколений... перешли к анализу человеческой психологии и отображению глубины души человека .

Достоевский подсказывает им очень многое в подходе к психологии человека, помогает понять «неуловимое» при сохранении специфики восприятия в рамках национальных традиций» [6, с. 294]. Называя китайских писателей, в произведениях которых присутствует «отзвук творческих и духовных поисков Достоевского», Чэнь Синьюй упоминает и «нобелевского лауреата Мо Яня» [6, с. 304] .

Обращение к эпизоду гибели Вола Симэня позволяет предположить, что Мо Янь следует определенной классической традиции изображения гибели безвинного и беззащитного существа, наиболее отчетливо прозвучавшей в русской литературе .

Известно, что сон Раскольникова, имеющий глубокое символическое значение в романе «Преступление и наказание», был навеян поэтическим циклом Н.А. Некрасова «О погоде» и юношескими воспоминаниями Ф.М .

Достоевского. В «Дневнике писателя» запечатлено воспоминание о переезде братьев Достоевских из Москвы в Петербург для поступления в Инженерное училище.

На одной из почтовых станций они оказываются невольными свидетелями навсегда укрепившегося в памяти отвратительного происшествия:

«Ямщик тронул, но не успел он и тронуть, как фельдъегерь приподнялся и молча, безо всяких каких-нибудь слов, поднял свой здоровенный правый кулак и, сверху, больно опустил его в самый затылок ямщика» [2, с. 329] .

Ямщик, в свою очередь, хлестнул лошадей. Фельдъегерь все ударял ямщика в затылок, а тот все сильнее нахлестывал лошадей: «Разумеется, ямщик, едва державшийся от ударов, беспрерывно и каждую секунду хлестал лошадей, как бы выбитый из ума, и, наконец нахлестал их до того, что они неслись как угорелые» [Там же]. Описание страданий животного в цикле стихов Н.А. 297 Некрасова «О погоде», очевидно, произвело сильное впечатление на Ф.М .

Достоевского. С.В. Белов замечает: «Достоевский запомнил эти стихи на всю жизнь. В «Братьях Карамазовых» в главе «Бунт» их вспоминает Иван Карамазов: «У Некрасова есть стихи о том, как мужик сечет лошадь кнутом по глазам, «по кротким глазам»» [1, с. 95] .

Описание страданий несчастного животного в романе Ф.М. Достоевского переводит читательское восприятие на другой уровень – человеческого страдания. М.С. Макеев предполагает, что мрачная сцена у кабака является «символом невинного страдания и вызывает у читателя аналогию с Катериной Ивановной и семьей Мармеладовых в целом. Более того, она становится символом человеческого удела вообще, страшной участи человека на земле .

Вероятно, читатель здесь должен не только ощутить себя в роли созерцателя этого страдания, но и отождествить себя с бедной клячей, как это делает Катерина Ивановна» [4, с. 520–521] .

Символом «невинного» страдания», «человеческого удела вообще, страшной участи человека на земле» становится и сцена гибели Вола Симэня у Мо Яня. События, описываемые в романе «Устал рождаться и умирать», происходят через столетие после публикации знаменитого произведения Ф.М. Достоевского. Это время разгула хунвейбинов, явившее миру страшные картины унижения человеческого достоинства, попирания прав личности, разрушения духовной системы ценностей целого народа в контексте «великой культурной революции» .

Мо Янь многократно акцентирует внимание на символическом совмещении образов людей и животных, смешении их страданий в одну «жидкую кашу». В романе о перерождении души безвинно погибший «кулак» Симэнь Нао в образе осла, затем вола оказывается рядом со своим бывшим батраком Лань Лянем – последним единоличником (единственной черной точкой на красной карте Китая), разделяя его страдания и борьбу за утверждение самоценности личности «маленького человека» .

Лань Лянь вынужден с горечью отпустить не только сына Цзефана, но и любимого вола в коммуну – оба теперь должны будут работать на общей земле. Вол не может заявить о своем несогласии с этим решением, однако он способен, подобно Лань Ляню, сам решить, по каким дорогам ему ходить .

В его планы явно не входит возделывать общую землю. Молчаливый протест вола становится одной из самых ярких сцен романа Мо Яня. И в этой сцене проявляется множество семантических связей с сюжетной канвой, мотивной палитрой сна Раскольникова .

Оба эпизода являют показательное действо.

Главные герои – Раскольников (видит себя ребенком) и Цзефан (тогда подросток) – присутствуют при истязаниях волею судьбы – действо разыгрывается для них на «перепутье»:

Харланова Ксения Михайловна 298 Раскольников получает мощный импульс к переосмыслению своего почти окончательного решения («Господи! – молил он, – покажи мне путь мой, а я отрекаюсь от этой проклятой... мечты моей!» [3, c. 61]), а Цзефан – духовное наказание за предательство убеждений юности (не вступи он в народную коммуну – не произошла бы расправа над Волом Симэнем). Оба героя продолжают начатый путь, преодолевая потрясение – оно не разрешает исхода внутренней борьбы – и тем естественнее вписывается в общую или личную историю, утверждая неизбежность страдания («Пусть всё, что происходило, станет большим раскидистым деревом в моей памяти, пусть живо сохранятся и главные ветви, и тоненькие веточки, и каждый листок» [5, c. 246]) .

Повествуя, Мо Янь вызывает в памяти детали избиения и убиения лошаденки из сна Раскольникова. Кажется, что событие в его книге разыгрывается по уже описанному в русском романе сценарию. Так, как Цзиньлун ставит по готовому сценарию пьесу «Красный фонарь» накануне Праздника весны .

Символично, что время репетиций «Красного фонаря» совпадает с вступлением Цзефана (вместе с волом) в коммуну. Одна из причин вступления заключается в том, что Цзефану в пьесе обещана роль. Мо Янь развивает эту тему, изображая, какая «роль» отведена Волу Симэню. Его убивают в первый день пахотных работ .

К началу «спектакля» Вол, как и клячонка в романе Достоевского, оказывается на «сцене»: «Ты дошел до поля и улегся там» [5, с. 247] – клячонка – у кабака. Собираются «зрители», появляются действующие лица «второго плана» .

Начинается избиение. Характерно, что в роли главного «злодея» в обоих случаях выступают лица, которые, по объективным причинам, не должны желать гибели животным (в первом случае Миколка – хозяин лошади: «Мое добро! – кричит Миколка и со всего размаху опускает оглоблю» [3, с. 59], во втором – Цзиньлун – член коммуны, а Вол – часть общего имущества) .

Героями руководит необузданная жажда власти над беззащитным существом .

Попытки проявления зрителями участия в виде выражения сочувствия еще более разжигают злобу .

Цзиньлун вначале бичом пытается заставить Вола Симэня подняться («снял с плеча большой пастуший бич, размахнулся и обрушил на твою спину» [5, с.247]. Миколка «берет в руки кнут, с наслаждением готовясь сечь савраску»

[3, с. 57]. Напряжение нарастает, сыплются учащенные удары, увеличивается количество секущих: «Нанеся двадцать ударов подряд, Цзиньлун выдохся и обливался птом»; «Погонщики встали поудобнее, и один за другим, словно состязаясь и щеголяя своим умением, размахивались и со щелчком опускали бичи на твое тело. Спину располосовали вдоль и поперек. Выступила кровь, окровавленные бичи щелкали еще звонче» [5, с. 247; 249] // «клячонка.. .

приседает от ударов трех кнутов, сыплющихся на нее как горох. Смех в телеге и в толпе удвоивается, но Миколка сердится и в ярости сечет учащенными 299 ударами кобыленку», «со всех сторон принимают ее в шесть кнутов» [3, с. 58, 59]. Меняются орудия расправы: Цзиньлун привязывает веревку, продетую в кольцо в ноздрях Вола, к поперечине упряжи монголки, бросающейся вперед, едва ее начинают бить («И тут со звонким хлопком ноздри порвались» [5, с. 251]; под зад лежащего Вола Цзиньлун подкладывает охапку кукурузных стеблей и поджигает – загорается упряжь – и кто-то отшвыривает ее в сторону // Миколка бьет лошадь длинной и толстой оглоблей, а, внимая призыву из толпы «Топором ее, чего!» [3, с. 59], достает железный лом .

В образе Миколки проступают черты животного: «молодой, с толстою такою шеей и с мясистым, красным, как морковь, лицом», «с налитыми кровью глазами» [3, с. 57, 60]; в толпе называют его «лешим», говорят, что «креста на нем нет» [3, с. 58]. Отталкивающее впечатление усилено авторской характеристикой, относимой к Миколке и его товарищам: «пьяные-препьяные» [3, с. 57] .

Мо Янь пишет о Цзиньлуне: «Пьян он не был», но изображает героя также в невменяемом состоянии: «Из перекошенного рта разило какой-то дрянью, все тело подрагивало, ноги заплетались как у пьяного..., не соображал, словно оказался во власти гнусной бесовской силы» [5, с. 250] .

Сюжет и семантика образов исследуемого фрагмента текста китайского писателя, однако, существенно отличаются от сюжета, семантики образов из сна Родиона Раскольникова. Мы видим вовсе не «лядащую» клячонку («А ведь савраске-то беспременно лет двадцать уж будет» [3, с. 58, 57]), а могучего пятилетнего вола, на котором «аж шерсть блестит» [5, с. 248] .

Везти (пахать) они не могут по разным причинам: кобылка – из-за бессилия, вол – потому что решил «лучше умереть, чем тащить плуг народной коммуны» [5, с. 251]. И смерть животные принимают по-разному: лошадь падает на землю под ударами, «точно ей подсекли все четыре ноги разом» [3, с. 60], Вол «поднялся на дрожащих ногах, без упряжи, без кольца в носу, без веревки на шее, вол, сбросивший все путы человеческого рабства.... Он ушел с земли коммуны, ступив на один и шесть десятых му единственного во всем Китае единоличника. И тяжело рухнул, как повалившаяся стена» [5, с. 252] .

Знакомая каждому русскому читателю трагическая сцена гибели лошади в романе «Преступление и наказание» воспроизводится на китайской «сцене»

в иных «декорациях» и с иными смысловыми акцентами: при звучании основной темы – «невинного страдания» – мы слышим гимн непокорившейся душе, сумевшей возвыситься над обстоятельствами: «То, как он держался, многое прояснило в головах людей, запутавшихся во время разгула «великой культурной революции» [там же] с удивительными тонами незнакомой и завораживающей ментальности .

Харланова Ксения Михайловна 300 Литература

1. Белов С.В. Роман Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание»:

Коммент.: кн. для учителя. М.: Просвещение, 1984. 240 с .

2. Достоевский Ф.М. Слезинка ребёнка. Дневник писателя. М.: АСТ, 2015. 352 с .

3. Достоевский Ф.М. Собр. соч.: в 12 т. М.: Правда, 1982. Т. 5: Преступление и наказание .

