WWW.NEW.PDFM.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Собрание документов
 


Pages:     | 1 | 2 ||

«ЛИТЕРАТУ РНАЯ ЖИЗНЬ СИБИРИ 2 0 — 3 0- х Г О Д О В : «БАРКА ПОЭТОВ», ИЛХО, «КРАСНЫЕ ЗОРИ», «БУДУЩАЯ СИБИРЬ», ПЕРВАЯ КРАЕВАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ ПИСАТЕЛЕЙ ЛИТЕРАТУРНЫЕ П О Р Т Р Е Т Ы: ...»

-- [ Страница 3 ] --

Сочно, порой, может быть, излишне натуралистично выписаны художником бытовые сцены и диалоги. Они искрятся юмором, меткими народными словечками и рече­ ниями, пословицами и поговорками: «Ах ты, птица ты мымра, волосяные крылья! Черт ты, Вихлястый!», «А на охоте и святые пивали». «Не поймамши птицы, щиплют перо», «Рабочий конь солому ест, а овес плясунам» и Т. д .

Особенно удается писателю передать настроение тол­ пы. Здесь нет почти никаких портретных красоК, людей и их лиц не видно. Слышны только задиристые реплики .

Они-то и создают целостную картину и настроение. С та­ ким своеобразным групповым портретом, точнее речевой характеристикой коллектива, мы встречаемся уже в са­ мом начале романа при первом же столкновении Медве­ дева с Сунцовым. А вот другая сценка. Собрание рабо­ чих. Василий подходит к столу и с минуту молча всмат­ ривается в лица приискателей.

«Толпа от нетерпения ширяла друг друга под бока:

— Вишь, думат, как лучше опутать народ .

— Нет, должно, забыл, с чего начинать .

— Котелок заклинило. Изговорился весь чисто, ви­ дать...»

На таких же репликах построен и эпизод с клубным спектаклем. Пьеса захватила зрителей. Переживания их непосредственны, и они сразу же выливаются в гул одоб­ рения или возмущения всем происходящим на сце­ не .

«— Ого! Эта ему не та, золотозубая шлюха.. .

— Мотри, как пыряет она этого золотопогонника.. .

И когда Валентина ударила офицера по щеке, зал одобрительно ухнул .

— Вот это так!

— Дай и той, чтобы не обидно было!

— Не подарок им — рабочая девка!»

Словесная ткань «Борели» отличается живописностью, хорошим подбором красок. Вместе с тем нельзя не от­ метить. чрезмерной перегруженности повествования вульгаризмами, грубыми словечками и оборотами .

Впрочем, натуралистичность языка «Борели» — явление историческое. Это своеобразная болезнь роста, те роди­ мые пятна времени, которыми отмечены многие произ­ ведения тех лет. Ведь, как известно, и Федор Гладков, и Александр Фадеев, да и другие наши писатели позднее тщательно очищали свои первые книги от натуралисти­ ческих излишеств .

Вне учета конкретно-исторической обстановки и времени трудно уяснить себе эту особенность книги Петрова .

«В этой вещи, — признавался писатель, — я не избежал натурализма. Главный герой романа Василий Медведев настолько был «натурален», что позднее...'пришлось на­ делять его новыми, более мягкими чертами, устраняя прежние грубо-натуралистические»13. По словам автора, увлечение натурализмом объяснялось оторванностью от хорошей литературной среды и, если угодно, данью вре­ мени и господствовавшим вкусам. «На читке «Борели», вспоминает он, — среди любителей литературы один из студентов техникума заметил, что язык моих героев и вообще язык всей вещи — слащавый, для нежных жен­ щин»14 .

Особенным нападкам подвергся роман со стороны литературной группы «Настоящее» .

Сохранился любопытный рассказ П. Петрова о стычке с «настоященцами» на одном из публичных чте­ ний романа в Новосибирске. «Пришлось читать, вспоминал он, — перед аудиторией солидной и довольно многочисленной. В первых рядах восседали «настоященцы». Они и учинили ожесточенный обстрел. Били смер­ тельным боем... Какой-то молодой человек злопыха­ тельски кричал: «К черту стародедовские романы, поП е тр о в П. Б е гл ы е за м етк и. — Б у д у щ а я С ибирь, 1933, № 5, с. 54 .

14 Т ам ж е .

вести, стихи!» Утром в редакции «Сибирских огней»





Итин ободрил меня: «Если «настоященцы» ругались значит, вещь неплохая, будем продолжать печатать»15 .

У'разу же по выходе из печати талантливая книга п. Петрова вызвала живейший интерес читателей. О ней заговорили в журналах, на читательских конференциях ак, в 1929 году писатель сообщал из Красноярска од­ ному из своих корреспондентов, известному энтузиасту и пропагандисту советской литературы среди сибирского крестьянства А. М. Топорову: «Недавно здесь разбира­ ли мои роман «Борель»... Интерес публики большой»16. Да э ‘° 11 удивительно. Оказалось, что новая послерево­ люционная действительность не такая уж будничная и обыденная. В ней была своя героика.' Повседневная жизнь в изображении писателя предстала насыщен­ ной глубоким драматизмом, острейшими социальными конфликтами, поднимающимися до высокого нравствен­ ного накала .

Говоря об излишней натуралистичности произведения етрова, следует иметь в виду и еще одно принципиаль­ ное обстоятельство. Писатель был убежденным защитни­ ком языковой специфики и языкового богатства литера­ туры. Подкрепляя свои доводы ссылками на Льва Тол­ стого и Михаила Шолохова, он заявлял: «Мы особен­ ность, специфичность языка отбросить никак не можем в противном случае получится сухо, не узнать Сибири».’ далее: «Мы должны как-то в наших произведениях по­ казать разговорную речь сибиряков, иначе как же мы отличим сибиряка, да еще старожила, от вологодского или вятского жителя»17 .

Именно отсюда идет у Петрова уснащение речи пер­ сонажей, а отчасти и авторского текста типично сибир­ ским говорком:

Д а ты какУ язву молчишь-то. Оканунился ли, чо

То же самое можно наблюдать и в авторской речи:

«Настя... много брякала языком» и т. д .

Впрочем, справедливость требует заметить что в по­ следующих произведениях писатель настойчиво преодо­ левал языковый натурализм, и такой его роман, как «ПоТ ам ж е .

17Т опоров А. К р е ст ья н е о п и сател ях. Н овосиби рск, 1963 с 248 Б у д у щ а я С ибирь, 1933, № 5, с. 56. ’' ловодье», был уже почти свободен от языковой засорен­ ности .

Отличительные особенности художественного метода Петрова, ярко проявившиеся еще в первом романе, — тесная связь с реальными историческими и биографи­ ческими фактами, глубокое проникновение в изображае­ мую действительность, обилие бытовых мелочей и кра­ сочных деталей, верно схваченных цепкой памятью ху­ дожника. В создании характеров, определенных сюжет­ ных ситуаций он шел прежде всего от жизни, лично ви­ денного и пережитого. Поэтому в большинстве произве­ дений Петрова прослеживается реальная жизненная ос­ нова, легко угадываются прототипы героев и событий .

По существу, вся жизнь писателя — своеобразный ком­ ментарий к его книгам. Интересна в этом отношении творческая история многих книг писателя, в том числе и «Борели». «В 24 году,—рассказывает он, — я был ко­ мандирован на Южно-Енисейские прииски организовать кооператив. Совершенно новая таежная обстановка за­ интересовала. Я попробовал написать рассказ, вышла маленькая повесть... Повестушка была слаба, страдала натурализмом, в ней было ярче показано отрицательное .

Через год (в 27 г.), из отлежавшейся бракованной повести получился роман «Борель»18. Роман был навеян «знакомством с обстановкой, которую пришлось наблю­ дать». Его как художника захватили героические уси­ лия рабочих, восстанавливающих прииск .

Выросшее на не остывшем еще материале действи­ тельности произведение П. Петрова в полнокровных че­ ловеческих характерах, реалистических подробностях быта, исторически-конкретной обстановке, во всем том, что принято называть типическими обстоятельствами, доносит до нас живое, горячее дыхание эпохи .

Романом «Борель» было положено начало художест­ венному освоению современности в творчестве Петрова .

За «Борелыо» последовали в первой половине 30-годов еще два значительных произведения писателя — романы «Шайтан-поле» и «Золото». Оба они были посвящены теме социалистического преобразования Сибири. При­ стальное внимание его привлекает главный герой эпохи — коммунист, вожак и организатор масс. В «Борели» это

18 П етр о в П. Б егл ы е зам етк и, с. 54 .

волевой и напористый Василий Медведев, в «Шайтанполе» — Петр Пастиков, строящий в таежной глухомани звероводческий совхоз, мечтающий поставить на служ­ бу советскому человеку несметные таежные богатства .

В романе «Золото» таким героем выступает Гурьян Нарыков, человек с богатым житейским опытом, сложным эмоционально ярким внутренним миром .

«Шайтан-поле», опубликованное впервые в 1933 году, было вторым после «Борели» крупным произведением писателя, посвященным жгучим проблемам современно­ сти. В романе нарисована правдивая картина преображе­ ния глухих таежных окраин в годы первых пятилеток .

Автор считал «Шайтан-поле» своей лучшей и любимой книгой, работа над которой потребовала от него немало труда и времени. «Над этой вещью, — признавался он, — я работал упорнее, чем над другими и, на мой взгляд, это наиболее значительная вещь из всего написанного, вер­ нее, напечатанного мною. В процессе работы многое пришлось изучить, переделывать, мнотое переоценить .

Д ля этого потребовался год упорнейшей работы» 19 .

Роман Петрова пронизан пафосом преобразования дей­ ствительности. На нем лежит яркий отблеск времени с его энтузиазмом и безграничной верой в творческие, со­ зидательные силы нового человека, призванного изме­ нить, перестроить мир и отношения людей друг к другу .

И зображая в новом произведении строительство зве­ роводческого комбината в непроходимых таежных деб­ рях, писатель страстно утверждал романтику социалис­ тического созидания, романтику освоения необъятных богатств, хранящихся на широких просторах родины .

«Мы должны, — говорит герой его романа Петр Пасти­ ков, расчесать космы тайге, и по гладкой дороге погнать Советскому государству мясо, пушнину и дорогие рога» .

Перед Петром Ластиковым, человеком горячей меч­ ты и не менее горячего сердца, в воображении встают величественные картины преображенной волей челове­ ка забытой таежной окраины. «Ему представлялись, — пишет автор, — желтые сосновые постройки и ревущие стада зверья в благодатной, вдовствующей долине толь­ 19 Там ж е, с. 55 .

ко охотникам известного Шайтан-поля... Ластиков за­ крывал глаза и видел новый город, покоящийся в запа­ хах кедровой смолы, громыхающий моторами тракто­ ров и гудками фабричных труб. И все это тонуло в не­ омраченной зелени первобытных лесов» .

По атмосфере, царящей в романе, «Шайтан-поле»

сродни многим произведениям советской литературы на­ чала 30-х годов. Грандиозный размах первых пятилеток, достойно запечатленный в десятках книг советской ли­ тературы, по-своему, преломился и в творчестве писателей-сибиряков, в том числе-и в романах П. Петрова .

Именно отсюда берет свое начало романтическая окра­ шенность и приподнятость повествования в его новом произведении. Вот как писатель объяснял эту особен­ ность своего романа, отвечая тем, кто упрекал его за увлечение романтизмом. «Пусть строительство зверосовхозного комбината — авторский вымысел, но основные образы были взяты. из подлинной жизни. А разве мы изгоняем теперь романтизм и фантастику? Д а разве это фантастика, когда на территории Западной и Восточной Сибири существуют и развиваются прекрасные зверо­ совхозы, когда мы имеем в дебрях наших окраин бога­ тые озера, которые еще не носили на поверхности лодку и человека» 20 .