4. Макеев М.С. Фёдор Михайлович Достоевский // История русской литературы XIX века. М.: Изд-во Моск. ун-та; «ЧеРо», 2006. 507–538 с .

5. Мо Янь. Устал рождаться и умирать: роман / пер. с кит., примеч. И Егорова. СПб.: Амфора, 2014. 703 с .

6. Чэнь Синьюй. О роли и влиянии Достоевского в Китае // Достоевский:

Материалы и исследования, 2013, №20. C. 293–304

–  –  –

ПОИСКИ ОБЩЕГО

И ИНДИВИДУАЛЬНОГО СТИЛЯ

В ТАТАРСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ ДВАДЦАТЫХ

И ТРИДЦАТЫХ ГОДОВ ХХ ВЕКА

Аннотация. В 20-е годы ХХ века в татарской литературной жизни имеет резкое отличие и в вопросах средств художественного изображения. В частности, усиливается внимание изысканиям и в области стиля. Это было продиктовано тем, что роль литературы в новых условиях резко изменилась, она была обязана, прежде всего, обслуживать политические и идеологические запросы общества. Задачи эстетического свойства для нее заменились политическими, она стала одним из средств агитационно-пропагандистской работы. Социальный заказ для писателя был определен со всей отчетливостью и безоговорочно. В центре художественных произведений должен был стоять человек, симпатизирующий социалистическому мироустройству .

Были определены и герои: положительные и отрицательные, соответственно ратующие за официальные требования и враждебные элементы этим новым проявлениям. Естественно, такая предопределенность привела схематизму и использованию повторяющихся изобразительных средств. В данной статье рассмотрим трансформацию стиля произведений татарских писателей первой половины ХХ века (Ф. Бурнаша, Г. Ибрагимова, Х. Такташа) .

Ключевые слова: татарская литература, стиль, метод, Ф. Бурнаш, Г. Ибрагимов, Х. Такташ, Г. Нигмати, Г. Сагди .

С реди исследователей, уделявших особое внимание изучению вопросов стиля в татарской литературе 1920-30-х годов, необходимо прежде всего отметить Г. Сагди и Г. Нигмати. Хотя они привносили в литературную среду идеи и взгляды социологического характера, все же зачастую отстаивали художественные ценности в создаваемых произведениях, заботясь о том, что они должны быть доступными и понятными читателям. «Как и содержание и его (произведения – Ф. Г.) язык, форма должны быть понятны для большинства», – писал, например, Г. Сагди (Перевод с татарского здесь и далее – Ф.Г.) [5, с. 12]. В этом случае литературовед придает первостепенное значение принципу доступности. Это и понятно, ибо в период диктатуры пролетариата основным адресатом произведений предполагался человек Галимуллин Фоат Галимуллинович 302 в основном физического труда. Вот почему одним из основных требований произведения рассматривался его популярный стиль. Все же, по мнению Г. Сагди, в качестве основного требования, предъявляемого к литературным произведениям, должна оставаться степень их художественности [5, с. 71] .

Г. Нигмати же зачастую под термином «стиль» имеет в виду понятие «метод». До него в татарском литературоведении понятие «метод» выражалось словосочетанием «литературные течения». Например, литературные течения классицизма, литературное течение романтизма, литературное течение реализма и т. д. Г. Нигмати все эти понятия объединяет в одном термине – «стиль»: «Сейчас перед нами стоит задача определения творческих методов пролетарской литературы. Мы должны вести исследования в направлении выяснения стиля пролетарской художественной литературы»

[4, с. 11]. Как видим, Г. Нигмати при этом о творческих методах говорит во множественном числе, значит, допускает их параллельное существование .

Метод и стиль для него пока что являются почти синонимами. Заметим, что Г. Сагди и Г. Нигмати, о отличие от некоторых сторонников пролетарской литературы, свои взгляды по вопросам развития искусства слова высказывали аргументированно, исходя из их специфики .

Дж. Валиди также нужно отнести к таким мыслителям. Это, прежде всего, видно из его эстетической оценки творческого наследия Г. Тукая. «То, что особенно привлекает внимание читателей Тукая, без сомнения, это его язык и стиль. Поэт, который писал так легко и непринужденно, в то же время благозвучно и понятно, как Г. Тукай, пока у татар нет. Наподобие как в руках Даута плавится железо, как воск, так и во рту Тукая растворяется татарский язык. Наподобие как звери и черти подчиняются воле Сулеймана паши, так и перед Г.Тукаем татарские слова кланяются уважительно. Те, кто признает это, остается верным истине» [2, с.4] .

Несомненно, Дж. Валиди был прав. И сегодня по своему точному выражению мысли и чувств, гибкости, вместимости язык Тукая является той вершиной, которая до сих пор не преодолена ни кем. Были, к сожалению, и те, которые возразили Дж. Валиди. Скажем, Г. Тулумбайский договорил до того, что, мол, у тех молодых писателей, которые пришли в литературу от станков (по так называемому – призыву), язык находится на уровне языка Тукая, даже они уже превзошли его. «В те годы (т. е. в 1923 г. – Ф. Г. ) у нас были рабоче-крестьянские писатели, которые выросли из среды трудящихся и писали по-татарски чище и лучше, чем Тукай. Джамал – представитель татарского буржуа – естественно, все путает, не видит наших писателей, не замечает язык трудящихся, которые вышли на арену при помощи пера этих писателей, он не видит новую поэзию, нет у него для этого и желания. Ему нужны писатели как Тукай, пишущие языком татарского буржуа, обслуживающие буржуазные прихоти. Он ищет, ждет именно таких» [8, с.43] .

Удивительно, человек, который полностью предан идеям социологизма, 303 настолько может отойти от канонов эстетики, что воочию видно в этом случае на примере этого самого Г.Тулумбайского. По сути дела из его высказывания можно сделать вывод, что он уже не в состоянии отличать низкопробные вещи от истинных литературных явлений. После известных событий, произошедших в октябре 1917 года, в литературе преобладал дух политический, который определял содержание и форму публицистичности. Все было направлено на уничтожение «старого», на строительство «нового». То, что политические воззрения ставились в центре произведений, преобладали в них призывы и лозунги, способствовало обеднению искусства слова, в частности и поэзии .

В итоге все это должно было привести к однообразию. Естественно, такая «перспектива» вызывала у талантливых литераторов резкое возражение. Х .

Такташ, чье творчество является вершиной татарской поэзии именно в двадцатые годы ХХ века, не мог не поднять свой голос в защиту «изящной правды», призывал «создать на основе изящной правды живые психологические типы при помощи раскрытия внутренних противоречий человека» [6, с. 4] .

Самое главное – он в своем творчестве неотступно остался верным своему призыву. Хотя эти его слова были произнесены по поводу драматических произведений Ф. С.-Казанлы, но они в то же время полностью относились и к поэзии. Естественно, творческие принципы поэта-писателя с свою очередь также находятся в движении, которое Х. Такташ считает естественным. По мере течения «новой жизни, мы совершенствуем и себя», – писал он [7, с. 11] .

Такая ясная позиция в этом центральном вопросе художественного творчества отразилась и в его ярко выраженном сугубо индивидуальном стиле. В своих стихотворениях и поэмах он оставался поэтом более приземленным, нежели те коллеги по перу, которые именно в политизации своих произведений видели художественную ценность. Конечно, в тех условиях Х. Такташ в своем творческом развитии также постепенно освоил принцип классовости, однако проявление его не очень бросалось в глаза. Хотя в последнем произведении («Письма в грядущее») было уже видно, что в его мыслях идет эволюция в том же направлении, хотя при этом отчетливо вырисовывается его поэтический талант художественного обобщения. Такое движение, естественно, привело и к изменениям в стиле поэта. В только что упомянутой поэме он уже более официален, изобилует соответствующими терминами, овеян определенными политическими воззрениями .

Даже в те «красные» времена, хотя и не часто, в печать прочесывались почти крамольные вопросы типа «Каково влияние социальной революции на литературу и вообще художественное творчество: положительное или отрицательное?». Один из редких талантливых литераторов того времени Ф. Бурнаш подметил, что даже в творчестве таких видных писателей, как Ш. Камал и Г. Ибрагимов, в послереволюционные годы по художественной Галимуллин Фоат Галимуллинович 304 силе наблюдается определенный регресс. В частности, он пишет: «В связи с тем, что истрачивает большую силу на научные, общественные работы и довольно-таки торопливо пишет свои литературные произведения, послеоктябрьские произведения Г. Ибрагимова в смысле стиля и художественного изображения стоят ниже, чем его прежние произведения» [1, с. 176]. Нельзя не заметить, что Ф. Бурнаш объясняет односторонне истинные причины снижения художественности творчества своего старшего коллеги в литературе. Ибо основная причина состояла в том, что Г. Ибрагимов стал уделять первостепенное значение созвучности своих произведений с политическими требованиями своего времени. Хотя понятно, что в подтексте хода мысли Ф .

Бурнаша лежит именно такое понимание вопроса .

Как и поэт Х. Такташ, писатель Г. Ибрагимов процесс художественного творчества и его сущность понимает в контексте эволюции и развитии. Это, по его убеждению, относится и к стилю. «В литературном стиле идут процессы малозаметные, но беспрерывные. Становится все меньше тонкие, высокие «сравнения», трудно воспринимаемые метафоры, иносказания, вместе с тем все больше занимают прочное место стиль открытый, короткий и сильный .

В самом языке появляются новые явления, которые отсутствовали прежде, ибо молодые коллеги по перу, которые находились в армии, вузе, а также рабкоры, поднимающиеся из заводов, фабрик, шахт несут в татарскую литературу слова, свойственные этим средам» [3, с. 455]. Из слов Г. Ибрагимова становится ясным, что в арсенале писателя становится меньше метафор, иносказаний, которые так характерны его произведениям, вместо них преобладает краткость, ясность. Он считает это «сильным стилем». Хотя теоретические рассуждения нового времени Г. Ибрагимова не всегда реализовались на практике, при создании произведений он, вопреки им, руководствовался истинно профессиональными принципами. Талантливость спасает его от схематизма даже тогда, когда по своим задумкам произведения должны были не в меру социологизированными. Ибо он хорошо понимал, что социологизм (особенно в вульгарной степени) удел пишущих с ограниченным талантом .

Таким образом, и в татарской литературе в эти годы шел интенсивный процесс поисков стиля, способствовавшему художественному эстетическому освоению новой действительности. При этом были отступления от многовековых сложившихся традиций, что привело зачастую к отмежеванию от богатого арсенала средств художественного изображения в дореволюионной татарской литературе. Однако талантливые представители литературного творчества постепенно сумели направить молодые силы на испытанное временем русло создания духовного богатства .

Литература

1. Бурнаш Ф. дбият м снгать турында (О литературе и искусстве). – Казань: Татар. кн. изд., 1978. – С. 176 .

2. Валиди Дж. Тукайны шагыйрьлеге (Тукай как поэт) // Мгариф. – 305 1923. - № 3-4. – С. 4 .

3. Ибрагимов Г. Сочинения (на тат. яз.). – Казань: Тат. кн. изд., Т. 5. – С. 455 .

4. Нигмати Г. дбият м тормыш (Литература и жизнь). – Казань:

1931. – С. 11 .

5. Сагди Г. Татарская литература в эпоху диктатуры пролетариата. – Казань: Татиздат, 1930. – 136 с .

6. Такташ Х. Зкуан мулла шрсе (Родословное муллы Закуана) // Кызыл Татарстан. – 1929. – 16 апреля. – Б. 4

7. Такташ Х. “Партиясез”м партияле шигырьлр турында (О “беспартийных” и партийных стихотворениях // Казан утлары. – 1964. - № 1. Б. 11 .

8. Тулумбайский Г. Татар буржуа теле – безне тел тгел (Татарский язык буржуа – не наш язык) // Яалиф. – 1931. - № 3. – С. 43 .

Galimullin F.G .

SEARCHING FOR A COMMON AND INDIVIDUAL STYLE IN

THE TATAR LITERATURE OF THE TWENTIETH AND THIRTYYEAR YEARS OF THE 20TH CENTURY

Abstract. In the 1920s, in the Tatar literary life, there was a sharp difference in the questions of artistic means. In particular, attention is also being paid to research in the field of style. This was dictated by the fact that the role of literature under the new conditions changed dramatically, it was obliged, above all, to serve the political and ideological demands of society. The tasks of the aesthetic quality for it were replaced by political ones, it became one of the means of agitation and propaganda work. The social order for the writer was determined with all clarity and unconditional. In the center of art works was a man who sympathized with the socialist world order. The heroes were also identified: positive and negative, respectively, advocating for official demands and hostile elements to these new manifestations. Naturally, this predetermination led schematism and the use of repetitive pictorial means. In this article, let us consider the transformation of the style of the works of Tatar writers of the first half of the 20th century (F.Burnash, G.Ibragimov, H.Taktash) .

Key words: tatar literature, style, method, F.Burnash, G.Ibragimov, G.Taktash, G.Nigmati, G.Sagdi .

306 Галимуллина Альфия Фоатовна канд. пед. наук, профессор Казанского (Приволжского) федерального университета, Казань, Россия alfiya_gali1000@mail.ru

ВЕДУЩИЕ ТЕМЫ И МОТИВЫ ПОЭЗИИ

СОВРЕМЕННОГО ТАТАРСКОГО ПОЭТА

РАМИСА АЙМЕТА

Аннотация. В данной статье рассматривается ведущие темы и мотивы поэзии современного татарского поэта Рамиса Аймета. Творчество Рамиса Аймета многопланово и высоко эмоционально, оно включает в себя и любовную лирику, философскую, гражданскую поэзию, размышления роли современного татарского поэта и поэзии в современном обществе .

Ключевые слова: Рамис Аймет, сборник «Свобода в неволе», татарская поэзия, темы, мотивы, традиция, современность, лирика, Н. Переяслов, С. Малышев .

П оэзия известного татарского поэта Рамиса Аймета пользуется заслуженной популярностью, мелодичность звучания его стихов подтверждают многочисленные песни, созданные на его стихотворения. Следует отметить широкий тематический диапазон его творчества: оно включает в себя и глубоко лирическую интимную лирику, стихи, посвященные матери, философскую, гражданскую поэзию, размышления о судьбах татарской нации и роли современного татарского поэта и поэзии в современном обществе. В данной статье художественный мир Рамиса Аймета рассмотрим на примере сборника переводов стихотворений татарского поэта на русский язык, сделанные поэтами Николаем Переясловым и Сергеем Малышевым, – «Свобода в неволе» (2016) [1] .

Поэзия Рамиса Аймета отличается философской глубиной. В своих стихотворениях татарский поэт размышляет о смысле жизни, о смерти, о бессмертии души. Экзистенциальные проблемы бытия преодолеваются бесконечной верой поэта в доброе и светлое начало в человеке и во всеобщую гармонию во Вселенной («Пора», «Во мне поют мгновенья», «В поисках улыбки», «Автопортрет», «В дождь», «Проходит все…», «В предчувствии рожденья», «Настроение», «Праздник первых луж», «Сошел я наземь», «Качество души», «Судный день», «Я здесь», «В поисках смысла», «свобода», «Белый корабль», «Молитва к сердцу», «Без меня», «Последний праздник сирени», «Одиночество»). Обыденность жизни, ее треволнения лирическому герою помогают преодолеть традиционные для татарской и восточной поэзии образы, по-новому переосмысленные им. Так, в стихотворении «Пора!» (перевод Н. Переяслова) возникает образ звездного пути. Строчки 307 стихотворения звучат афористически лаконично и точно: «Душе и сердцу вреден серый свет, / в нем – антипраздник, в нем – унынья жуть! / Коль парус поднят – в нем надежды свет. / А встретишь ад иль рай – не в этом суть» [1, с. 23]. Серости, обыденности, даже аду противостоит движение к звездам, к свету. Традиционные образы корабля, поднятых парусов, океана, чаек как верных спутников морских путешествий в начале стихотворения сменяются в финале образом звездного пути: «Безверья мглу разрезав, как туман, / скорей к звезде далекой, что, светясь, / велит нестись сквозь ночь и океан, / с постылым прошлым обрывая связь» [1, с. 23]. Дорога, Путь – лучшее решение всех проблем: «Что б ни случилось – отдавай концы. / Немедля, в путь! / Сегодня же! Сейчас!» [1, с. 23]. Лирический герой выбирает мечту (русалку как воплощение мечты, светлые мысли и «лучи на спинке рыбки золотой») .

Светлое, солнечное, весеннее мироощущение поэта позволяет ему преодолеть все невзгоды, любить и славить каждое мгновение жизни. В стихотворении с символичным названием «Во мне поют мгновения» (перевод

Н. Переяслова) лирический герой светом души растапливает темноту зимы:

«Устав среди подземной темноты / ждать, пока мир после зимы проснется .

// Я сам – весенний! Руки распахну –/ и в грудь ворвутся радостные песни / ручьев, что славят гимнами весну, / и мое сердце, / как цветок, воскреснет»

[1, с. 25] .

Весеннее ликование природы передается в этом стихотворении через развернутые сравнения и метафоры: «Земля ликует! / Будто бы в руках / сжимает птицу счастья дорогую. / Душа природы вьется в облаках, / чтобы дождем упасть в траву тугую. // Земля лежит, как женщина в соку, / открыв спокойно ласкам ветра груди. / Мои мечты летят на всем скаку / туда, где гром поля от спячки будит. // туда, где, жизни радуясь, цветы / сердца и души подставляют солнцу…» [1, с. 25] .

Лирический герой Рамиса Аймета – утонченная личность, противопоставляющая обыденности жизни свою жизнеутверждающую гуманистическую позицию. В стихотворении «В поисках улыбки» (перевод Н. Переяслова) лирический герой в «жизненном котле», в житейской суете, в которой преобладает «зимняя стужа» в душах и сердцах, где все продается и покупается, жизнь превращена в жестокую игру, нет искренности, лирический герой безуспешно ищет, хотя бы одну искреннюю улыбку: «Ищу улыбку искреннюю я, / что ярче солнца и ночной звезды, / что, как звучанье звонкого ручья, / мир наполняет свежестью воды» [1, с. 30]. Современная жизнь мало дает поводов для оптимизма: «Как бедный нищий на углу стою: // – Ну хоть клочок улыбки… кто подаст? / Варясь в кипящем жизненном котле, / устали души Книгу бед листать. / Но, кроме жестких складок на челе, / должна ж улыбка на губах блистать?» [1, с. 31]. Лирический герой тщетно пытается найти в настоящем искренние проявления души, вместо этого с горечью констатирует: «Играем – в Жизнь! И Жизнь равна – Игре. / И лица-маски кривятся в углах» [1, с. 31] .

Галимуллина Альфия Фоатовна 308 Однако финал стихотворения оптимистичен, он освещен беззаветной верой поэта в силу добра и света, которые олицетворяют символические образы:

«солнце» и «рассвет»: «Но верю я: лишь солнце заблестит – / и улыбнется / мне в окно рассвет!» [1, с. 31] .

В поэзии Рамиса Аймета образы природы, сохраняя свое прямое значение приобретают и глубокое философское звучание. С одной стороны, поэт использует традиционные для татарской и мировой поэзии образы (сад, солнце, свет, рассвет, очистительный дождь, ливень, бабочка и др.), с другой, вводит по-новому осмысленные (улыбка, например) .

Поэзия Рамиса Аймета привлекает своей причастностью ко всему сущему, готовностью принять мир с Добром и Злом, со всеми противоречиями, масштабностью, космизмом восприятия времени и пространства. Наиболее ярко это проявляется в стихотворении «Автопортрет» (перевод Н. Переяслова), в котором лирический герой – alter ego поэта – соотносит себя «Я» со всем сущим на Земле и в Космосе, в единстве прошлого, настоящего и будущего .

И хотя мы помним традицию, восходящую к поэзии Г.Р. Державина («Бог»), В.Я. Брюсова («Я», «Памятник»), где лирический герой – поэт вбирает в себя весь мир со всеми противоречиями: «Мой дух не изнемог во мгле противоречий, / Не обессилел ум в цепленьях роковых. / Я все мечты люблю, мне дороги все речи, / И всем богам я посвящаю стих» (В. Брюсов «Я»). Рамис Аймет мысль о причастности Поэта ко всему сущему во всем его многообразии и противоречивости передает через свои индивидуальные образы, находя свои ассоциации: «Я луч Луны, оборванный как нить. / Я песня, что молчит, не зазвучав. / Я свет звезды, что не начав светить, / погасла, как без фитиля свеча»; «Я свет костра, что двести лет назад / горел в степи, сияя, как маяк, / для пастухов, с отарами ягнят, / бредущих через непроглядный мрак»; «Я цвет весны, что средь январских вьюг / включила птичий радостный напев. / Я эхо дней, что чуть не сотый круг / вокруг Земли летит, не ослабев .

// Я День, в котором притаилась Ночь. / Я звук внутри нетронутой струны. / Я Тишина, что страшной Бури дочь. / Я Ураган / в утробе Тишины» [1, с. 77] .

По идейно-художественному содержанию к этому стихотворению близко стихотворение «Акростих» (перевод Н.

Переяслова), которое в то же время свидетельствует об экспериментальных поисках поэта в области художественной формы:

Ручьем журчит душа во мне, звеня .

А может, это – льется песнь во мгле?

Мерцая, светит тайна из меня И тает теплым отсветом огня, След в небесах рисуя на крыле .

А если в стебле, где копилась мощь, Йод вдруг иссякнет, как усопший сок, Мне вместо сил оставив в сердце – дрожь?