В этой романтической целеустремленности — одно из несомненных достоинств «Шайтан-поля». Пафос ро­ м ан а— в утверждении красоты труда советского чело­ века, пробивающего дороги сквозь непроходимые дебри к несметным сокровищам, скрытым в таежной глухома­ ни. В этом отношении книга Петрова и поныне звучит весьма современно, хотя с высокой авторской самооцен­ кой произведения вряд ли может согласиться современ­ ный читатель. Слишком уж легко удается Петру Пастикову преодолевать все и всякие препятствия на своем пути. Роман завершается картиной всеобщего умиротво­ рения и благополучия, процветания. На таком финале, венчающем развитие сюжетного действия, явно сказа­ лись наметившиеся уже в те годы тенденции облегчен­ ного изображения действительности, те самые тенден­ ции, которые позднее получат наименование теории бес­ конфликтности. Разумеется, реальные жизненные про­ 20 Там же .

цессы протекали острее, сложнее и не всегда увенчива­ лись благополучным исходом. Розовые краски тут были явно излишни. Автору изменило чувство меры и такта .

И тем не менее фальшивые ноты, звучащие в финале произведения, не могут.заслонить от нас сильных сто­ рон романа. Со страниц «Шайтан-поля» перед читате­ лем возникают картины таежных просторов, горных стремительных речек, зеркальных озер. Здесь пенится и клокочет неуемная река Сыгырда — бунтующая таеж ­ ная красавцца, на десятки километров раскинуло свои священные воды девственное и привольное озеро Ширан, что значит по-русски «окно бога», пролегла стисну­ тая со всех сторон лесами и горными массивами благо­ датная и щедрая на дары долина Шайтан-поле .

Роман интересен и другим — развернутыми сценами жизни маленького таежного племени камасинцев, пос­ тепенно приобщающегося к социалистическому строи­ тельству. Суеверие, шаманство, безграничная власть старейшины рода, грязь и нищета — все это начинает сгорать на очистительном огне ворвавшейся в тайгу но­ вой жизни. Так же, как и писатели его поколения (Ар­ сеньев в книге «Дерсу Узала», И. Гольдберг в рассказе «Как Юхарца пошел по новым тропам», А. Коптелов в «Великом кочевье», А. Фадеев в «Последнем из удэге»), Петров правдиво рассказал о том, как неузнаваемо меня ются судьбы крошечного, обреченного на вымирание на­ рода в условиях социализма .

«Шайтан-поле», как и «Борель», отличает стреми­ тельность развития действия. Читателя невольно захва­ тывает увлекательность и занимательность рассказа .

Интриги старого Алжибая, главы рода камасинцев, ша­ манские камланья, преследование бандитов, охота на таежных красавцев маралов, горестные злоключения Веры, дочери купца Глазова, ставшего бандитом, драма­ тические эпизоды строительства совхоза, живописность и выразительность массовых сцен — все это оставляет глубокое впечатление. Стоит в данном случае сослаться хотя бы на прекрасно написанную сцену насильствен­ ной ночной свадьбы Веры с сыном Алжибая Тимолаем, свадьбы, происходящей у горящего костра в окружении десятка обросших, косматых и оборванных таежных бандитов, под зловещий хохот филина. Хороши в рома­ не образы Алжибая, шаманки Фанасей, Самохи Кутенина. Портит местами книгу Петрова небрежность языка, претенциозная «красивость» стиля авторской речи. И все же, повторяем, эти и иные недостатки не могут зас­ лонить главного в «Шайтан-поле» — пафоса социалисти­ ческого созидания, правдивой картины преобразования глухих окраин трудом и волей советского человека .

Подлинным творческим взлетом художника явился роман «Золото», одно из лучших произведений Петрова, впервые опубликованное в 193^ году. Роман был сочув­ ственно встречен читателем, критикой и литературной общественностью .

Особенно примечательна оценка романа, данная боль­ шим и оригинальным русским писателем В. Я. Шиш­ ковым. Автор «Угрюм-реки» почувствовал стихийную силу таланта Петрова, сочность и яркость языка, уме­ ние создавать пластически емкие, скульптурные образы, добиваться непринужденности и живости развития со­ бытий.

В одном, из своих писем к Петрову он писал:

«...Книгу «Золото» отыскал и прочел с большим интере­ сом. Я удивляюсь, как эта книга, ценная по содержанию, идеологической установке и искусству, до сих пор не ста­ ла в ряду хороших книг, весьма нужных широкому чита­ телю. По этой книге Ваш литературый облик для меня ясен: Вы очень одаренный человек и с большим дарова­ нием писателя .

В этой книге «Золото» поразительное знание матери­ ала, умение компоновать события, ставить их в инте­ ресной, увлекающей читателя последовательности. И прекрасный диалог, которому остается только позавидо­ вать, а за Вас порадоваться .

В разговорном языке большая типизация: каждый персонаж имеет свой собственный голос, говорит на свой манер. В чистопробном искусстве — это одно из непре­ менных условий. У Вас есть и словесный и скульптур­ ный жест, есть образность, словом, все, что делает ро­ ман живописным и талантливым» 21 .

Идейно-тематически «Золото» перекликается с пер­ вым романом писателя «Борель», являясь прямым про­ должением тех идей и тенденций, которые так явствен­ но, с такой свежестью и непосредственностью прозву­

21 См.: П и сьм а В. Ш и ш кова к П. П етр о в у. — Сиб. огни, 1960,№ 4, с. 190 .

чали уже в этом раннем его произведении. Если «Борель» запечатлела в живых человеческих характерах, начальный этап созидательного труда советских людей, то «Золото» повествует о следующей, новой историчес­ кой ступени, вводя нас в накаленную атмосферу социа­ листического строительства на далеких сибирских при­ исках в период первой пятилетки .

Со ^ страниц романа встает жизнь далеких окраин бывшей России, оживает время, когда лихорадочная ж аж да личного обогащения гнала отдельных смелых и предприимчивых людей в поисках счастья в глухие та­ ежные дебри, заставляя переживать десятки опаснейших приключений, чтобы потом неделю-другую безудержно* кутить, носить бархатные портянки или оказаться обоб­ ранным в первом же трактире, а иногда и погибнуть, там .

Но основное в произведении — не в этих картинах бездомной приискательской жизни былых старателей и «фартовых» людей. Главного героя романа Гурьяна Нарыкова, неопытного и простодушного деревенского пар­ ня, лишь мимоходом коснулось это леденящее дыхание старой приискательской романтики, живым и нагляд­ ным воплощением которой в романе является образ бы­ валого таежного волка Митрофана. Эта жестокая ро­ мантика одиночек-старателей безвозвратно канула а прошлое. На смену ей шла новая жизнь, властная и не­ умолимая. Перед ней вынужден был смириться в кон­ це концов бездомный перекати-поле Митрофан, этот последний из могикан и вдохновенный любитель стара­ тельского «фарта» .

Роман охватывает события самого начала 30-х годов .

Действие в нем развертывается с присущим творческой манере писателя стремительно нарастающим драматиз­ мом. В основе повествования все время — острые кон­ фликты^ и противоречия. Здесь так же, как и в «Борели», действуют полярные силы. Десятжи страниц в про­ изведении посвящены представителям старой техничес­ кой интеллигенции. Среда эта довольно пестрая и поли­ тически не однородная. Здесь и прямые вредители, вроде главного инженера Клыкова, американца Гирлана и хи­ мика Перебоева, и внутренне честные, но безвольныелюди типа Антропова .

Этим «спецам» в романе противостоит коллектив рабочих во главе с новым директором и инженером Вандаловской .

Острота конфликта усиливается еще и жи­ вучими традициями старого приискательства, которым заражена часть отсталых рабочих, чьи настроения по­ догреваются группой бандитов, предводительствуемых отчаянным Сашкой Алданцем. Недельные пьяные загу­ лы, карты и поножовщина, расхищение золота, созна­ тельное вредительство и саботаж царят на прииске, уси­ ливая общую картину анархии и неразберихи. Эпизоды, изображающие похождения приятелей Сашки Алданца, жизнь и быт рабочих, семейные неурядицы инженера Антропова, принадлежат к числу лучших в романе. _ Хороши и мас'совые сцены: комсомольские и партий­ ные собрания шахтеров, строительство подвесной доро­ ги и т. д. Впечатляют страницы, посвященные социалис­ тическому соревнованию .

Заметно строже и точнее становится почерк писате­ л я; рисуемые им образы выглядят ярче и многогранней по сравнению с гёроями «Борели». Почти каждый пер сонаж «Золота» — живая индивидуальность. Едва ли не V всех героев произведения — а они довольно многочис­ ленны — своя судьба, свои порывы, свои и заблуждения 21, наконец, самое главное — свой собственный характер, проявляющийся естественно и непринужденно .

Читатель запомнит и сварливую, располневшую ме­ щанку Варвару с неизменной кухонной тряпкой в руках, и хищного зверька Наденьку Антропову с ее мечтой о «красивой» заграничной жизни, инженера Гирлана,

•чванливого и самодовольного американца, глубоко пре­ зирающего русских и все русское. Д а и эпизодические фигуры разбойного Арлахи и его пьяной подруги, фигу­ ры, появляющиеся только в начале романа, чтобы потом

•бесследно исчезнуть, надолго остаются в памяти .

Вместе с тем образы матерых хищников и бандитов, несмотря на всю их художественную завершенность, да­ ны в романе статично, без внутреннего движения. Сов­ сем иначе поступает автор, изображая тех героев, чьи души находятся в процессе решительной перестройки .

Становление их характеров прослеживается в развитии .

Н а глазах читателя меняются и растут эти люди бес­ призорник Костя, плотник Морозов, да и другие персо­ нажи. Целомудренной свежестью и поэзией насыщены страницы, посвященные любви комсомолки Кати СамоГлубокая и быВШего беспризорника Кости Мочалова .

1 лубокая и юношески чистая любовь, поддержка кол­ лектива преображают этого парня; вчерашний человек улицы вырастает до руководителя большого коллектива богатырь н что-то жаловался, 6 о г а т 2 Г наа„ Г Ьба “ ПЛО™ИКажалел что Всютеперь доб­ “я С нет жизнь™ от рого барина, у которого ему бы привольно жилось и ра­ боталось. Но стоило тому же Морозову оказаться в на­ стоящем к о л л е к т и в е -и этот чудаковатый великан ста­ новится другим человеком. По-детски переживает он ра­ дость оттого, что понадобились людям его мастеоство и талант плотника. Морозов мечтает теперь у Г Л Т с т у плепии в партию. Так радость коллективного труда и созидания переделывает людей. И заслуга художника в том, что он сумел правдиво запечатлеть этот' сложный роцесс роста новых человеческих отношений. Хочется жимя ЧТ° ВС6 ЭТ° сделано в романе без на­ жима, не навязчиво, а раскрыто в живом борении стра­ стей, показано средствами подлинного искусства Рависть ж Г Г ’ беск°рыстие и коварство, любовь и нена­ висть живут на страницах книги .

В центре этого многопланового произведения автор поставил фигуру коммуниста Гурьяна, прошедшего путь б^Гш огоР, Г ° ТНОГО ДеРевенского " аРня до директора ГкТ% И - — я предп риятия-круп ного золотого г п п и, З а п л е ч а м и Гурьяна фронты гражданской вой­ НИ ны, годы работы простым забойщиком-шахтером .