Его собой – в ночи разбудит дождь, Тебя согрев, как с неба голосок… [1, с. 138] .

ВЕДУЩИЕ ТЕМЫ И МОТИВЫ ПОЭЗИИ СОВРЕМЕННОГО ТАТАРСКОГО ПОЭТА РАМИСА АЙМЕТА

Душа лирического героя – поэта находится в гармонии с природой, именно 309 она примеряет его с жестокой действительностью, беспощадность которой остро ощущается в стихотворении «Обреченная бабочка» (перевод Н .

Переяслова): «Ну, а она – летает и летает. // Кружит, кружит… / Присядет на сучок / и вновь к цветам спускается в надежде – / не приютят ли?.. / Но в отчет – молчок. / Не просто выжить в этом мире нежным» [1, с. 79] .

Пространство стихов Рамиса Аймета распахнуто в мир, в космос, в этом и есть спасение от обыденности и серости. Показательно в этом смысле стихотворение «В дождь» (перевод Н. Переяслова): «Сухих гардин от капель не щадя, / открою окна, глядя в неба свод. / пусть дух пьянящий близкого дождя / в мой дом волной душистою плывет. // Пускай войдет. Я так его люблю! / Без встречи с ливнем – моя жизнь пуста. / Душа была и в злобе, и в хмелю, / а дождь пройдет – и вновь она чиста. // Душа чиста, земля чиста, и мир – / плывет, купаясь в струях дождевых. / И смотрят в окна дети из квартир / на бег ручьев, / как будто змей живых» [1, с. 78]. Образ дождя один из любимых образов поэта. Так, в стихотворении «Праздник первых луж» (перевод Н. Переяслова) лирический герой заявляет: «Коль ночь меня вдруг тьмою обернет – / я вновь себя / найду в блестящей луже» [1, с. 114] .

Образ возлюбленной в лирике Рамиса Аймета представлен в драматических обстоятельствах расставания («На твой уход», «Твой приход», «Из Геленджикской тетради», «Игра в жмурки», «Мольба», «Разговор с образом лунной девушки по имени Зухра», «Жду покаяния»), и вновь природа, вечные ценности спасают героев своей исконной гармонией. Так, в стихотворении без названия: «…и / наступает утро. / Ты уйдешь / бегущей вдаль росистою тропой. / И пробежит едва заметно дрожь / по лепесткам, разбуженным тобой»

(перевод Н. Переяслова) [1, с. 84]. Поэт подбирает образы, сравнения, позволяющих более точно выразить непростые взаимоотношения с возлюбленной:

«Последний раз платок в твоей руке / помашет мне и оборвет мечты, / как белый парус в чудном далеке, / что навсегда растаял, как и ты. // Ты – словно солнце, что горит мне днем! / А впрочем, нет… Здесь образы – не те… / Я озеро. / А ты – кувшинка в нем, / что белым солнцем светит на воде. // …и / наступает утро. / Ветерок / дохнет рекой, что блещет вдалеке. / И солнца луч горящих пару строк / напишет нежно на твоей щеке…» [1, с. 84]. Для лирического героя – поэта любое чувство, особенно любовь вдохновляет на творчество. Например, в финале стихотворения «Твой приход» (перевод Н .

Переяслова): «Блеск улыбки твоей – / словно солнце. / ярче тысячи мощных костров…/ То ли ты своим сладким дыханьем, / то ли воздуха теплый поток – / ослепили меня, опьянили, / и, отведав рассвета глоток, / я тянусь к тебе сердцем и взглядом / чтоб, как певчая птица, / запеть…» [1, с. 100]. Любовь становится лейтмотивом цикла «Из «Геленджикской тетради» (перевод Н .

Переяслова). Любовь непредсказуема и драматична: «Не зная броду, в воду я ступил, / Стоял июнь, теплом лесов дыша. / Я, словно счастье, брызги радуг пил, / и очищалась в них моя душа. // В который раз – прости меня, любовь, Галимуллина Альфия Фоатовна 310 / что я затронул давней раны шов…» [1, с. 104]. Но лирический герой с готовностью окунается в любовь: «О как накал страстей твоих высок! / Я бы всю жизнь им отдаваться мог. / Переполняет грудь мою восторг, / я в теле молний пробудился ток. // Как сладко молвить: «Я люблю тебя!» – / всю силу чувств своих дождем излив, / так, что аж скалы рухнут, все губя, / и море вдаль отступит / от земли…» (перевод Н. Переяслова) [1, с. 106] .

Любовь, гармония природы спасают лирического героя-поэта от отчаяния: «Куда – идти?... / Про то я не спросил. / Я перекатней, чем любая голь .

/ Мир предо мной все дали расстелил, / а у меня для мира – только боль»

(«Прощание», перевод Н. Переяслова) [1, с. 91]; «Ищу ответ. И по моей душе / минувших лет проходят караваны. / Мне интересно: кто-нибудь уже / его увидел сквозь веков туманы?..// Идут года. И смотрит сверху вниз / Вселенная, как я в своей Отчизне, / вращая дней скрипучий механизм, / бегу, скользя по циферблату жизни» («В поисках ответа», перевод Н. Переяслова) [1, с. 90]. Мысль, облаченная в стихи, спасет Поэта от обыденности: «Часы пробили – / Мир Рассвета ждет. / Звезда дрожит / Над головой, как в небесах, / Дыханьем, вея, / Время обдает. / …И пепел моего стиха / В глазах…» («Жду полета», перевод С. Малышева) [1, с. 141]. Поэт осознает свою ответственность за мир, поэтому он облекает свои сокровенные мысли в рифму и ритм:

«Ах, ритм, рифма – / Чу. / Терпи. / Мыслям тесно, толпятся гурьбой. / Стих мой, словно сорвавшись с цепи, / От свободы дуреет порой»; «А поэты? / Сердца их поправ, / Норовят каблуками по ним. / Умирают поэты, припав/ К окровавленным строкам своим»; «Звон тоскливый…/ Но рифменный ряд .

/ К кропотливой работе готов. / В мире грязь и чернуха царят, – / Разве время для белых стихов?» (перевод В. Малышева) [1, с. 142] .

Литература

1. Айметов Р.К. Свобода в неволе: Стихотворения / Рамис Аймет: Пер .

с татар. Н.В. Переяслова, С.В. Малышева. – Казань: Магариф – Вакыт, 2016. – 183 с .

–  –  –

НЕИЗВЕСТНЫЙ ПЕРЕВОД ПЬЕСЫ

Э. РОСТАНА «СИРАНО ДЕ БЕРЖЕРАК»

Аннотация. В статье впервые проанализирован неизвестный перевод пьесы Э. Ростана «Сирано де Бержерак», сделанный в 1898 году А.М. Федоровым, рассмотрены его литературные качества и соответствие замыслу французского драматурга .

Ключевые слова: перевод, Эдмон Ростан, «Сирано де Бержерак», Александр Федоров .

Г ероическая комедия «Сирано де Бержерак» — самое известное произведение французского драматурга-неоромантика Эдмона Ростана .

Созданная в 1897 году, она до сих пор успешно идет на театральных подмостках. В России эта пьеса популярна не менее, а возможно и более, чем у себя на родине. За сто двадцать лет она многократно ставилась на сцене и претерпела многочисленные интерпретации, менявшиеся в зависимости от литературных вкусов и общественной ситуации. (Анализу этого процесса посвящен ряд научных публикаций [3, 4, 5]). Но для того, чтобы «русская судьба» героической комедии сложилась, вначале нужен был удачный перевод ее на русский язык. Впервые пьеса была переведена в 1898 году

Т.Л. Щепкиной-Куперник. Впоследствии были сделаны еще три перевода:

В.А. Соловьева (1938), Ю.А. Айхенвальда (1964) и Е.В. Баевской (1985). Все переводы различаются между собой не только степенью точности передачи текста, но также интерпретацией конфликта и образа главного героя .

Почти одновременно с Т.Л. Щепкиной-Куперник, в 1898 году «Сирано де Бержерака» перевел Александр Митрофанович Федоров (1868-1949). Он был плодовитым писателем (собрание его сочинений включало семь томов), автором романов, рассказов, стихов и пьес, другом И.А. Бунина, хорошим знакомым А.П. Чехова, А.И. Куприна, К.И. Чуковского. Переводческий опыт у Федорова также был: он переводил на русский язык стихи А. Теннисона, Дж. Кардуччи, А. Негри, несколько произведений У. Шекспира. Почему Федоров заинтересовался творчеством Э. Ростана (до «Сирано де Бержерака» он перевел уже «Принцессу Грезу») и что заставило его обратиться к героической комедии — нам не известно. К тому моменту, когда Федоров получил цензурное разрешение на свой перевод (в марте 1898 года), перевод Щепкиной-Куперник был уже не только завершен, но и поставлен в театре Гуляева Инна Борисовна 312 Суворина (в феврале того же года). Впрочем, переводчица сделала свою работу в невероятно короткий срок — за восемь дней, так что не исключено, что Федоров начал переводить «Сирано» и раньше нее .

Героическая комедия в переводе А.М. Федорова была опубликована полностью только однажды — в 1898 году в качестве приложения к журналу «Театр и искусство» [1]. Эта пьеса никогда не ставилась на сцене и была очень быстро забыта. Только через сто с лишним лет несколько фрагментов из нее были помещены в сборнике, содержащем четыре известных перевода «Сирано де Бержерака» [2, с. 685-688]. Чем же объясняется столько неудачная судьба этой работы Федорова? Не случилась ли здесь историческая несправедливость, и не следует ли вернуть этот неизвестный перевод популярной пьесы в литературный и театральный оборот?

Давая краткую характеристику переводу Федорова, литературовед П.Р. Заборов отметил «весьма невысокую переводческую культуру» и «неважное знание им французского языка». «Типичные «признаки» его перевода — небрежная транскрипция имен и названий, пропуск трудных мест, искажение и, в лучшем случае, приблизительная передача смысла». [5, с. 336] Эта оценка представляется нам вполне справедливой. Однако нужно отметить, что и другие, гораздо более известные, переводы «Сирано де Бержерака» не отличаются точностью, да и переводческая традиция рубежа XIX-XX веков ее не требовала. Только в 1985 году Е.В. Баевская сделала перевод героической комедии, максимально точно (насколько это было возможно) передающий содержание пьесы Ростана .

Рискнем предположить, что главная причина непопулярности перевода, сделанного Федоровым, не в его неполном соответствии оригиналу, а в посредственном качестве текста. В конце концов читатели, оценивая переведенную пьесу, очень редко сравнивают ее с авторским вариантом. Для них важнее литературные достоинства, поэтичность, остроумие. Всего этого в переводе Федорова явно недостаточно. Дело не в том, что переводчик (по предположению Заборова) не очень хорошо владел французским языком .

(К примеру, В.А. Соловьев совсем не знал французского языка и делал свой перевод по подстрочнику, но от этого он не стал менее востребованным) .

Перевод Федорова в некоторых случаях демонстрирует недостаточное владение русским языком и стихосложением .

Рассмотрим некоторые фрагменты этого перевода. Мы выбрали в основном те, которые можно считать знаковыми для пьесы Ростана: монолог о носе и «дуэль в стихах» из четвертой сцены первого акта, песню гасконских гвардейцев из седьмой сцены второго акта и монолог Сирано под балконом Роксаны из седьмой сцены третьего акта .

Монолог о носе — пример остроумия Сирано, его веселых насмешек над собственным уродством.

Он перечисляет здесь примеры шуток в разном стиле:

НЕИЗВЕСТНЫЙ ПЕРЕВОД ПЬЕСЫ Э. РОСТАНА «СИРАНО ДЕ БЕРЖЕРАК»

«Воинственно: «Когда б подобной штукой Я обладал, вам голова порукой, — Велел бы я ее немедленно отсечь» .

Иль — дружески: «Ваш нос, когда вы пьете, верно, Дно чашки должен пробивать .

Вам надо кубок заказать Особенно глубокий...» Иль, примерно, Так: « Это мыс, скала, подводный риф, утес, Нет, даже полуостров длинный, Но уж никак не нос».. .

Иль любопытно: «Для чего-с Назначен капсюль сей картинный, Для ножниц, для чернил, ножей, иль папирос?» и т. д. [1, с. 10] Этот монолог переведен довольно удачно, в основном Федоров воспроизводит здесь примеры из оригинала. Можно только отметить, что шутки эти не вызывают смеха, да к тому же здесь неожиданно упоминаются папиросы, которых в XVII веке еще не существовало .

Гораздо менее удачен в переложении Федорова эпизод, называемый обычно «дуэль в стихах» или «баллада о дуэли». Сирано вступает в поединок с виконтом де Вальвером и одновременно сочиняет балладу, которая описывает этот поединок. (Форма баллады в переводе в основном соблюдена, но строфы Федоров почему-то называет куплетами). Весь этот монолог представляет собой вольную вариацию переводчика на мотивы текста Ростана .

Вот фрагмент из него:

Я сталь вонжу не труся прямо В бок, в сердце жалкое — по шнур .

Динь-дон! Эфес звенит упрямо, Смеется шпага, как авгур .

Сражаюсь я с веселым жаром .

Вот, жалко рифмы нет на «ус», Но вы ее своим ударом Мне дали, рифма эта — «трус» .

Тук! — Отпарировал я шпагу .

Тук! — Оттолкнул вас. Весел бой!

В конце куплета я в беднягу Вонжу, как в зайца, вертел свой. [1, с. 12] В этом фрагменте недоумение и вопросы вызывает почти каждая строка .

Почему эфес звенит упрямо, а не как-то иначе? Не потому ли, что нужна рифма к слову «прямо»? Почему шпага смеется как авгур? Фразеологизм «смех авгуров» означает насмешку обманщиков над обманутыми. Кого же обманывает шпага Сирано? А слово «шнур» вновь оправдано только тем, Гуляева Инна Борисовна 314 что рифмуется со словом «авгур». Вообще создается впечатление, что поиск созвучий для переводчика важнее, чем передача мысли. Этим объясняется почти анекдотический пассаж о рифме на «ус», которая вдруг зачем-то очень нужна, но ее совершенно невозможно найти, а уже через строку она удивительным образом обнаруживается. За этими перипетиями читатель не успевает понять, как удар в поединке может свидетельствовать о трусости того, кто его нанес. Особый интерес представляют звукоподражательные слова в этом фрагменте. Шпага, ударяясь о другую шпагу, производит то колокольный звон (динь-дон), то звук глухого удара о твердую поверхность (тук). И такой же звук (тук) производит удар рукой о тело противника. В целом этот фрагмент показывает, как трудно бывает переводчику справляться со словами в стихотворном тексте .

Песня гасконских гвардейцев, которой Сирано характеризует солдат из своей роты, в оригинале содержит много бранных и жаргонных выражений .

Это веселая солдатская песня, подчеркивающая лихость и удаль гвардейцев в бою, на дуэлях и в любовных похождениях. При этом с точки зрения стихосложения она построена весьма изысканно: в четырех строфах использованы только две рифмы, первая строка рифмуется с третьей, четвертой, пятой и седьмой, а вторая строка — с шестой и восьмой. Перевод песни, сделанный Федоровым, довольно точен лексически, но при этом хаотичен по форме.

А к финальной строфе песни еще добавлены две лишних строки, причем последняя не имеет аналога в оригинале:

Вот отряд лихих гасконцев, Все они — мужей ревнивых Украшают, как оленей, Для утехи жен красивых, Старый муж. О, берегись, В рог труби, кричи кукушкой, Служит женщина игрушкой Для гасконцев. Их девиз — Проткни пузо, сломай шею, Никого не пожалею. [1, с. 18] Монолог Сирано под балконом Роксаны, которым он смог пробудить в ее душе настоящую, а не наигранную любовь, в переложении Федорова выглядит набором штампов любовной поэзии.

Вот два фрагмента из него:

Слова любви легко в букеты мне связать.. .

Я буду их бросать вам целою кошицей .

Я вас люблю! Люблю... Перед тобой, царицей, Моей души, с ума схожу я... Силы нет!

Я задыхаюся!.. Я твой... Я твой поэт!.. .

Люблю, покой и мир и сердце погубя!. .

НЕИЗВЕСТНЫЙ ПЕРЕВОД ПЬЕСЫ Э. РОСТАНА «СИРАНО ДЕ БЕРЖЕРАК»

И страсть меня влечет, как бездна роковая, Где голос разума смолкает, замирая .

О, чувствуешь ли ты, в глубокой темноте, И душу, и любовь мою!.. Я изнываю.. .

Все существо я в этот миг вверяю Всепоглощающей, восторженной мечте. [1, с. 29] Значение слова «кошица», употребленного в начале монолога, неясно .

(В толковых словарях есть только слово «кошница», означающее корзину.) А на слух оно должно было восприниматься двусмысленно .

Перевод Федорова написан с использованием разных стихотворных размеров. Размер оригинала — александрийский стих — русским переводчикам казался тяжеловесным, его использовала только Е. Баевская. Однако в переводе Федорова выбор стихотворного размера для некоторых сцен выглядит странным и необъяснимым.

Например, один из эпизодов в начале пьесы — первое появление Сирано на театральном представлении, когда он прогоняет со сцены актера Монфлери и вступает в перепалку с целым зрительным залом, — в оригинале острый, динамичный, в переводе Федорова написан протяжным и вялым анапестом:

«Сирано Не я Бержерак Если ты оплеух не получишь, толстяк, Коли станешь играть!

Маркиз Но довольно!

Сирано А что?

Нет, пусть лучше маркизы молчат, а не то Я пощупаю палкой им ленты как раз.» [1, с. 8] Подводя итог анализу перевода нужно отметить, что по своим качествам он неоднороден и в литературном отношении весьма посредственен. Если бы на тот момент это был единственный перевод героической комедии Ростана, то русская читающая публика, скорее всего, составила бы о ней негативное представление. И дальнейшая судьба «Сирано де Бержерака» в русской культуре вряд ли сложилась бы так благополучно .

Литература

1. Ростан Э. Сирано-де-Бержерак. / Пер. А.М. Федорова. - [Санкт-Петербург]: журн. «Театр и искусство», ценз. 1898. - 54 с .

2. Ростан Э. Сирано де Бержерак: четыре перевода. / Пер. с фр. Т.ЩепкинойКуперник, В.Соловьева, Ю.Айхенвальда, Е.Баевской. - Ярославль: «Северный край», 2009. - 728 с .

3. Гительман Л.И. «Сирано де Бержерак» на русской сцене 1917-1990-х гг .

// Ростан Э. Сирано де Бержерак. / Пер. с фр. Е.В.Баевской. Серия «Литературные памятники». - Спб: «Наука», 1997. С.345-361 .

Гуляева Инна Борисовна 316 4. Гуляева И.Б. Драматургия Эдмона Ростана в России: национальное своеобразие и общечеловеческие ценности. // Вестник Университета Российской академии образования. 1997. № 3, с.108-118 .

5. Заборов П.Р. «Сирано де Бержерак» в России (1898-1917). // Ростан Э. Сирано де Бержерак. / Пер. с фр. Е.В.Баевской. Серия «Литературные памятники». - Спб: «Наука», 1997. С.330-344 .

–  –  –

СВОЕОБРАЗИЕ ХУДОЖЕСТВЕННОГО

ВОПЛОЩЕНИЯ ОБРАЗА ЧАРЛЬЗА

ДИККЕНСА В БИОГРАФИИ

Г.К. ЧЕСТЕРТОНА «ДИККЕНС»

Аннотация. Статья посвящена анализу образа Чарльза Диккенса в биографии Честертона. Отмечаются особенности восприятия творчества и взгляда на жизнь писателя, ставшего для исследователя символом английского патриотизма, демократии. Восхищаясь оптимизмом Диккенса, автор считает его нравственно-идеологическим ориентиром .

Ключевые слова: викторианская эпоха, Чарльз Диккенс, образ, оптимизм, биография .

Н а рубеже ХIХ и ХХ веков происходят значительные изменения в литературе, отражавшей социальные противоречия того времени. В частности, этот процесс порождает множество новых течений, таких как: натурализм, символизм, эстетизм, неоромантизм, декаданс. Претерпевает изменения под влиянием новых течений и реализм, в особенности это отражается на жанре романа, который становится более психологизированным и интеллектуализированным, также усиливается драматургия повествования, подчеркивается трагическое начало и горькая ирония, пронизывающая произведения этого периода .

Эти тенденции сказываются на восприятии литературы, созданной в Викторианскую эпоху. Традиции и каноны, устоявшиеся ранее подвергаются сомнению, произведения писателей этого периода рассматриваются под другим углом. Творчество Диккенса, по словам Дж. Мура, начинает казаться слишком шумным и тривиальным. А О. Уайльд говорит о том, что склонность к преувеличениям служит Диккенсу плохую службу, потому что «когда он берется за серьезную тему, то лишь нагоняет на нас скуку, а ставя своей задачей постижение истины, неизменно скатывается к банальности», и считает, что «не стоит относиться к Диккенсу серьезнее, чем он того заслуживает» [2, c. 191]. Генри Джеймс упрекает Диккенса в карикатурности и гротескности: «Было бы оскорблением человеческой природе поместить Диккенса среди величайших писателей. Он создал всего лишь типажи.. .

Гуманова Татьяна Сергеевна 318 Он ничего не прибавил к нашему знанию человеческого характера...» [2, c. 204]. Эти характеристики показывали стремительное разрушение образа непогрешимого, гениального писателя Диккенса, созданного Джоном Форстером. Литература старалась отдалиться от канона, заложенного творчеством «неподражаемого», наполняясь новыми идеями и формами. Однако в это же время появляются и критики, поддерживающие традицию Диккенса и выступившие в его защиту .