кой ’ п добР°™ой психологической мотивировпинг Петров образ своего главного героя Ве­ ришь в его поведение. Он, несомненно, душевно богаче и разностороннее своего предшественника Василия Медве­ дева В самом начале романа перед нами наивный и беспо мощный юнец, впервые столкнувшийся с суровой и стоашнои действительностью - тайгой, старателями банди?ловртбП Х Т° НОМ Позднее это Уже совершенно другой че­ Р ' ловек. Кипучая деятельность по укреплению рудника алант и воля организатора сочетаются в нем с пережиж еш питг°ТЦа И МУЖ3’ неожиданно полюбившего другую енщину, светлую мечту своей далекой юности Все это^ углубляет образ Гурьяна. Ему уже чужды Щ Г Т о ^ У наскоков. Тактика пРие“ неизмепимо Х ны„ и военных РУбОВаТОСТЬч ? аСИЛИЯ- его ы штурмовгибче и разнообразнее. Гурьян действует в иной обста­ новке и иных условиях. Выросли люди, и вырос он сам .

Характерно, что положительный герой у Петрова при всей своей внутренней собранности и цельности не пере­ стает оставаться человеком с присущими людям слабо­ стями, достоинствами и недостатками. В этом отношении Гурьян далек от какой бы то ни было схемы. Художник подсмотрел своих героев в самой действительности и без прикрас правдиво и честно рассказал о них и больших делах, творимых ими. И, конечно же, в этом несомненная заслуга писателя, сумевшего переплавить материал ж и­ вой жизни в емкие художественные обобщения .

Богат и выразителен язык романа, его словесная инст­ рументовка. Правда, здесь не обошлось и без издержек .

Автор, изображая в ряде сцен бывших беспризорников и уголовников, вроде Сашки Алданца и его окружения, увлекся живописностью этих типов и перегрузил повест­ вование блатной «музыкой», словечками и выражениями,, почерпнутыми из воровского жаргона. Иногда игра сло­ вом, комизм ситуаций настолько увлекают писателя, что ему начинает изменять чувство меры и художественного такта. Более того, в этих ситуациях он и не всегда ори­ гинален. Так, повествование незадачливого Хлопушина о приобретении им коровы варьирует известный шоло­ ховский рассказ о том, как дед Щ укарь покупал лошадь, Роман «Золото» — плод большого и кропотливого труда, тщательного изучения материалов и источников .

О том, насколько был сложен процесс работы, сохрани­ лось свидетельство самого писателя. В одном из выступ­ лений он рассказывал: «Я сейчас начал работу над по­ вестью о золоте. Я беседовал с рабочими, беседовал с теми рабочими, которые проработали в шахтах по 35 лет и больше, и вместе с тем просмотрел много материала, и все-таки у меня нет нужного впечатления, потому что невижу, как это все включается в производство»22 .

Насыщенность глубоким содержанием, выхваченные из самой жизни, яркие приметы времени, правдивые и выпуклые человеческие характеры, динамика сюжета, развивающегося просто и увлекательно, пафос утвер­ ждения новой жизни, обаятельность и многогранность об­ лика нового положительного героя, героя-коммуниста, органически связанного с народом и вышедшего из недр

22 П етр о в П. Б е гл ы е за м етк и, с. 56 .

•его, — все это делает талантливое произведение Петрова заметным и примечательным явлением советской литера­ туры первой половины 30-х годов .

Значительное место в творчестве П. Петрова зани­ мает тема гражданской войны и партизанского движе­ ния. Ей посвящены роман «Половодье», повести «Кровь на мостовых», «Памятная скала», «Саяны шумят», «Кру­ тые перевалы». Все эти произведения во многом авто­ биографичны. Они изображают в большинстве случаев события, участником или свидетелем которых в свое время пришлось быть писателю. В частности, источни­ ком повести «Крутые перевалы» послужили события из истории. Степно-Баджейской партизанской республики .

Повесть открывается изображением боя под Нарвой, на берегу широкой и стремительной горной реки Маны, сж а­ той с обеих сторон отвесными скалами и непроходимой тайгой. Как видно уже из первых эпизодов повести, пар­ тизанам приходилось сражаться не только с белогвар­ дейцами, но и с иностранными интервентами всех ма­ стей .

Хорошо показана в произведении Петрова повседнев­ ная жизнь партизанской республики — лихорадочная ра­ бота оружейных мастерских, создание своей газеты, эпизоды отчаянных и лихих разведок во вражеском стане .

Надолго запоминается отважный поступок командира партизан Николая Потылицына, проникшего в самое логово врага, волнуют и приключения героини повести, отправляющейся с гру ппой смельчаков в Красноярск для установления связи с местной подпольной организацией и попадающей в колчаковский застенок. В этом эпизоде, как, впрочем, и в целом ряде других, автором запечат­ лены подлинные события. В исторической и мемуарной литературе есть сведения о том, как руководство Степно­ го Баджея направило в Красноярск за боеприпасами и для установления связей активную деятельницу парти­ занского движения Малышеву. Т. Рагозин, например, рас­ сказывает: «Мальшева была послана из Баджея за пи­ стонами в Красноярск, но была арестована как шпион23 .

Заслуживают особого внимания страницы повести, посвященные боевой дружбе партизан с интернациона­ 23 Р а г о зи н Т. П а р т и за н ы С тепн ого Б адж ея. (З а п и с к и участ­ н и к а ). М., 1926, с. 8 8 .

листами — мадьярами, отважно сражавшимися на сто­ роне защитников пролетарской революции. Как извест­ но, мадьяры вписали славную страницу в историю борь­ бы трудящихся Сибири с белогвардейщиной и контр­ революцией в годы гражданской войны .

Произведения П. Петрова на историко-революцион­ ную тему являются как бы звеньями одной цепи. Они последовательно воссоздают важные этапы героической истории. Так, «Кровь на мостовых» и многие страницы романа «Половодье» изображают декабрьские бои 1917 года в Иркутске, легендарную по своей отваге девяти­ дневную оборону Белого дома, активным участником ко­ торой был писатель. Впоследствии его наградили имен­ ными часами за участие в этих событиях. На часах вы­ гравирована надпись: «Бывшему красногвардейцу Петру Поликарповичу Петрову в день 15-й годовщины декабрь­ ских событий— 1917— 1932 гг.»

Прямым продолжением повести «Крутые перевалы» в событийно-хронологическом плане можно рассматривать его детскую повесть «Саяны шумят», впервые опублико­ ванную на страницах журнала «Сибирские огни» в 1932 году. Она была написана по просьбе Восточно-Сибирско­ го краевого издательства. Позднее автор рассказывал .

«Взялся я за нее нехотя и, наверное, сделал бы очень плохо, если бы материал не находился в авторском ре­ зерве.’ Я взял примерно историю манско-перовских пар­ тизан. Путь был пройден, нужно было ввести ребят, и я это сделал. Вещь получилась, кажется, неплохая»24 .

И действительно, сюжетная канва повести была пред­ определена заранее. В основу ее легли события, связан­ ные с зарождением партизанского движения в селе Пе­ ровском и Степном Баджее и последующим Саянским походом шеститысячной армии Кравченко и Щетинкина в Урянхайский край летом 1919 года. В повести изоб­ ражен тяжелый путь через тайгу, сцены сражений, спасе­ ния от лесного пожара, выход на территорию Тувы, оже­ сточенные бои за Белоцарск. На фоне этих больших, не­ редко драматических событий показана судьба двух подростков — крестьянских мальчиков Васьки и Алешкщ втянутых в самый водоворот происходящего .

Повесть привлекла внимание А. М. Горького. В пись­ 24 П етров П. Беглы е заметки, с. 54 .

ме к автору от 2 марта 1933 года из Сорренто он пи­ сал: «Книгу не получил, да мне ее и не надо, ибо она прочитана мною и послана в ГИЗ, Томскому, с предло­ жением издать ее в ГИХЛе или же в «Молодой гвардии» .

Книжка интересная, живая и, думаю, очень полезная для юношества, не понюхавшего пороху»25 .

Героическое революционное прошлое и современность — таковы две основных ипостаси в творческом обли­ ке П. Петрова. В каждом из этих направлений своего творчества писатель оставил произведения, правдиво от­ разившие существенные черты своего времени и эпохи .

Последние годы своей жизни П. П. Петров жил и ра­ ботал в Иркутске. Одна за другой появлялись его новые книги; повести, рассказы, романы. Художественное д а­ рование писателя, набирая высоту, мужало и крепло с годами .

Плодотворно работая сам, он находил время и силы для постоянной помощи начинающим литераторам, про­ заикам и поэтам. Многим в своем творческом развитии обязаны ему такие крупные писатели Сибири, как К. Се­ дых, Н. Устинович, Игн. Рождественский .

В 1941 году смерть оборвала эту яркую, полную на­ пряженного труда и творчества жизнь .

Рождением и всей своей деятельностью П. Петров был кровно связан с Сибирью, с борьбой сибирских трудя­ щихся за власть Советов, за строительство новой жизни .

Он беззаветно, до самозабвения любил суровый сибир­ ский край. Писатель так же, как и его герои, мечтал о преображенной, цветущей Сибири, Сибири высокоразви­ той культуры, изобилия и богатства .

Его творчество представляет интересную страницу в истории становления советской литературы Сибири. В аж ­ ную роль сыграла общественная и политическая деятель­ ность П. П. Петрова в истории революционного и пар­ тизанского движения в Сибири. Писатель имел полное право заявить в одном из своих писем: «Я всю жизнь от­ дал для народа и лучшей кровью сердца засвидетельст­ вовал это». Будучи человеком ярко выраженного обще­ ственного темперамента, активной жизненной позиции, он достойно представлял в жизни и литературе свое по­ коление героев и защитников Великого Октября .

–  –  –

РЫЦАРЬ ПОЭЗИИ

Александра Ивановича Балина при жизни друзьяг любили сравнивать с Дон-Кихотом. В этом прозвище сказывалось и снисходительное отношение к «слабо­ стям» поэта и одновременно какое-то невольное восхи­ щение перед ним, перед его личностью. Всех близко знав­ ших его поражало в нем внешнее разительное сходство с рыцарем из Ламанчи да, пожалуй, и внутреннее — тот особый душевный настрой, который органически был свойствен ему. Кристальная честность, благородство, одержимость поэзией и искусством при полнейшем ж и­ тейском бескорыстии отличали этого на редкость обая­ тельного человека. Высокий, худощавый, с шапкой свет­ лых, спадающих на плечи волос, с бледным одухотво­ ренным лицом, окаймленным небольшой бородкой, на котором выделялись красивый, с горбинкой, нос и голу­ бые светящиеся добротой и доверием глаза. Милый и скромный до застенчивости — таким запечатлелся образ поэта в сознании его современников .

О Валине почти не писали при жизни, мало говорили о нем и после смерти. Стихи его никогда не вызывали бурных споров и дискуссий, хотя по своей поэтической культуре, интеллектуальному богатству и философской насыщенности они представляли собой примечательное явление времени, своей эпохи. Житейская и писатель­ ская биография Александра Ивановича Балина выгляде­ ла весьма скромной. В ней не было ни ошеломляющих событий, ни головокружительных успехов, ни взлетов и падений. Огонь его жизни и творчества горел ровным* спокойным пламенем, излучая тепло свое на всех, кто приближался к нему .

Он родился 28 февраля 1890 года в Томске в семье служащего, а потом учился на юридическом факультете Казанского университета. Восемнадцатилетним юношей _ в 1908 году Балин опубликовал свои первые стихи. Они появились во владивостокской газете «Далекая окра­ ина». Пройдет еще несколько лет, и стихотворения на­ чинающего поэта-земляка станет охотно печатать такая влиятельная в то время в Сибири газета, как томская. «Сибирская жизнь». На ее гостеприимных страницах они увидят свет наряду с очерками и рассказами Вячесла­ ва Шишкова, статьями Потанина, стихами Георгия Вяткина, Петра Драверта, Ивана Тачалова .

В бурные и тревожные годы революции и граждан­ ской войны поэт жил и работал в Барнауле. Он печатал­ ся в газете «Алтайский луч» и в литературно-художест­ венном журнале «Сибирский рассвет», который издавал­ ся барнаульскими литераторами в самую свирепую пору колчаковской реакции — в 1919 году.

Вот одно из его стихотворений той поры:

К т о с к а ж е т мне, бы ть м о ж ет, я в аду .

В о т тьм а к р о м еш н а я р а зв е р зл а с ь предо мною.. .

Н о к ц ели и зб ран н ой я ощ упью иду, К а к т е слепцы д орогою зем ною, Ч т о п р о б и р аю тся одни, без во д ы р я, Н а п р а в и в тр о ст ь во тьм у п еред собою, О д ним ж ел а н и е м настойчивы м го р я — К п р и в а л у д о б р ести вечернею п о р о ю 1 .

На общем фоне довольно-таки бесцветной лирики «Сибирского рассвета», на фоне жеманных, «изысканно»

салонных стихов Юрия Ревердатто, без которых не об­ ходился почти ни один номер журнала, напоенные го­ речью и одновременно полуосознанной, скрытой силой эти стихотворные строки выделялись своей тонально­ стью и настроением. Современникам они могли сказать многое. В приведенных стихах поэта, быть может, помимо воли автора, нашли своеобразное отражение настроения честной русской интеллигенции времен колчаковщины .

По крайней мере, символика стихотворения в тех усло­ виях легко могла быть расшифрована в социальном, вполне реальном плане. Все эти образы «ада», «тьмы 1 С ибирски й р ассвет, 1919, № 10, с. 57 .

кромешной», образ одинокого, но настойчиво идущего своим путем путника легко ассоциировались с кошмар­ ной колчаковской действительностью, с положением порядочного человека в этих условиях .

Сразу же после окончания гражданской войны Балин вошел в только что родившееся в Барнауле литератур­ ное объединение писателей Алтая. Организация была молодой, молоды были и все ее участники, горячо любив­ шие литературу, искусство. Весело и шумно, в спорах и дискуссиях проходили их собрания и встречи. Здесь Б а­ лин впервые близко сошелся с такими видными впослед­ ствии литераторами, как Глеб Пушкарев, Анна К ара­ ваева, Александр Пиотровгский, подружился с учителемсловесником Адрианом Топоровым, автором позднее на­ шумевшей книги «Крестьяне о писателях». Уже в этовремя он поражал окружающих великолепным знанием поэзии всех времен и народов. На дружеских вечерин­ ках у Александра Пиотровского, где обычно любили со­ бираться «литовцы», он увлеченно читал стихи Сапфо и Генриха Гейне, Эмиля Верхарна и Гафиза, Пушкина и Гумилева. На многолюдном вечере, посвященном памяти Блока, Александр Балин с упоением декламировал мно­ гие стихотворения этого- большого русского поэта .

Беззаветная любовь к поэзии сочеталась в нем со стра­ стным увлечением музыкой. А. М. Топоров, близко на­ блюдавший Балина в барнаульский период, рассказывает, с какой жадностью заслушивался поэт музыкой Бетхо­ вена, как страстно мечтал он приобщить народ к под­ линным сокровищам музыкальной культуры .

В 1921 году барнаульские литераторы выпустили свой первый альманах — литературно-художественный сбор­ ник в помощь голодающим Поволжья «Сноп». Книжечка была напечатана на обрезках из отходов типографской бумаги, но она доставила большое удовлетворение и р а­ дость ее инициаторам и авторам, среди которых значился и Александр Балин, поместивший здесь несколько своих стихотворений. Д а и как было не радоваться! Ведь этобыла одна из ранних ласточек, ознаменовавших рожде­ ние молодой советской литературы в Сибири, первый выход к большому читателю. Не случайно позднее об издании этого сборника х теплотой вспоминали и Анна Караваева и Глеб Пушкарев, да и другие литераторы Барнаула, рассматривая выход его как йфимечательноесобытие в литературной жизни Алтая первых лет рево­ люции .

В 1923 году Балин из Барнаула перебрался в Ир­ кутск, ставший на долгие годы вторым родным городом поэта. Здесь были созданы его лучшие произведения, здесь же он снискал всеобщую любовь и уважение среди поэтической молодежи. Скромная квартира Балиных в Иркутске стала своеобразным поэтическим клубом. Сюда охотно шли поэты и прозаики разных поколений. Здесь не раз бывали Д ж ек Алтаузен и Михаил Скуратов, Ва­ лерий Друзин и Иосиф Уткин, Николай Асанов и Петр Петров,'Василий Непомнящих и Лев Черноморцев, Ана­ толий Ольхон и Елена Жилкина, заглядывали сюда и приезжающие писатели из столицы, Александр Жаров, например, да и многие другие .

А. И. Балин был настоящим наставником и воспита­ телем молодых поэтов. И поныне ветераны литератур­ ного движения в Сибири с трогательной признательно­ стью и благодарностью вспоминают наставления и со­ веты старшего друга и учителя. С любовью говорили и писали о нем Анна Караваева, Елена Жилкина, Михаил Скуратов, профессор-фольклорист Л. Е. Элиасов. Васи­ лий Непомнящих, отличный сибирский поэт-лирик 30-х годов, на лучшей книге своих стихов «Покорение тайги», подаренной в 1934 году А. И.

Балину, сделал такую надпись:

К о г д а -т о я у В ас п ри леж н о У чился песен рем еслу, И к В ам л ю б о в ь свою и неж н ость Я через годы пронесу .

Эту «любовь и нежность» к старейшему сибирскому поэту пронесли через годы десятки людей, встречавшихся на его пути .

Вплоть до последних своих дней жизни, оборвавшей­ ся 6 декабря 1937 года, Балин продолжал дышать и жить поэзией, отдавая ей весь жар своей щедрой души и поюношески горячего сердца, жить и учить этой любви других. Он всегда думал о литературной смене, не жалея сил и времени, прочитывал, разбирал горы рукописей и стихов начинающих авторов. В 30-е годы поэт руководил литературными кружками, возникавшими при иркутских институтах, на заводах города, охотно давал консульта­ ции, страстно пропагандировал среди молодежи, да и не только молодежи, образцы русской и мировой поэ­ зии .

В 1966 году в Восточно-Сибирском книжном изда­ тельстве вышла приуроченная к 75-летию поэта посмерт­ ная книга его стихов и воспоминаний о нем М. Скуратова, А. Караваевой, Б. Школьник, П. Черных, Л. Элиасова' А. Топорова. Со страниц этого сборника перед нами вырисовывается обаятельный образ простосердеч­ ного русского человека и поэта, до самозабвения влюб­ ленного в искусство', в поэзию, знавшего ее от Гомера и Овидия до Игоря Северянина й Бальмонта, Владимира Маяковского и Бориса Пастернака, до Блока и Уитмена .

Михаил Скуратов, друживший с Балиным еще в 20-е го­ ды, вспоминает: «Сколько же знал этих стихов Александр Иванович! Он был начинен ими. И вообще он много знал и понимал, был весьма начитан, и мы, «илховцы», в срав­ нении с ним были просто недорослями, Митрофа­ нами»2 .

По отзывам всех знавших его, А. И. Балин выделялся высокой и разносторонней образованностью, широтой ин­ тересов и духовных запросов. По верному слову того же М. Скуратова, «он был глубоко русский- человек, у него была широкая, открытая добру и свету, исконно русская душа. И как же он любил, понимал, берег, таил в себе родниковую русскую речь, ее певучесть, ее народную со­ кровенную силу, меткость,-запашистость, ядреность и складность, да еще занозистость» .

Как человек Балин обладал редким даром—он умел дарить людям радость. «От него, — рассказывает М. Ску­ ратов, — исходило, так и лучилось обаяние». Поэзия была его жизнью, его страстью, его счастьем. Ради нее он готов был пожертвовать многим — и уютом, и житей­ ским благополучием и чем бы то ни было. Почти всю сврю жизнь. Александр Иванович проработал скромным советским служащим финработником, но настоящим его призванием всегда оставалось искусство, поэзия. В поэзии, в увлечении ею, беззаветном и бескорыстном, выразилась вся его личцость, отлилось целиком и без остатка все его существо человека и литератора. Не случайно Б. М. Школьник, верная спутница Балина, че­ ловек, хорошо знавший и понимавший своего мужа,' з а ­ письм а м - М- С к у р а то в а к а в т о р у книги от 1 октября метила в воспоминаниях о нем: «Но где бы он ни рабо­ тал, он всегда бескорыстно служил поэзии, был ее вер­ ным рыцарем» .

Как же преломился этот на редкость привлекатель- ный облик самоотверженного рыцаря поэзии в его. собст­ венной лирике, какие грани души своей переплавил он вискусство слова?

В личности Балина привлекает прежде всего удиви­ тельная цельность натуры. Личность поэта и его лирика нерасторжимы, они дополняют друг друга. Он един в по­ эзии и в жизни. Стихи — естественное продолжение его натуры, его характера. Здесь не было того не столь уж редко встречающегося несоответствия между приноше­ нием «священной жертвы Аполлону» и «заботами сует­ ного света», о котором так хорошо сказал в свое время Пушкин. Нет, и в жизни «средь детей ничтожных мира»- • Балин умел остаться все тем же верным служителем своей дамы сердца, одной и единственной, именуемой на сей раз поэзией. Он поклонялся ей и чтил ее так, как разве только может почитать правоверный мусульманин свою Мекку .

И все же искусство никогда не отгораживало его от жизни, от треволнений эпохи, оно. никогда не превраща­ лось для него в самоцель. Глубоко гуманная и демокра­ тичная в своей основе поэзия А. Балина — поэзия мыс­ ли, серьезных раздумий «о времени и о себе». Начав свой путь в литературе как типичный поэт-лирик, он с годами все уверенней шел к высокой гражданской поэ­ зии. Гражданские мотивы с каждым годом нарастали и крепли в его творчестве .

Впервые выступив в печати еще задолго до револю­ ции, Александр Балин развернулся в настоящего и ин­ тересного поэта только после Октября. Исключительно плодотворное влияние на его поэтическое.творчество* оказала советская действительность, революционные преобразования в стране. Именно под воздействием идей революции поэт сумел преодолеть свои ранние симво­ листские увлечения, книжную премудрость, сумел почувствовать и увидеть поэзию в окружающей действи­ тельности, в реальной жизни и чувствах советского чело­ века. Как некогда Валерий Брюсов, Балин воспринял Октябрьскую революцию как законную наследницу и продолжательницу многовековой человеческой культуры .

О б этом он хорошо сказал в стихотворении «Возрожде­ ние Эллады»:

С лед ы аттической кул ьту р ы Д а н о в д в а д ц а т о м п овстр еч ать — В спокойной силе д и к т а ту р ы И в ясн ы х лен инских речах .

Явления культуры прошлых эпох теперь соотносятся в лирике прэта обязательно с революционной современ­ ностью, поверяются ею. Характерно в этом отношении уже одно из ранних стихотворений его, посвященных Уолту Уитмену. Оно было напечатано в 1923 году на стра­ ницах изрутского журнала «Красные зори». В интер­ претации Валина Уолт Уитмен — «вселенский гражданин

•с душою нараспашку, космических начал провидец тай­ нозоркий, улыбчивый пророк грядущих мятежей»

Такое истолкование образа американского поэта пол­ ностью соответствовало духу времени, отвечало философ­ ско-эстетическим представлениям революционной эпохи .