Одним из самых ярых защитников Диккенса был Г.К. Честертон. Родившийся в 1874 году, всего через 4 года после смерти Чарльза Диккенса, он в полной мере впитал в себя традиции викторианской Англии, благодаря своей семье и уютной по-диккенсовски рождественской атмосфере, наполнявшей его детство. Честертон за год стал известен, и в течение пяти лет прочно занял место одного из самых крупных и знаменитых писателей Англии своего времени. Он был невероятно плодовит в своем творческом деле и работал во множестве жанров: среди его работ присутствуют рассказы, романы, биографии, стихи, но центральное место занимают эссе. Именно этот жанр наиболее полно отражает стиль и индивидуальность Честертона, позволяя ему выразить свое мнение и свои чувства. Эссеистичность отразилось и в биографиях, ярким примером чему послужил «Диккенс». Эта книга, наполненная субъективным взглядом, пронизана восхищением Диккенсом, Честертон не стремится сосредоточиться на фактах, вводит в повествование значительное количество лирических отступлений, в которых размышляет об историческом контексте эпохи Диккенса и его собственной, о философии творчества, о роли оптимизма в жизни отдельно взятого человека и общества в целом. Честертон ссылается на письма Диккенса и на биографию, написанную Джоном Форстером, но, в основном, при создании жизнеописания он опирался на свои взгляды и впечатления, преломляя образ Чарльза Диккенса и его творчество сквозь призму личных убеждений и философии жизни .

Г.К. Честертон увлекался творчеством Диккенса с раннего возраста, написав множество эссе, в 1906 году он издает биографию Чарльза Диккенса, которая наполнена восторгом и уважением, эта книга «не плод анализа ученого, а восторженная дань почитателя» [1, c. 5]. Критик изображает писателя символом традиционной, светлой, уютной Англии, благородного, уходящего прошлого. Стремление возродить дух «старой доброй Англии», неистощимый оптимизм и схожие взгляды на творчество, лишь усиливали интерес Честертона к Диккенсу, как к писателю и как к человеку. К.Н. Атарова отмечает, что между ними ощущается духовное родство: «Диккенс… и Честертон… были во многом родственными натурами — доброжелательными и щедрыми, феноменально работоспособными и неусидчивыми, влюбленными в жизнь и легко ранимыми. Оба традиционалисты и патриоты, оба в какой-то мере актеры в душе, одержимые любовью к театру марионеток, к театральной условности» [1, c. 7]. Диккенс был для Честертона нравственным идеалом, 319 своеобразным мерилом хорошего и плохого, отчасти этим объясняется его восхищенное отношение к писателю, отразившееся в книге, автор оправдывает любые творческие идеи Диккенса и полностью поддерживает его философию: «Именно в Диккенсе видит он «безграничное, древнее веселье и доверие к людям», распознает здоровые традиции карнавально-смеховой культуры, делающие его истинно народным писателем» [1, c. 7]. В этом Честертон усматривает глубокий демократизм творчества Диккенса и вечность тем, выделенных им, что позволяет исследователю говорить о вневременных и фольклорных началах в произведениях писателя .

«Диккенс» был встречен положительными отзывами таких крупных писателей как Т.С. Элиот, Б. Шоу, а Андре Моруа, признанный мастер биографического жанра, счел эту биографию лучшей из когда-либо написанных, прежде всего потому, что это вовсе не биография [1, c. 5]. Это утверждение вполне справедливо, хотя может показаться парадоксальным. В книге мало собственно биографических фактов, нет костяка дат, событий жизни, вокруг которых обычно выстраивается композиция биографии. Честертон практически не затрагивает бытовой уровень, относясь к событийному пласту не очень внимательно и сам не раз указывает на это, особенно, когда это касалось личной жизни писателя: «Я пишу сейчас только о его книгах и не хочу углубляться в историю его женитьбы и семейной драмы» [4, c. 58] .

Также Честертон избегает каких-либо упоминаний о Марии Биднел или Элен Тернан, сосредотачиваясь только на его произведениях. Основываясь на характерах персонажей и художественных особенностях его книг, исследователь делает вывод об особенностях личности самого Диккенса, его философии, взглядах на жизнь .

Основной пласт повествования заполнен литературно-художественной критикой и множеством лирических отступлений, концентрируясь на творчестве писателя, Честертон размышляет об образе Диккенса, его значении для английской и мировой литературы, а также о роли писателя в социальных изменениях английского общества. «Я намеренно касался в этой книге только таких событий в жизни Диккенса, которые не то что бы значительны … но именно тех, что поясняют мое представление о нем» [4, 73]. Честертон сосредотачивается в своей книге на сверхбытовом уровне, затрагивающем творческий путь писателя, переходя на сущностный уровень, стремясь изобразить Чарльза Диккенса таким, каким его видел он сам. Для Честертона Диккенс был нравственно-идеологическим эталоном, символом всего самого ценного и достойного, что было в уходящей эпохе .

Биография состоит из 12 глав, которые по сути являются двенадцатью эссе, объединённых общей темой, они не всегда выстроены в хронологическом порядке, так как некоторые из них посвящены анализу образа Диккенса и его Гуманова Татьяна Сергеевна 320 творчества в контексте эпохи или будущего и не содержат дат или ссылок на определенный период в жизни писателя, являясь общими рассуждениями .

Например, глава «О так называемом оптимизме Диккенса» посвящена размышлениям Честертона о природе оптимизма в творчестве писателя и его ценности. Для биографа оптимизм был основой Диккенсовской философии и взгляда на мир. Он спорит с тем, что писателя называют «вульгарным оптимистом»: «Я уже говорил, сколь странно это сочетание. Удивительно (и даже восхитительно), что оптимизм считается вульгарным» [4, c. 102] .

Честертон совсем не стремится отрицать того, что Диккенс был оптимистом, он считает это одним из его главных достоинств. Именно это качество его личности и основная черта его творчества сделали Диккенса великим, позволили ему своими произведениями и своей жизнью изменить к лучшему этот мир. «Этот благодушный Диккенс, обложившийся подушками и даже… заткнувший уши ватой; этот розовый мечтатель, этот пошлый оптимист — единственный из современных писателей, кто уничтожил отвратительные социальные язвы и добился желанных реформ. Диккенс действительно помог снести с лица земли долговую тюрьму — при всем своем благодушии, разрушать он умел» [4, c. 111] .

Сам Честертон также был оптимистом и расценивал пессимизм как вершину бесчестия и дезертирство с поля битвы жизни, в духе средневекового рыцарства он призывал бороться за честь и свободу. М.А.

Козырева отмечает:

«Честертон своей жизнью и творчеством воплощал миф об этой эпохе (эпохе Эдвардианства) как времени светлых социальных утопий и радостного мировосприятия» [3, c. 234]. Эти представления были философией его жизни, основывающейся на христианской вере. Честертон искренне полагал, что «оптимист преображает мир больше, чем пессимист; тот, кто считает, что жизнь хороша, может изменить ее к лучшему» [4, c. 108]. Именно эти черты он видит в Диккенсе, в его творчестве и выделяет их, ставя превыше всего .

Интерпретируя творчество Диккенса, Честертон призывает видеть в нем не реалиста, следовавшего фактам и стремившегося к достоверности, но писателя отразившего с помощью условности, преувеличения и гротеска истинную правду и реальность, то, что с точки зрения Честертона, является великим искусством. «Не то искусство похоже на жизнь, которое ее копирует — ведь сама она не копирует ничего... Книги его — как жизнь, потому что, как и жизнь, они считаются только с собой и весело идут своим путем...» [4, c. 84] .

Выстраивая биографию, Честертон обратился лишь к нескольким периодам жизни Диккенса, которые наиболее полно могли отразить образ и сущность писателя. Например, он обстоятельно рассказывает о детских и юношеских годах и о путешествии в США, хотя, освещая эти периоды жизни писателя, исследователь остается верен стилю своей книги и погружается скорее в свои размышления относительно некоторых событий. Эти эпизоды, на взгляд Че- 321 стертона, раскрывают истинную суть творчества и личности Чарльза Диккенса .

Детство для Честертона важнейший период в жизни человека, поскольку он считает, что формирование основополагающих качеств, не меняющихся с течением жизни, происходит именно в этот период. Особо исследователь выделяет время работы на фабрике: «муки той поры были для него [Диккенса] так реальны и уродливы, что от одной мысли о них он испытывал безотчетный, невыносимый стыд, с которым вспоминают о порке или о другом тяжком унижении» [4, c. 38]. Познав страдания и получив тяжелый жизненный опыт в ранней юности, Диккенс пронес его через всю жизнь и смог отразить в своих произведениях. Умение чувствовать так глубоко и сильно, выливаясь в преувеличение в творчестве, является, на взгляд Честертона, одним из главных достоинств и преимуществ Диккенса. Этот опыт, на взгляд исследователя, подарил ему возможность искренне сопереживать и сочувствовать людям, видеть проблемы и печали людей и, изобразив их в своих книгах, пытаться решить. Описывая детство Диккенса, Честертон показывает и объясняет источник тех качеств, которые больше всего ценил в Диккенсе и которые считал определяющими в личности писателя, позволившими ему стать тем, кем он был .

Описывая путешествия Чарльза Диккенса в Америку, Честертон также фокусируется лишь на общим описании событий, больше сосредотачиваясь на его впечатлениях от путешествий и произведениях, созданных в эти периоды. Поездка в Америку позволила исследователю отметить патриотизм и демократизм Диккенса, свободу его мыслей, прямоту и порядочность. Также Честертон превозносит умение писателя видеть истинное положение вещей, а «Мартин Чезлвит» - великолепная сатира, позволившая ему подметить «не только порок своих врагов, но и свой собственный…. Не только американцы неустанно и самодовольно твердят патриотические полуистины…» [4, c. 65] .

Умение распознать собственные слабости исследователь оценивает, как силу, мудрость и прозорливость Диккенса, составляющее основу положительного образа писателя, так привлекавшего Честертона. Также он расценивает это как свидетельство истинного патриотизма, величайшей, с его точки зрения, добродетели .

Биография не объективное исследование, а скорее отвлеченное эссе-рассуждение, наполненное восхищением Диккенсом и его творчеством. Честертон рисует образ великого писателя, оптимиста, хранителя национальных ценностей и моральных устоев, защитника слабых и угнетенных, он всегда готов был сражаться за то во что верит. Для исследователя Чарльз Диккенс символ истинно английского уюта и доброты, которой так сильно не хватало современной ему Англии .