Поэзия его воспринималась в те годы как явление глу­ боко современное, созвучное мироощущению и настрое­ ниям победившего пролетариата. Не случайно именно в это время Уитмен завоевывает в России широчайшую популярность. Его имя так же, как и имя Эмиля Верхарна, не сходит со страниц периодической печати. О нем говорят и пишут как о поэте грядущего, вдохновен­ ном певце братства людей, чья поэзия представлялась своего рода прообразом будущей русской революционной поэзии .

Печать времени, философских исканий, увлечений и раздумий эпохи лежит на многих стихах Валина совет­ ского периода. В полном согласии с мироощущением своих современников поэт мечтает о наступлении Ок­ тября на всей планете, ибо, по словам его, «все полновод­ нее и шире волны ритмический разбег». Это был разбег той самой революционной волны, что начисто смыла в 1917 году все запруды самодержавной России и вырва­ лась на вселенский простор. Из-под пера его выходят звенящие гекзаметры, поющие о том, как «мир забере­ менел правдой» и в нем народился новый Сократ, «Лени­ на имя приняв» .

В 1927 году в коллективном сборнике «Иркутские поэты» Валин публикует стихотворение «7 ноября», в котором рисует путь русского народа «от вольных стру­ гов Стеньки Разина», от Рылеева и декабристов к Лени­ ну и Октябрю. Б. И. Жеребцов, известный в то время библиограф, критик и исследователь литературной ж из­ ни Сибири, с полным основанием мог сказать об этом стихотворении, что в нем «чувствуется неподдельный со­ циальный заказ, закованный в Строгие формы и четкий ритм»3 .

Одно из лучших своих стихотворений — «Огни ангар­ ских порогов»— Балин посвятил Ангарстрою. Уже в 1931 году он писал о том, как огни «электрических солнц и комет» засверкают над просторами Ангары, над сибир­ ской тайгой — от Байкала до Братска, от Шаманского камня до грозного Падуна. Все стихотворение пронизано высоким гражданским пафосом, романтикой созидания, устремленностью в будущее. «Огни ангарских порогов»

создавались в то время, когда проблемы Ангарстроя только-только начинали подниматься в печати, начинали:

волновать сибирскую общественность. И поэт, опережая свое время, увлеченно рисовал картины преображенной Сибири, предвосхищая на добрую четверть века будущее родного края .

С дистанции времени, отделяющего нас от далеких теперь уже 30-х годов, мы многое прочитываем сейчас у Балина, как, впрочем, и у остальных его современников, по-новому. Его стихи об огнях ангарских порогов обрели новую жизнь, по-настоящему зазвучали только в наши дни, хотя они и были написаны почти пять десяти­ летий назад!

С еще большим основанием это можно сказать о его «космических» стихах—«Астраль 2030 года». Так и ка­ жется, что эти стихи о покорителях звездных пространств как будто подсказаны нашей современностью. Своей на­ правленностью, острием своей мысли они повернуты к нам, к нашему сегодняшнему мировосприятию. Поэт увлеченно мечтает о времени, когда «ученый нового покроя откроет станцию планет на освещенном «Небострое», откроет с тем, чтоб устремиться «к мирам, доселе не открытым» и чтобы потом обогащенным всем увиден­ ным и пережитым вернуться на родную землю .

З а т е м о п ят ь к м ете зем ной, К а к в м еж п л ан етн у ю деревн ю,

–  –  –

Поэта по-настоящему глубоко и сильно волновали большие события его времени. Балин умел переживать их, как нечто свое, интимно личное, умел говорить об этом полновесными стихами. Он с болью писал о фашист­ ском мятеже в Испании, скорбел о том, что «льется кровь республики родной», что «разрушен дом Серван­ теса в Толедо». Поэту хотелось бы, «чтоб мудрый Санчо правил в Испании — народом и страной!»

А. Балин хорошо понимал, какие беды несет фашизм народам. Восторженный поклонник человеческой куль­ туры, беззаветно влюбленный в духовные ценности, на­ копленные поколениями, он не случайно прежде всего вспомнил о Сервантесе, говоря об испанской трагедии .

Фашизм — непримиримый враг человечества, а следова­ тельно, и его культуры. Не случайно в представлении Балина Гейне, изгнанный из фашистской Германии, на ходит свою вторую родину в Стране Советов. Эту мысль поэт интересно выразил в стихотворении «Генрих Гейне», заставив величайшего немецкого лирика приветствовать новую Россию — «я, лирик немецкий, песню спою Союзу Советских Республик». Его Гейне, «как с музой, встре­ титься рад с большевистской весною» .

Есть у поэта стихотворение, своеобразный реквием, —Братская могила» — с посвящением «памяти бойцов за Октябрь». Впервые оно было опубликовано в 1932 году в иркутском альманахе «Стремительные годы». Эти стихи и теперь трудно читать без волнения — такой они прони­ кнуты щемящей болью и скорбью за погибших .

Н а рассв ете чуть д р о гн у л за реш еткою м рак, Д о за р и сем еры х р а зб у д и л и, П о в ел и под кон воем в соседни й о в р а г — С ем еры х к р а ск р ы то й м огиле .

Ш ли березовой рощ ей, ч у ть б р е зж и л р а сс в ет — Н е д л я них это солн це всход и л о, С к ол ьк о скры л ось ночей, с кол ьк о дней, с кол ьк о л ет — С к ры л ось в б р а тс к о й тесной м огиле.. .

А. Балину в высшей степени было присуще одно из драгоценных качеств, отличающих всякого настоящего поэта-лирика — чувство живой, нерасторжимой связи с родиной, народом, умение жить его радостями и горе­ стями. В хорошем стихотворении «Тропою будущих до­ рог» он прямо говорит о вечном беспокойстве поэта, ко­ 9В П. Трушкин торый не вправе «в годину грозного смятенья» быть сто­ ронним наблюдателем .

В б орьб е н еравн ой го д от го д а З в е зд о й нем еркн ущ ей гори, И за о д н о с родн ы м н ар о д о м Ты победи — или ум ри .

–  –  –

И поэт не устает писать о природе, о подвигах на­ родных. Он пишет о старом рабочем — литейщике, долгие годы отдавшем родному заводу, пишет о героях Аркти­ к и — отважных челюскинцах, чей «подвиг радостный в столетьях сохранится», как символ мужества и отваги .

А рядом, одновременно с этими героическими образами полярников рождаются и живут в его лирике отличные строки о неугомонных стрижах, прочерчивающих в днев­ ной тиши «купол неба голубой», рождаются стихи о юности, молодости, поэзии, стихи о счастье любить и создавать искусство, переплавлять жар души в мелодию песен. Он был готов, говоря его же словами, «во славу песни жизнь отдать». Д ля него* не было горшей муки, горшего несчастья, чем видеть сломленного, побежден­ ного житейскими обстоятельствами литератора, ибо в его представлении подлинному художнику «не выдер­ жать позора до конца, когда на горло песне наступают» .

Поэзия для Балина — подвиг, залог бессмертия, на нее пал и горит от века «отблеск Прометеева огня» .

П о э ту в н о в ь — п р и зн ан ье и почет.. .

С ред и д о стой н ы х почести имен О н вы й дет, не спеш а, на с у д врем ен, С п а с а я песню от за б в е н ья .

Жизнь Балина была трудной, редко баловала она его удачами, но он оставался до конца дней своих неис­ правимым романтиком и мечтателем, влюбленным в му­ зыку, стихи, скупые земные радости. Поэт всегда чувст­ вовал себя молодым. Об этом он хорошо сказал в сти­ хотворении «Вам сколько лет?», написанном за год до смерти. Поэтесса Елена Жилкина вспоминает, каким громом аплодисментов встречала эти стихи в исполне­ нии автора студенческая аудитория. И, действительно, в них выразилась вся натура поэта, его убежденность в неотъемлемом праве человека на песню и на молодость, на равнозначность этих понятий .

— В ам с кол ько лет? — С просили вы м еня.. .

С к а з а л в о твет

Я, о в л а д е в собою :

— Х отя, к а к в песне, в с ер д ц е перебои, М н е в о се м н а д ц а ть, см елы е д р у зья.. .

И этот же жизнеутверждающий аккорд выносится автором, переложившим, по собственному признанию, «молодость на песни», в завершающую концовку стихо­ творения, полнее оттеняя его эмоциональный и идейный заряд:

П у сть седи н а, п усть в сер д ц е п ереб ои — М не в о сем н ад ц ать, ю ны е д р у зья!

Нравственный облик Балина — поэта и человека— был бы неполно очерчен, если бы мы не отметили еще одного качества в его мировоззрении. Он был подлин­ ным интернационалистом, умел ценить и уважать культуру братских народов. С особой любовью и уважением относился он, в частности, к народным традициям и по­ этическому творчеству бурят. Так, в 1930 году Балин опубликовал в иркутском коллективном сборнике «Свер­ стники» стихотворение «Буряты», согретое глубокой симпатией к этому народу. А еще значительно раньше, в первый же год по приезде из Барнаула в Иркутск, в 1923 году, из-под пера его вышло стихотворение «За чтением сборника легенд Хангалова», проникнутое ве­ рой в будущий расцвет национальной культуры бурят­ ского народа.

Оно заканчивалось такими строчками:

9* А в зи м н ий д ен ь в ул у се у б у р ят М н е лю бо сл ы ш ат ь с к а зк и л ет а, С к а зи т ел ь прост, а л ю д и го во р ят, Ч т о п р ед о к он в ел и кого п оэта .

Творчество Балина — интересная страница в истории сибирской советской поэзии 20—30-х годов. В свое вре­ мя стихи его украшали многие сибирские издания. Они печатались в журналах «Сибирский рассвет», «Красные зори», «Будущая Сибирь», «Новая Сибирь», «Сибирские огни»,-в альманахах и сборниках — «Сверстники», «Стре­ мительные годы», «Переплав», «Хвойный ветер», «При­ байкалье», появлялись в газетах Владивостока, Казани, Томска, Барнаула, Иркутска. В 1934 году в Иркутске был издан единственный прижизненный сборник его сти- .

хов — «Берег». Взыскательный автор отобрал для него только двадцать с небольшим стихотворений. Эта скром­ ная книжечка прошла почти незамеченной, а вскоре на долгие годы и совсем исчезла с книжных полок библио­ тек .

Возрождение Балина-поэта началось только в 60-е годы, когда вновь, теперь уже посмертно, стали появ­ ляться подборки его стихов на страницах «Сибирских ог ней», альманаха «Ангара», в коллективном сборнике «Библиотеки сибирской поэзии». Так состоялось возвра­ щение писателя в строй живых. Произведения Балина обрели новую жизнь, поэт снова вышел «на суд времен, спасая песню от забвенья» .

«ВЛЮ БЛЕННЫ Й В ЗЕМЛЮ ЭТУ....»

За свою историю Иркутск дал нашей литературе не­ мало талантливых литераторов — прозаиков, поэтов, драматургов, публицистов. Василий Непомнящих при­ надлежит к числу наиболее одаренных из них. В своей лирике, эмоционально окрашенной, насыщенной «бито­ вой» живописью, колоритными деталями и подробностя­ ми времени, отмеченной свежей образностью, поэт су­ мел выразить настроения, мысли и чувства людей его поколения, передать самый пульс, неповторимое своеоб­ разие эпохи 30-х годов. Он был сверстником тех, кто, по слову В. Маяковского, «вышел строить и месть в сплош­ ной лихорадке буден». И биография поэта во многом была сродни жизненным путям его сверстников — основ­ ных героев лирических стихов Непомнящих .

Василий Иннокентьевич Непомнящих родился в 1907 году в селе Усть-Куда Кимильтейского района Тулунского уезда Иркутской губернии. История рода Непом­ нящих теряется в бродяжей, каторжной Сибири. Позд­ нее, став уже известным поэтом, он рассказал о своей родословной, начало которой положил «дед — широко­ плечий каторжанин, душегуб, не помнящий родства» .

Вот каким рисуется путь в Сибирь этого отчаянного предка в представлении поэта:

П о э т а п у с Д о н а р а ж и м парнем О н п рош ел д о буйной А н гары, С о л ь т а с к а л в ц а р ев о й солев арн е, С в аи бил и к о тл о в а н ы ры л .

Отец Непомнящих был извечным крестьянином-батраком. Такую же участь поначалу готовила жизнь и бу­ дущему поэту, как-то сказавшему о себе: «Мне доста­ лась по наследству горькая батрацкая судьба». Трудо-' вая жизнь его началась рано. Он был сапожником, сле­ сарем, батраком. Подростку Непомнящих захотелось пе­ реломить свою судьбу, попытать счастья в большом го­ роде. В нем с детства жила любовь, унаследованная от бабушки, к фольклору, к песенному народному слову, рано пробудилась тяга к образованию. Так однажды росньщ летним утром, когда «петухи трубили новый день», с котомкой за плечами он отправляется в дальнее путешествие за счастьем .

Я в то у т р о босиком З а см утны м счастьем в д а л ьн и й город У ш ел о т в а ж н ы м хоДоком О т д р е в н и х с к а зо к и просторов .

Ушел он, по его словам, затем, «чтоб там по-новому понять родных полей старинный облик» .

Так юноша Непомнящих, коренастый, низкорослый, черноглазый крепыш, с типично «сибирским» скуластым лицом, увенчанным густой шапкой жестких, не поддаю­ щихся гребню вьющихся кольцами волос, оказался в Иркутске. Это было в самом начале 20-х годов, когда только что отшумела гражданская война и молодежь — дети вчерашних партизан, бедняки, сыны батрацкие по­ тянулись жадно и ненасытно к знаниям, к учебе. В ир­ кутский педагогический техникум поступил и Василий Непомнящих. В 1923 году он стал комсомольцем, а вско­ ре и студентом-филологом Иркутского университета, ко­ торый он успешно окончил в 1930 году .

Любовь к поэзии, жившая в нем с детства, нашла те­ перь выход в первых стихах, чистых и звонких, как ве­ селые весенние ручьи. Одаренного юношу быстро заме­ тили и поддержали Исаак Гольдберг и Александр Валин .

Он становится завсегдатаем литературных вечеров ИЛХО, близко сходится со своими поэтическими сверстниками, однокашниками по университету — Владимиром Вихлянцевым, Львом Черноморцевым, Еленой Жилкиной .

Друзья выпускают студенческий рукописный журнал, на­ чинают сотрудничать в местной печати .

Первые стихотворения Непомнящих появились в 1925 году на страницах иркутской газеты «Власть труда». В это же время несколько его произведений («Октябрь», «В деревне» и другие) вошло в коллективный сборник иркутских поэтов под названием «Стихи», изданный в том же году ИЛХО (Иркутским литературно-художест­ венным объединением). Спустя некоторое время, в 1927 году, в новом коллективном сборнике «Иркутские поэ­ ты» он уже выступает с целой подборкой стихов («Бу­ рятская степь», «Осенние стихи», «Ледоход», «На Бай­ кале», «Сплавщики») .

С 1926 года стихотворением «Посиделка» («Сиб. ог­ ни», 1926, № 5—6) начинается активное сотрудничество поэта в журнале «Сибирские огни», в котором Непомня­ щих участвовал вплоть по 1940 год включительно. Здесь были опубликованы многие оригинальные его произве­ дения, переводы из Шевченко, из алтайского фольклора и алтайских поэтов. Он перевел поэму «Арбачи» народ­ ного алтайского поэта Павла Кучияка, его стихотворе­ ние «Чемал» и многое другое. В 1938 году в Новосибир­ ске вышла отдельным изданием книга его переводов с алтайского «Песни Ойротии» .

На страницах «Сибирских огней» в первой половине 30-х годов широко печаталась и проза поэта: очерки и рассказы, статьи и рецензии на книги товарищей по пе­ ру. В частности, ему принадлежит рецензия на первую книгу И. Молчанова-Сибирского «Покоренный Согдиондон», большой очерк, посвященный тридцатилетию твор­ ческой деятельности Исаака Гольдберга .

В 1931 году Василий Непомнящих переселился из Иркутска в Новосибирск, но его творческие связи с род­ ным городом никогда не прерывались. В журнале «Бу­ дущая Сибирь» он опубликовал едва ли не лучшие, во всяком случае весьма характерные для его лирики сти­ хотворения — «Изыскатели», «Студент», «Рапорт строи­ телей Кузнецкстроя», «Письмо другу», «Смерть друга», «Алтайские народные песни» .

При жизни автора вышло четыре небольших поэти­ ческих сборника. Первый из них — «Огнеупор», насчиты­ вавший всего 26 страничек малого формата и посвящен­ ный строителям Кузнецкстроя, был издан в 1932 году в Москве в библиотечке «Роста». В следующем году в Но­ восибирске выходит наиболее полный и наиболее извест­ ный сборник поэта — «Покорение тайги». За ним после­ довали еще две книжечки стихов — «Зарядка» (Иркутск,

1934) и «Стихи» (Новосибирск, 1939). Вот, пожалуй, и все, что было издано самим поэтом, но за этой сухова­ той библиографической справкой скрывается многое и прежде всего — жизнь, полная творческого горения- и самоотдачи, горячее сердце комсомольца на рубеже 20—30-х годов, одного из тех, кто видел первый трактор в сибирской деревне, кто забирался по непролазным до­ рожным тропам на вершины Горного Алтая, кто закла- .

дывал первые домны в Кузнецке и первые шпалы под рельсы Турксиба .

Известный сибирский прозаик Афанасий Коптелов, хорошо знавший Непомнящих, подробно и красочно, опи­ сал одно из таких больших путешествий по горным тро­ пам Алтая, которое они втроем — А. Коптелов, П. Кучияк и В. Непомнящих — совершили летом 1933 года .

На память об этой увлекательной поездке поэт написал на книге «Зарядка», подаренной А.

Коптелову:

Н аш а друж ба О н а ср о д н и л а н ас — п р о с та я, К а к п о б рати м ов! П р о в е л а О д н ой тр оп ой в го р а х А л т а я С к в о зь д ебри, снег, что век не т а е т,— И е л а с н ам и и сп ал а .

П о и л а нас из общ ей чаш и В одой кипучей горны х рек.. .

Т ак п усть ж е свети т д р у ж б а наш а, Н е н а р у ш и м а я в о в е к !1

–  –  –

Хорошее знание обычаев, нравов и психологии сибир­ ского крестьянина, чувство слова, родниковой народной речи делают эти стихи по-настоящему поэтичными, про­ никновенными, чистыми. «Поэзия Непомнящих,— писал о нем один из первых его критиков,— уходит своими, корнями в крестьянский быт и настроения. Язык Непом­

–  –  –

Нетрудно заметить, насколько крепко сбиты эти сти­ хи, но беда в том, что сделаны они по готовым, уже опро­ бованным в поэзии образцам. Впрочем, такую явную за­ висимость от своих предшественников и старших совре­ менников он вскоре полностью преодолевает в своей ли­ рике, обретая собственный голос, вырабатывая свой ин­ дивидуально неповторимый творческий почерк .

Целый цикл стихов посвящает В. Непомнящих ком­ сомольцам Кузнецкстроя. Вместе с героями Кузнецка в его лирику властно врывается «пейзаж» пятилеток (сти­ хи «Огнеупор», «Рапорт строителей Кузнецкстроя» и другие) .

Социалистическое соревнование молодежных бригад на стройке и воскресники, строители первых кауперов и первых домен, тракторы на колхозных полях — вот темы и мотивы многих его стихотворений 30-х годов И почти в каждом из них возникает привлекательный об­ раз лирического героя — жизнелюбца и поэта, энтузиас­ та и вдохновенного мечтателя, жадно впитывающего в себя «все впечатления бытия», человека, перед которым щедро «огромный мир распахнут настежь до синих при­ зрачных границ». Поэт влюблен в этот мир со всем буй­ ством его проявления и красок. Его герой всегда непо­ седа. Он устремлен «навстречу взбалмошному ветру»

когда «певуч, как струны, легкий воздух». С неистреби­ мым сознанием своего права на счастье шагает он по просторам родной земли .

И, к а ж е т с я, к р у ты м кипеньем Д у р м а н н ы х т р а в, огней, сад о в, Б у р л и в о й м узы кой и пеньем М ир переп олнен д о краев .

–  –  –

Это было сказано еще в 1934 году!

Поэта всегда отличали хороший вкус и хорошее чув­ ство слова. Одним из его поэтических наставников в ис­ кусстве песнопенья был поэт Александр Балин. Это ему, Балину, Василий Непомнящих напишет на подаренной книге своих стихов, что именно у него он «учился песен ремеслу». Александр Балин хранил в памяти своей не­ исчислимое количество стихов, начиная от поэтов-лириков Древней Эллады и Рима и кончая своими современ­ никами. Это увлечение своего учителя перенял и Василий Непомнящих. Писатель А. Л. Коптелов, кото­ рому довелось в начале 30-х годов совершить вместе с поэтом многодневную поездку в Горный Алтай, в статье о нем вспоминает, как Непомнящих всю дорогу, в тече­ ние четырех дней, пока они добирались от Бийска до Горно-Алтайска, беспрерывно, ни разу не повторяясь читал на память стихи разных поэтов, отечественных и иностранных, классиков и современников .

Особенно любил он Бориса Пастернака, брал строч­ ки его в качестве эпиграфов к своим стихотворениям .

Поэтический образ у самого Непомнящих всегда точен, прост и по-своему неожидан. Звезды у него «венчики кувшинок», поэт может сказать о воздухе, что он «тем­ но-синий, прохладный, тяжелый, как ртуть», настоенный «на радостных искристых звездах, на черемуховом цве­ ту», или написать о том, как «смотрят парни на звезды в девичьих глазах», как висят «на траве, на холодных ладонях кустов светляков и росы изумрудные гроздья» .

Ранней весной он обязательно заметит не только ледо­ ход на реке, когда «в берегах, шугой изрытых, незри­ мых сил идет игра», но и скажет о том, как «с высокой крыши стекло рассыпала капель». Вот начало стихотво­ рения «Смерть друга». Оно посвящено памяти юноши, что преждевременно ушел от «радуг, черемух, от песен девчат» .

М ы с н о в а ш агае м некош ены м л у го м .

Т р а в а — п о сл е л и в н я — в х о л о д н ы х слезах, И р а д у г а, с о гн у т а я п о л укругом, П ь ет в о д у из речки, за сн у в ш е й в к у стах .

В другом стихотворении он напишет: «Ты стоишь босая над ручьем, на смуглое лицо серебро текучее бросая» .

Как видно, здесь нет ни изысканных эпитетов, ни ошеломляющих метафор и уподоблений. Прелесть этих стихов в другом — в точности и простоте поэтического видения, в непосредственности восприятия окружающе­ го мира .

Талант Непомнящих, духовно здоровый, глубоко оп­ тимистичный, жизнеутверждающий в своей основе, на­ бирая силы, крепчал с каждым годом: Быстрое творчес­ кое созревание поэта радовало всех любителей хорошей литературы. Книги Непомнящих тепло приветствовал в печати известный сибирский лирик Георгий Вяткин, дру­ жески откликался на его сборники на страницах «Сибирских огней» Александр Смердов. Сам же созда­ тель этих проникновенно лирических стихов, обрызган­ ных предрассветной росой и залитых солнцем, стихов, искрящихся таким жизнелюбием, был тяжело и неизле­ чимо болен. Последние его стихи «У ручья» и «В поле»

были опубликованы в 1940 году. Он страдал тяжелой формой эпилепсии, которая, прогрессируя с годами, пре­ рвала его творческую работу, а потом и свела прежде­ временно в могилу. Последние пятнадцать лет поэт уже не мог заниматься любимым делом, тем самым «беспо­ койным, трудным и прекрасным ремеслом», которое бы­ ло ему так дорого на этом свете. Угасание его было трагичным. Он жил под присмотром матери в^селе Куштун Иркутской области, больной, одинокий, забытый друзьями, всеми оставленный. Василий Иннокентьевич Непомнящих умер 24 сентября 1954 года в Иркутске .