Гуманова Татьяна Сергеевна 322 Литература

1. Aтарова К.H. Автор и его герой. М., 1982. – с. 5-10 .

2. Гениева Е.Ю., Парчевская Б.М. Библиографические разыскания: Тайна Чарльза Диккенса. М., 1990. – с. 188-191; 204-207 .

3. Козырева М.А. «Чарльз Диккенс» Г.К. Честертона. Жанровые особенности// Ученые записки Казанского Государственного Университета. 2006 .

Том 148, кн. 3., с. 232-239 .

4. Честертон Г.К. Чарльз Диккенс М., 1982. – 163 с .

–  –  –

ПРЕОБРАЖЕНИЕ ПРАВДОЙ: ПОВЕСТЬ

И.С. ТУРГЕНЕВА «ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР»

Аннотация. В статье рассматривается вопрос о религиозно-философских взглядах Тургенева. Одним из элементов этой системы является полная, онтологическая правда. Утверждается, что понимание полной истины связано с верой писателя. Способ художественного воплощения онтологической истины исследуется на примере повести «Постоялый двор». Образ преображающегося центрального персонажа раскрывается как «праведный»

одновременно в объективно-религиозном и субъективно-авторском понимании. Это доказывает, что художественная антропология Тургенева связана с религиозно-философским авторским поиском идеала .

Ключевые слова: творчество Тургенева, религиозно-философские взгляды писателя, тип праведника, преображение героя .

В литературоведении отмечено, что «философски мыслящего писателя»

Тургенева интересует и привлекает поиск гармонии, возникающей из столкновения противоположных начал. Это тайна, которую «мы все и видим и не видим»: она, по мысли художника, доступна формами своего проявления эмпирическому познанию, но только им, в конечном счете, все же не объяснима .

Стремлением к пониманию полной, онтологической правды и ощущением интуитивной возможности её постижения Тургенев оказывается близок своим великим современникам. О необходимости широкого знания, «свободы от собственных воззрений и предубеждений», т.е. духовной свободы в достижении «высочайшего счастия» литератора свидетельствует размышление Тургенева в письме к Толстому: «Системами дорожат только те, которым вся правда в руки не дается, которые хотят ее за хвост поймать; система – точно хвост правды, но правда как ящерица: оставит хвост в руке – а сама убежит» [5, П., Т.3, с. 180] .

Рассуждая в «Дневнике писателя» об «истинном просвещении» в России, Достоевский видит его в православной вере, запечатлении «Христовой правды» в человеческой душе. Поэтому «в народе есть и праведники. Есть положительные характеры невообразимой красоты и силы… есть эти праведники и страдальцы за правду, – видим мы их иль не видим? Не знаю; кому Двоеглазов Владимир Викторович 324 дано видеть, тот, конечно, увидит их и осмыслит, кто же видит лишь образ звериный, тот, конечно, ничего не увидит. Но народ, по крайней мере, знает, что они есть у него, верит, что они есть, крепок этой мыслью и уповает, что они всегда в нужную всеобщую минуту спасут его» [1, с. 153] .

Высшая правда для Тургенева – область природной вселенской тайны образования «великого, стройного целого», т.е. философская сфера необходимости, соприкасающаяся с областью веры. Вопрос о религиозных взглядах Тургенева, способах их художественного воплощения – сложный, требующий внимательного исследования. В этом направлении уже появились специальные работы литературоведческого характера [см., напр.: 2, 3, 4]. Сам художник, как известно, относил себя к «неимущим» веры [П., Т.4, с. 382]. Однако литературоведы доказывают, что появление религиозных мотивов, образов – факт художественного мира писателя, его художественно-философского сознания .

Знаменательны такие наблюдения при осмыслении довольно устойчивой образной системы Тургенева в контексте мировоззрения художника. В этом отношении примечательна повесть Тургенева «Постоялый двор» (1852) .

Центральный герой повести – человек, способный к решительному действию, выходу из состояния полного отчаяния и осознания, что «всё пропало». Выстраивая динамичную повествовательную линию, связанную с нечестной продажей постоялого двора, обнаруживая сложный социальный и внутриличностный конфликт, автор сосредоточил внимание на показе душевного преображения главного героя – Акима Семенова, т.е. выступил психологом. Однако характер психологизма здесь особого рода – исследовательский, испытывающий внимание к духовной составляющей личности, открывающий глубинные начала человека .

Как и в ранних произведениях Тургенева, портрет героя, детали внешности отражают сущностную сторону характера: «Уже одна наружность Акима располагала в его пользу: он был роста высокого, несколько худ, но очень строен, даже в зрелых летах; лицо имел длинное, благообразное и правильное, высокий и открытый лоб, нос прямой и тонкий и небольшие губы .

Взгляд его карих навыкате глаз так и сиял приветливой кротостью, жидкие и мягкие волосы завивались в кольца около шеи; на макушке оставалось их немного. … Когда он смеялся, у него около глаз располагались лучеобразные морщинки, чрезвычайно милые на вид, – только у добрых людей можно заметить такие морщинки» [С., Т.4, с. 277-278]. Одновременно воссоздается характер героя-антипода – расчетливого мещанина Наума Иванова: «Роста он был среднего, толст, сутуловат и плечист; голову имел большую, круглую, волосы волнистые и уже седые, хотя ему на вид не было более сорока лет;

лицо полное и свежее, низкий, но белый и ровный лоб и маленькие, светлые, голубые глаза, которыми он очень странно глядел: исподлобья и в то же время нагло, что довольно редко случается. … Когда он улыбался, – а улыбался

ПРЕОБРАЖЕНИЕ ПРАВДОЙ: ПОВЕСТЬ И.С. ТУРГЕНЕВА «ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР»

он часто, но без смеха, словно про себя, – его крупные губы неприятно раз- 325 двигались и выказывали ряд сплошных и блестящих зубов» [С., Т.4, с. 274] .

Автор остается верным своему принципу парного изображения персонажей, явно противоположных в своих сущностных чертах и существенных принципах жизни: Наум «часто отлучался из дому по своим делам, а у него их было много – он барышничал лошадьми, нанимал землю, держал огороды, скупал сады и вообще занимался разными торговыми оборотами, – но отлучки его никогда долго не продолжались; как коршун, с которым он, особенно по выражению глаз своих, имел много сходного, возвращался он в свое гнездо»

[С., Т.4, с. 274]. Аким «был смышленый и тороватый мужик», «опытность, приобретенная им в течение долговременных странствований по всем концам России, послужила ему в великую пользу». Вероятно, осознанно, стремясь объективно излагать факты, повествователь снимает идеализацию старого хозяйствования: «У Акима всё было на больше на старинную ногу, тепло, но не совсем чисто; и овес у него попадался легкий или подмоченный, и кушанье-то варилось с грехом пополам» [С., Т.4, с. 277]. Сознательно обращается внимание на главное достоинство – душевную организацию героя:

«…хороший был человек, ласковый хозяин. На разговоры, на угощенье он тоже был податлив. … Весьма благоволили к нему купцы и вообще все те люди, которых называют старозаветными, те люди, которые, не подпоясавшись, в дорогу не поедут, и в комнату не войдут, не перекрестившись, и не заговорят с человеком, не поздоровавшись с ним наперед» [С., Т.4, с. 277] .

Описывая постоялый двор на большой дороге, из-за которого разразилась драма, во времена хозяйствования в нем Наума и Акима, автор изобразил его объективно как положительный предмет жизни [С., Т.4, с. 273-274]. Но через сложное соотношение объективного и субъективного (народной молвы, конкретных достоинств хозяев и самого постоялого двора, организации быта) автор показал невидимую, но явно превосходящую крепкое, «практическое»

хозяйствование силу любви человека (к своему делу, к людям): с Наумом постояльцы «не заговаривали, да и он сам не любил тратить попусту слова .

«Мне ваши деньги нужны, а вам моя харчь, – толковал он, словно отрывая каждое слово, – не детей нам с вами крестить; проезжий поел, покормил, не засиживайся. А устал, так спи, не болтай» [С., Т.4, с. 276]; Аким же «с цены готов был сбавить, и в долг, пожалуй, не отказывался поверить, … за самоваром иной час так разболтается, что уши развесишь, особенно как станет рассказывать про Питер, про степи черкасские или вот ещё про заморскую сторону … Взгляд его карих навыкате глаз так и сиял приветливой кротостью» [С., Т.4. с. 277]. Автором утверждается, что эта сила, исходящая из всей внутренней организации личности, также способна к созиданию практического дела: «Акимов двор стал известен на сотни верст вокруг… К нему даже охотнее заезжали, чем к сменившему его впоследствии Науму, Двоеглазов Владимир Викторович 326 хотя Аким далеко не мог сравняться с Наумом в уменье хозяйничать» [С., Т.4, с. 277] .

Выступая «правдоподобным» художником, автор тонко обозначил собственное отношение к диалектике реального и идеального, трезвой практики и романтики. И этот намек сохраняется в повести, становится определяющим в сюжетосложении, расстановке образов, выражении симпатии к определенной жизненной позиции. Организация душевного мира человека осмысляется как прирожденная и согласуется со способами жизненного поведения, атмосферой, которая возникает в его присутствии. Поэтому конфликт повести может осмысляться и как борьба основ жизни, «старозаветного» и нового. Через введение осложняющего «тургеневского» элемента – любовного чувства, Акимовой «слабости к женскому полу», – автор детально характеризует «старозаветную» способность героя к сопротивлению страсти: «чтение разных священных книг, к которым питал великое уважение, пение вполголоса псалмов или другое какое богобоязненное занятие» [С., Т.4, с. 278] .

Центральный эпизод повести – потеря постоялого двора, накопленных денег в результате хищных расчетливых действий мещанина Наума Иванова и предательства жены. Все эти события осмысляются изначально Акимом Семеновым естественно, по-человечески. Первое его решение, вырастающее из страстного чувства нанесенной «разбойником» обиды, – поджечь двор, наказать бессовестного обидчика, не имеющего ничего святого в душе, – выношено в «чаду отчаяния»; это род «исступления», объясняемого терзаниями, которые «и в самом-то человеке бессловесны и немы…».

Однако, волей обстоятельств оказавшийся схваченным новым хозяином постоялого двора, Аким в соответствии со своей доброй натурой, переживает момент нравственного прозрения, ощущения живого религиозного чувства, которое помогает преодолеть личное несчастье и открывает герою гармонию целого:

«Чувствуя свою вину, оторвался он сердцем от всего житейского и начал горько, но усердно молиться. Сперва молился шепотом, наконец, он, может быть случайно, громко произнес: «Господи!» – и слезы брызнули из его глаз… Долго плакал он и утих, наконец…» [С., Т.4., с. 314] .

Непосредственная значимость момента осмысления происшедшего, проникнутого пафосом сердечного сокрушения и приятия мира, показана путем совпадения голоса автора-повествователя и героя. В страдании, духовном борении исконно нравственного и чувственного, в осознании личной вины рождается молитвенное обращение, которое становится кульминацией повествования, указанием на наивысший этап развития характера главного героя .