Лучшие произведения его, несущие на себе неизгла­ димую печать своей эпохи, запечатлевшие горячее ды­ хание ее, сохраняют свое обаяние и для современного читателя. Аромат их не выветривался от времени .

«ГОЛОС НА ОСОБИЦУ:

Истинный поэт всегда неповторим. Поэзия не терпит похожести. В ней получает прописку и права граждан­ ства только отчетливо выраженная творческая индиви­ дуальность, обязательно отмеченная «лица необщим вы­ раженьем». В каком бы большом и слаженном поэти­ ческом оркестре ни выступал поэт, он неизменно ведет свою партию, если угодно, солирует, и вы всегда разли­ чите его голос, даже неповторимый тембр его, его окрас­ ку. Иначе и быть не может, иначе нет поэта и нет поэзии .

У Михаила Скуратова есть этот, отличный от других, голос, есть свои песни, свои ритмы и интонации, свой, «скуратовский», язык, своя тропа, проложенная им за многие годы работы в русской советской поэзии .

М ой голос на осо б и ц у — Б о л ьш о й он или м ал, Я не вош ел в пословицу, В обой м у не п оп ал .

Х одить тропой нехож ен ой — Т ак о й у ж м не удел!

М ой к орен ь —• в за т а е ж е н н о й С ибири в зм а те р ел .

Такой автохарактеристикой сопроводил поэт одну из своих книг, подаренную автору этих строк. Как видим, чувствуется в ней и приправленная иронией горечь («не вошел в пословицу, в обойму не попал»), но превыше всего ощущается, пожалуй, здесь своеобразная гордость от сознания того, что он, поэт, был взращен Сибирью, что именно она дала ему и «голос на особицу», и дер­ зость «ходить тропой нехоженой», и смелость быть са­ мим собой в нелегком искусстве слова .

Художественное освоение Сибири в творчестве ее по­ этов поистине безгранично, оно сверкает многими гра­ нями. История и современность, сибирская земля и си­ бирское небо во всем их многоцветье, сибирский харак тер, наконец, характер такой насквозь русский и вместе с тем такой своеобычный, неповторимый вот что на протяжении десятилетий питало и питает поэзию Сиби­ ри, ее эпику и ее лирику. Полными пригоршнями черпа­ е т ’ из этого животворного источника и Михаил Скура­ тов. Полновесное слово его не скудеет с годами .

Потомственный сибиряк, он с детства впитывал в се­ бя старинные сибирские предания и легенды о былой ямщицкой удали, всякого рода происшествиях на тыся­ чеверстном Московском тракте, заслушивался рассказа­ ми о стародавних временах, о каторжной и бродяжьей Сибири, наслаждался певучестью, меткой образностью изустного сказа, расцвеченного всеми красками народ­ ного красноречья .

Михаил Маркелович Скуратов редился 5(1Ь) ноября 1903 года в селе Уян Куйтунского района Иркутской об­ ласти. Род Скуратовых корнями своими уходит в седую сибирскую старину. В автобиографической рукописи 0 происхождении моего псевдонима — Михаил Вельский»

он пишет: «Вероятнее всего, я потомок сосланного в Си­ бирь бунтовщика-стрельца. Нечто подобное последнему утверждению я встречал в исторических актах XVII ве­ ка...Впрочем, это, скорее, моя догадка. В актах об этом сказано глухо»1 .

Так или иначе, но этой версии поэт придерживается и в своих стихах .

Н а ш р о д — он, б р атц ы, древний, С ибирский, с тар о ж и л ы й .

В ан га р с ки е деревн и П р и ш ел, к а к л ю д сл у ж и л ы й, С ем ейн ы е п р е д а н ь я — Е щ е в наш в о зр а с т детск и й — Т верди ли : р о д н аш давн и й, Б ы л ссы льны й род, стрел ец ки й .

П о с л о в у го су д а р я, Б у н тар ь-стр ел еЩ ч м ой п р ед о к, П о в ы с л а н в П р и ан га р ь е — В то т к р ай, где л ю д бы л редок .

–  –  –

В одной из первых автобиографических заметок М. Скуратов рассказывал. « Я из ранних сибирских старо­ жилов... Отец мой рано выучился грамоте; в городе стал жить с молодых лет, где вел жизнь городского пролета­ рия, будучи то кочегаром, то конторщиком, то военным писарем. Мать моя — женщина безграмотная, но немало хранит житейского опыта и сказаний о стародавних вре­ менах. Жил я по большей части в городах. Учиться на­ чал в городе Иркутске... Как сын бедняка, я не мог по­ пасть ни в гимназию, ни в реальное училище. По дешев­ ке, на медные гроши, я благополучно кончил высшее на­ чальное училище (4 класса гимназии) в самую револю­ цию 1917 года»2. После этого он около двух лет учился* в Иркутском горном училище, побывал на шахтах и на золотых приисках. В 1922 г. М. Скуратов поступил в Ир­ кутский университет на восточное отделение внешних сношений. В это время он становится «илховцем». Н а­ чинается новая и притом примечательная полоса в его жизни. Рождается поэт Михаил Вельский. Многие стихи свои той поры он обычно подписывал этим псевдонимом .

Подписывал отчасти по тогдашней моде на псевдонимы, а еще больше потому, что считал неудобным, просто неприличным поэту-комсомольцу носить фамилию, ко­ торая ассоциировалась с небезызвестным сподвижни­ ком Ивана Грозного Малютой Скуратовым. В письме к автору этих строк он писал: «В школьные годы моя фа­ милия Скуратов мне причиняла много страданий — меня 2 Ц и т. по статье: И тин В. О поэтах. — В кн.: Х у д о ж е ст в ен ­ н а я л и т е р а т у р а в С ибири. Н овоси би рск, 1927, с. 74— 75 .

дразнили Малютой Скуратовым. Я дико ненавидел эту свою фамилию»3 .

Летом 1924 года М. Скуратов уезжает из Иркутска в Москву, поступает сначала в Высший литературно-худо­ жественный институт имени В. Я. Брюсова, а затем в Московский университет. К этому времени уже оконча­ тельно определились его интересы и призвание литератора-профессионала .

Путь в поэзию для М. Скуратова начинался с крас­ ноармейской газеты «Красный стрелок», печатного орга­ на политуправления героической 5-й Армии. Именно здесь 12 февраля 1921 года на литературной странице, выхо­ дившей под названием «Красные звоны», появилось его первое стихотворение «Золото». В одном из писем М. Ску .

ратов так вспоминает об этом знаменательном со­ бытии в своей писательской биографии: «Теперь-то я могу точно установить, что день 12 февраля 1921 года был днем моего литературного крещения. А купелью стала боевая газета 5-й Красной армии, победительницы Колча­ ка, — «Красный стрелок», а моим восприемным отцом, литературным крестным стал поэт Игорь Славнин, заведо­ вавший отделом поэзии в этой газете и принимавший во мне большое участие и много сделавший для моего ли­ тературного развития. Я с благодарностью и теплотой его вспоминаю. Шутка ли, он был тот человек, кто первый напечатал мое стихотворение»4 .

В середине 20-х годов стихи поэта печатались уже не только в «Сибирских огнях» и вообще в сибирской пе­ риодике, но и в лучших столичных изданиях той поры — они появлялись на страницах «Красной нови», «Нового мира», «Прожектора», «Красной нивы», «Звезды», аль­ манахов «Ковш», «Перевал» и пр. Определилась его те­ матика, окреп поэтический голос. А начиналось все, как уже говорилось, с первых, еще несовершенных стихов в газете «Красный стрелок» и активной деятельности в ир­ кутском кружке комсомольских поэтов — ИЛХО .

Вместе со своими сверстниками Иваном МолчановымСибирским, Валерием Друзиным, Иосифов Уткиным, Джеком Алтаузеном, Василием Томским и другими Ми­ хаил Скуратов создавал в Восточной Сибири комсомоль­ 3 П и сьм о М. М. С к у р а т о в а к а в т о р у книги от 3 н о я б р я 1980 г .

4 И з письм а М. М. С к у р а т о в а от 31 янв. 1966 г. к авт о р у книги .

скую поэзию первого призыва. Это они, в то время без­ усые юнцы, организовали в Иркутске, при губернской газете «Власть труда» своеобразную литературную ассо­ циацию, творческое содружество молодых и талантли­ вых — ИЛХО (Иркутское литературно-художественное объединение). Илховцы устраивали публичные вечера поэзии, йздавали журнал «Красные зори», выпускали коллективные сборники стихов. Вскоре имена многих из них появились на страницах «Сибирских огней», а потом и в центральной печати .

Уже в те годы М. Скуратовым были написаны такие характерные для него произведения, как «Московский тракт», «Таежные думы», «Сибиряки», «Сибирская бась», «Ангара», «Старый бродяга», «Из байкальских карти­ нок», «Первый ссыльный», «Краснобай» и многие дру­ гие. Эти стихи надолго определили направленность и те­ матику скуратовского творчества, снискали ему популяр­ ность среди сибиряков. Еще в ту пору, в середине 20-х годов, хороший, сибирский поэт и прозаик Вивиан Итин сказал о нем; «Михаил Скуратов один из претендентов на первое место в молодой сибирской поэзии»5. И он же, Вивиан Итин, говоря о пристрастии поэта к давно ушед­ шей старине, очень точно и верно заметил: «Сибирская, старь Скуратова выкопана не в архивах. Она от лен­ ских приисковых преданий, от бабушки Скуратова — большой сказочницы, от предков»6 .

Седая древность для Скуратова не бутафория, не ус­ ловно поэтический реквизит. Он чувствует ее во всей ее первозданной стихии, во всей непосредственности ее проявлений .

М не ч уд и л ось: у берега Б а й к а л а С ибирски й к ед р на с т р а ж е за д р е м а л .

К ругом в о д а п о л зу ч а я в зд ы х а л а — Т аи л а сь ж у т ь у п ро п астей и скал .

И б у д то я — р а зб о й н и к и б р о д яга, Д у ш а во м не — д ы р я в а и гл у х а.. .

Н а м не висит и з м я т а я сер ь м яга, И н а п л ечах к о с м а т а я д о х а .

Я — тощ и й зв е р ь из ар ес та н т ск о й стаи П о г р и в ам гор н ы р яю в пол ум рак.. .

А вот другая картина: рассказ якута о том, как его народ обирали хитрые и жадные русские купцы. Перед .