К этому поворотному событию устремляется повествование, отмеченное тургеневским мотивом трезвой «практики» и одухотворенной «романтики» .

Последующий фабульный эпизод примирения с Наумом и физического освобождения демонстрирует утверждение в сознании Акима бытия Божия .

ПРЕОБРАЖЕНИЕ ПРАВДОЙ: ПОВЕСТЬ И.С. ТУРГЕНЕВА «ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР»

Отмечается, что «мысли его, вероятно бы, изменились, если б ему пришлось 327 поплатиться за свою вчерашнюю попытку» [С., Т.4, с. 314]. Поэтому вера в «чудо», трансцендентное, обусловливает последующее поведение Акима, распространяет понимание вины на прежнюю жизнь, объясняет причину его ухода как проявление центробежной силы, абсолютной свободы, самоотдание нравственному долгу: «Сам я виноват – и наказан. (Аким вздохнул.) Люби кататься, люби и саночки возить. Лета мои старые, пора о душеньке своей подумать. Меня сам господь вразумил. Вишь я, старый дурак, с молодой женой хотел в свое удовольствие пожить… Нет, брат-старик, ты сперва помолись, да лбом оземь постучи, да потерпи, да попостись» [С., Т.4, с. 318] .

Любовь, лишенная духовных притяжений, привязанность к «житейскому»

переоценивается героем как неправедное чувство .

С позиции высшей нравственно-религиозной правды объясняется и беспокойство души Наума Иванова, неожиданный случай гибели постоялого двора, описанный в конце повести. Сомнение автора в постоянстве успешного дела расчетливого практика утверждается: «О нем ходят слухи, будто он занялся хлебной торговлей и разбогател сильно. Но надолго ли? Не такие столпы валились, и злому делу рано или поздно приходит злой конец»

[С., Т.4, с. 320]. Таким образом, понимание существования сверхличного закона, по Тургеневу, заложено в любом человеке. Особая, критическая (в данном случае – этическая) ситуация показывает способы приближения к тем таинственным сторонам жизни, которые связаны с ощущением высшей жизненной истины: в доброй натуре вера в трансцендентное «отрывает сердце от всего житейского», помогает переосмыслить роль собственного я; в отрицательном характере «таинственное» углубляет «самостийность», усиливает желания жизни .

Воссозданный тип преображающегося «праведника», становящегося странником-богомольцем, сочетается с концепцией авторской «личной правды»: природными задатками личности, доброй душой Акима, его любовью к своему делу, близостью старозаветным силам жизни, свободой нравственного выбора – душевно-духовной сферой в целом, несмотря на объективно существующие «отрицательные» черты, объясняется способность героя к познанию онтологического закона гармонии: «Он казался совершенно спокойным и счастливым, и много говорили о его набожности и смиренномудрии те люди, которым удавалось с ним беседовать» [С., Т.4, с. 319]. Для писателя, в мироощущении которого под гармонией «хаос шевелился», изображение такого положительного характера, наделенного «свободой» и «спокойствием», симптоматично: художественная антропология Тургенева (как у Толстого и Достоевского) оказалась не лишенной религиозно-философской грани .

Литература

1. Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений: в 30 т. Л.: Наука, 1972–1990. Т. 26 .

Двоеглазов Владимир Викторович 328 2. Курляндская Г.Б. Тургенев и Толстой. Курск, 1976 .

3. Курляндская Г.Б. И.С.Тургенев. Мировоззрение, метод, традиции .

Тула, 2001 .



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |
Похожие работы:

«Аннотация к рабочей программе дисциплины Б1.В.ДВ "Элективные дисциплины (модули) по физической культуре и спорту" Специальность 21.05.04 "Горное дело" Специализация №6 "Обогащение полезных ископаемых" Квалификация (степень) выпускника специалист Форма обучения очная Курс 1,2,3 семестр(ы) изучения 1-6 Количество...»

«2 ОГЛАВЛЕНИЕ Введение Глава 1. Религиозная реформация и проблема шотландского ведовства в раннее Новое время § 1. Истоки и особенности шотландского протестантизма § 2. Образ зла в шотландской религиозной культуре § 3. Охота на в...»

«Аннотация рабочих программ учебных дисциплин (модулей) специальности 42.02.01 Реклама Общеобразовательный цикл Дисциплина ОДб.01 "Иностранный язык"1. Цель дисциплины: развитие сформированной в основной школе иноязычной коммуникативной компетенции в совокупности таких ее составляющих как: речевая, языковая, социокульту...»

«X Всероссийская научно-практическая конференция молодых учёных "Диалог языков и культур: лингвистические и лингводидактические аспекты" . Тверь, 26 апреля 2018 г. А. В. Николаева Тверской государственный университет, 3 курс Научный руководитель: к.ф.н. М. Е. Федотова ЛИНГВОСТИЛИСТИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ СЛОГАНОВ В РЕКЛАМЕ НЕМЕЦКИХ БРЕНДОВ Рекламна...»

«Москва-2014 год I. Общие положения Настоящее положение разработано для дошкольного отделения ГБОУ Школа №656 им.А.С. Макаренко. Нормативные документы для организации летнего периода: Конвенция о правах ребёнка; Законом РФ "Об основных гарантиях прав ребёнка...»

«Издание зарегистрировано ISSN 2221-7797 Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций Подписной индекс 93629 Свидетельство ПИ № ФС 77-44475 от 31.03.2011 г. Издаётся с 15.06.2011 г. Издание включено в Перечень рецензируемых научных изданий Издание включено в...»

«2010 Станюкович М.В. "Сын бетельного ореха и листа бетеля":символика Areca Cathechu и Piper Betle в фольклоре и традиционной культуре ифугао и других народов Филиппин // Колосова В.Б., ред. Этноботаника. Acta Li...»

«Философия? Религии? Рец. на: Философия религии: альманах 2006–2007. выступили из этого тумана великим открывателем важнейшего начала мира и культуры. Но, зная все это, я не могу не видеть, что мы с Вами находимся под перекрещивающимися и со всех углов бороздящими воздух злобными и ненавидящими...»

«Новости мира привилегий Visa Новости Мира привилегий Visa Узнайте о новых предложениях от наших премиальных партнеров. Выпуск №17 Специальное предложение: Correa’s Correa’s — это сеть городских...»

«Машуш Али Аднан ЯЗЫКОВЫЕ НОВАЦИИ И РЕЧЕВЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ В РУССКОЙ СПОРТИВНОЙ ЛИНГВОКУЛЬТУРЕ XXI ВЕКА 10.02.01 – русский язык АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание учёной степени кандидата филологических наук Курск – 2013 Работа выполнена на кафедре русского языка Федерального государственного б...»

«Речкин Дмитрий Николаевич Формирование российской модели управления: социокультурные основания 22.00.08 – социология управления Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата социологически...»

«Вместе с тем, мы можем констатировать, что студенты, регулярно занимающиеся физической культурой и спортом и не прерывающие занятий в период экзаменов, благополучно сохраняют достаточный уровень зд...»

«Гісторыя метад даследавання і тэрміны "святочная ежа", "паўсядзённая ежа". У пачатку 1990-х гг. у айчыннай этналагічнай навуцы даследчыкі пачалі выкарыстоўваць новыя метады даследавання – структурны, дыфузіянісцкі. У другой палове...»

«ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ УДК 316.4; 314.7 © 2015 г. Д.Н. Стукалова УПРАВЛЕНИЕ КОНФЛИКТОГЕННЫМ ПОТЕНЦИАЛОМ МИГРАЦИОННЫХ ПОТОКОВ КАК ПРЕДМЕТ НАУЧНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ Стукалова Дарья Николаевна – аспирант Института социологии и регионоведения Южного федерального университета, г. Ростов-наД...»

«Известия высших учебных заведений. Поволжский регион УДК 128 Е. В. Фаленкова ФЕНОМЕН ДУХОВНОГО СТРАННИЧЕСТВА В ТВОРЧЕСТВЕ Л. Н. ТОЛСТОГО И КУЛЬТУРНОФИЛОСОФСКОМ КОНТЕКСТЕ XIX – НАЧАЛА XX в. Аннотация. В статье рассмат...»

«Управление идеологической работы, культуры и по делам молодёжи Бобруйского городского исполнительного комитета ГУК "Дворец искусств г.Бобруйска" В РАМКАХ ГОДА ГОСТЕПРИИМСТВА Санаторий имени Ленина ра...»

«ex Исполнительный Организация Объединенных Наций по вопросам образования, науки и совет культуры Сто семьдесят вторая сессия 172 EX/23 ПАРИЖ, 19 августа 2005 г. Оригинал: французский Пункт 59 предварительной повестки дня Итоги Международного года, посвященного борьбе с рабством и его отмене, и прое...»

«Подгорбунеких Н.А. КУЛЬТ РОДА КАК МИФОЛОГИЧЕСКАЯ ОСНОВА ТЕЛЕСНЫХ НАКАЗАНИЙ Модель мира (система мировоззрения) русского крестьянина прошлого иска представляла собой единую универсальную...»

«Jazyk a kultra slo 9/2012 Niekoko poznmok k osobitostiam „sovietskeho jazyka“ a jeho nslednej „aktualizcie“ ubomr Guzi, Filozofick fakulta PU, lguzi@unipo.sk Kov slov: rusk jazyk, sovietizmy, lingvokulturolgia, Rusko v XX. storo, rusk lexika, pojmy a i...»

«Тимуршин М. Р. Нравственный аспект в русских и арабских СОВРЕМЕННЫЙ паремиях через призму понятий "добро" и "зло" [Электронный ресурс] / М. Р. Тимуршин // Современный МУСУЛЬМАНСКИЙ МИР мусульманский мир: электрон. журнал. – 2018. – № 3. – 1 МЕЖДУНАРОДНЫЙ НАУЧНЫЙ...»

«МИНИСТЕРСТВО КУЛЬТУРЫ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ИНСТИТУТ КУЛЬТУРЫ" РАБОЧАЯ ПРОГРАММА ПО ДИСЦИПЛИНЕ Академический Рисунок Направление подготовки: "Дизайн" Квалификация Магистр Форма об...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ КАЗАНСКИЙ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ОБЩЕУНИВЕРСИТЕТСКАЯ КАФЕДРА ФИЗИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ И СПОРТА ЛЕКЦИОННЫЙ КУРС ПО ДИСЦИПЛИНЕ "ФИЗИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА" ДЛЯ СТУДЕНТОВ ОБЩЕГО КУРСА ВСЕХ СПЕЦИАЛЬНОСТЕЙ И НАПРАВЛЕНИЙ ПОДГОТОВКИ УЧЕБНОЕ ПОСОБИЕ КАЗАНЬ 2014 УДК 796.0 (075.8)...»








 
2018 www.new.pdfm.ru - «Бесплатная электронная библиотека - собрание документов»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.