–  –  –

всего в лексической стороне дела, в семантической и сти­ левой окрашенности стиха, ибо нет и не может быть поэта без своего языка. У Скуратова он есть — богатый, сочный, по-сибирски ядреный, уходящий своими истоками в сибирское народное просторечие. Автор умеет пользо­ ваться этим богатством. Его ухо тонко улавливает все оттенки исконно народной русской речи сибиряков, осо­ бенно старожилов. У «народа-языкотворца» берет он краски для своей палитры. Народный язык — это тот магический кристалл, который позволяет ему сближать минувшее с современностью. Порой это делается авто­ ром настолько удачно, что перед читателем его стихов словно оживают, предстают в зримых картинах и обра­ зах «предания старины глубокой». Ведь недаром критик Александр Макаров, ознакомившись с рукописью книги «На рубеже времен», написал ее автору в письме от 20 февраля 1964 года: «Редкий и завидный это талант — вдруг взять да и перенести человека в такие времена, что «и старики не запомнят», да еще в сибирскую Русь!»7 Не менее удачно и хорошо сказал об исторической жи­

–  –  –

М. Скуратов — своеобычный, насквозь русский на­ циональный поэт, хотя и не попавший в пресловутую «обойму». Ведь и Сибирь, питающая творчество поэта, — это все та же Русь, Русь, быть может, в наихарактер­ нейшем ее выражении, и прошлое ее — сама история рус­ ского народа с его извечной тягой к вольности, свободо­ любию, к простору, к удали и молодечеству. Русский на­ циональный характер во всю свою мощь и ширь как раз и проявился и в подвигах первых землепроходцев, то­ ривших пути к океану, одолевавших «за далью даль», и 8 Сиб. огни, 1925, № 6, с. 190 .

в освоении бескрайних сибирских пространств, в нелег­ ком ратном и мирном труде .

В разное время о Михаиле Скуратове добрым словом:

обмолвились хорошие русские поэты — Виссарион Сая­ нов, Сергей Марков, Александр Решетов, Иосиф Уткин, Казимир Лисовский, замечательный советский лирик Н. Рыленков. Вот что, например, однажды написал ему Николой Рыленков: «Стихи Ваши я знаю и люблю давно, с тех пор, как стали они появляться в московской печати... В Ваших стихах меня всегда радовала и пленяла именно эта верность родным преданиям, той духовной почве, без которой человек нищ и наг. Только из такой почвы бьют родники живого слова. Вы открыли немало таких родников. Я с огромным удовольствием читаю и пе­ речитываю Ваши «Зовы», «Запевки», «Песни и думы»,, вновь и вновь обращаюсь к «Историческим стихам».. .

У Вас слова живут, дышат, пахнут, как крепкий хвойный настой, как муравьиный спирт. Я очень рад, что могу сказать Вам это и говорю от всей души»9 .

Михаил Скуратов как-то сказал не без горечи о себе, что его путь в литературе «был вовсе не легкий и далеко не усыпан розами, а скорее, — шипами и ржавыми гвоз­ дями, которые больно впивались мне в пятки, и жизнь загоняла меня в самые дальние закутки свои...»1 0 В этом горьком признании есть своя сермяжная прав­ да. Первая его книга «Сибирская родословная» увидела свет только в 1937 году, спустя шестнадцать лет после начала поэтической работы. Временной разрыв между первой и второй книгами снова затянулся без малого на доброе десятилетие. Сборник «Родня» появился в 1946 году, а потом опять перерыв на целых двенадцать лет, до 1958 года, когда изданы были «Всполохи». Происходило все это отнюдь не по вине автора. Срабатывали многие пружины, и действовали многие факторы. Нередко его упрекали в уходе от современности, трактуя понятие «современность» в поэзии весьма прямолинейно и упро­ щенно. Сошлемся на один из таких случаев. Из песни, как говорится, слова не выкинешь. Вот, например, в на

–  –  –

чале 30-х годов М. Скуратов принес в издательство «Со­ ветская литература» рукопись книги стихов «Проголос­ ные песни». Рукопись попала на рецензию к Эдуарду Багрицкому, давшему на нее уничтожающий отзыв. «Не­ смотря на то, — заявляет Багрицкий, — что М. Скуратов пишет давно, поэтический голос его до сих пор не уста­ новился. На творчестве его лежит печать эпигонства .

Есенин, Клюев, Клычков — вот поэты, которым подра­ жает Скуратов. Давно надоевшая сибирская экзотика, не

•обновленная никакими новыми красками: варнаки, омули, тайга, чащоба, тракты, централы так и рябят в опусах Скуратова. Ничего, кроме этого, в Сибири Скуратов не увидел, хотя по возрасту ямщиков, варнаков он застать не мог. Книга явно не современна и не своевременна»11 .

Очевидно, этот суровый приговор большого поэта пред­ определил судьбу книги, хотя Э. Багрицкий был опре­ деленно несправедлив и не прав в своих оценках скром­ ного труда собрата по перу. Пройдет много времени и, скажем, тот же Александр Макаров, взыскательный и тонкий критик, скажет об исторической тематике в твор­ честве поэта: «В стихах М. Скуратова ощущаешь связь времен, а еще более, пожалуй, родство характеров пред­ ков и потомков. Сибирь же в ее прошлом — тема в наши дни, пожалуй, самая современная из исторических, тем»12 .

Так, время с неизбежностью все ставит на свои места, вносит коррективы в суждения и оценки. Все это несом­ ненно, но каково было автору получить такой неожидан­ ный и, главное, абсолютно незаслуженный нокаут .

Прошли десятилетия. В активе М. Скуратова немало теперь поэтических книг — «Сибирская родословная:» .

Родня», «Всполохи», «На рубеже времен», «Стихотворе ния и поэмы», «Рунный ход», «Солнечный бубен», «Исто­ ки», «Родовые черты». У каждой из них своя тональ­ ность, свой облик. Сближает же их первородство — ис­ конная любовь и сыновняя привязанность автора к Си­ бири, ее прошлому и настоящему, к ее городам и весям,

-ее людям и ее природе во всей ее первозданной красе .

М не о т песен от т ех не о тстать, Н е о т ст ат ь от роди м ого к р а я,

–  –  –

В его стихах можно видеть и слышать, как «лето в солнечный бубен шаманит», как конь «звонкою подковою вспугнул затишье у реки», и вы невольно проникаетесь до­ верием к поэту, Когда он сообщает вам: «Я привез из от­ цовских краев смольный запах сибирского кедра» .

В лирике Скуратова немало прямо-таки превосход­ ных по живописи и изяществу рисунка картин.

Вот как он, например, живописует начало осени и опадающие осенние листья:

П ри з а р е, к о гд а зв е зд ы сп у ск аю тся ни ж е, П р о яв и в ш и сь, к а к зо л о т о в горном клю че, В оровски п о д б и р а ет ся осень все б л и ж е И, с р ы в а я их, в зел ен ь д рев есн ую б р ы зж е т Янтарями холодных зарничных лучей .

Поэту хорошо удаются сцены народных игрищ и ве­ селья. Самоцветы исконно русского слова здесь огранены соответствующим ритмическим рисунком .

Т оп-топ топ о то к — Т ольк о слы ш ен гром оток!

П ро «П одгорную » поют, К а б л у к ам и в зем ле бьют.. .

В есел и тся русский лю д .

Особую тональность придает стихам поэта фольклор­ ное начало, проходящее через все его творчество. На нем построено у Скуратова такое, скажем, великолепное сти­ хотворение, как «Ангарские пороги». В нем хорошо пе­ реданы и отчаянная удаль, и неискоренимое вольнолю­ бие, и песенный задор казачьей ватаги, плывущей на утлых стругах своих по бурливой сибирской реке .

Фольклорными мотивами, народными присловиямге расцвечивает он и свои лирические миниатюры .

К р а сн о яр ы, кр ас н о яр ы, Д о чего ж вы сердц ем яры, — Р а зб и тн о й н арод!. .

А д е в а х и в аш и бравы, В ы сту п аю т, сл о в н о павы, — О тороп ь берет .

А вот его «Свадебная»:

В а р еж к и, в а р е ж к и У моей В а р в а р у ш ки, В сл ед за А кулин ою О д ар и м В а р в а р у ш к у С в ет мою с у д ар у ш к у, Л а п у ш к у, л ап уш ку.. .

Однако наибольшие удачи сопутствуют поэту там, где он обращается к поэтическому воссозданию сибирской

•старины. Известный советский критик Александр М ака­ ров,. несомненно, был прав, когда он, рецензируя книгу «На рубеже времен», писал: «У Михаила Скуратова ощу­ щение истории, видимо, в крови: он как у себя дома и в стихии образов прошлого Сибири, и в стихии узорчатой и певучей старинной речи. «Сказание о Братском остро­ ге» просто превосходно. И как колоритны самые образы наших предков»1.3 Поэт воскрешает в своих стихах былые преданья, ле­ генды и сказанья о седой старине. Его, действительно, пленяет меткая образность и красочная живописность старой русской речи. Он и впрямь любит расцвечивать

•свои поэмы и стихи узорами народного красноречия .

Песенная, фольклорная стихия бушует в его стихах, на­ сыщенных обилием исторических подробностей и коло­ ритных деталей, порой поднимающихся до символиче­ ского обобщения, порой просто курьезных и забавных .

Есть у него хорошее стихотворение «Первый ссыльный», рассказывающее о том, как был сослан в Тобольск с вырванным языком колокол из Углича, возвестивший об убийстве малолетнего царевича Дмитрия .

В последний р а з он зв о н о м зам оги льн ы м Н а вече з в а л — из город ов и сел — И первы м бы л, к т о к а т о р ж н ы м и ссы льны м П у ть п ротори л и в Н ерчинск, и в Т обол .

Это он, Михаил Скуратов, в своей «Сибирской родо­ словной» рассказал о том, как в страхе разбегаются ино­ родцы, увидев в доме первых казаков-поселенцев усато­ го таракана .

13 День поэзии. М., 1968, с. 215 .

Поэтическое освоение истории Сибири в лучших сти­ хах поэта всегда по-своему неожиданно и оригинально^ Таковы его «Краснобай», «Московский тракт», «Сиби­ рячке», «Старый бродяга». О.н пишет о первых поселен­ цах и беглых каторжниках, сибирских партизанах и ос­ нователях Братского острога, неистовом протопопе Ав­ вакуме и царе Алексее Михайловиче. Историческая жи­ вопись у Скуратова предельно точна и конкретна. Осо­ бенно хороши его исторические поэмы «В селе Коломен­ ском» и «Сибирская родословная», или «Сказание о Братском остроге» .

Образ царя Алексея Михайловича из поэмы «В селеКоломенском» оживляет и приближает к нам сквозь дымку столетий умело найденное освещение фигур, бы­ товой обстановки. Царь у Скуратова.«одомашнен»,.по­ казан через быт, бытовую разговорную речь. И когда мы читаем о нем: «И, рыжиков отведав, царь икал и гово­ рил», когда мы слышим, что и как он говорит, мы на­ чинаем видеть его. А говорит он не бог весть какие муд­ реные вещи: «А баньку-то не худо б истопить» илиг «Вот волчья сыть! Сослать его подале» .

В «Сибирской родословной» воссоздана широкая па­ норама исторических событий за три столетия. Первые землепроходцы на Ангаре, постройка Братского острога, посылающий свои проклятия царю и патриарху Никону непокорный и бешеный Аввакум, екатерининские вель­ можи, воеводы и бунтари— все они проходят перед нами, потомками, со своей правдой и ложью, своими страстями и судьбами. На этом обширном полотне поэт редко выпи­ сывает отдельные фигуры. Его увлекает масштабность, движение людских масс. Здесь есть великолепно сделан­ ные сцены, прекрасно написанные куски. Порой его эпи­ ческое повествование достигает большой экспрессии и силы .

Повествуя о первых землепроходцах, поэт говорит а том, как много их пошло, «разбойных, отважных и сме­ лых», в неведомые края, чтоб:

Я сы рь д о б ы в а т ь — м ол о д ы х п о л о н ян о к — И н а зе м ь в а л и т ь их за м ес то ж ены, Ч т о б пом есь п л о д и л ас ь — к ар ы м на кары м е, С гл а за м и м о н го л а, н а о тм а ш ь косы м и .

–  –  –

Дело, разумеется, не только в исторически точном, пластически выписанном антураже его поэм, хотя и в этом немалая заслуга поэта. Важнее другое. Скуратов хорошо чувствует эстафету времени и поколений, он заставляет современного читателя ощутить родство свое с далекими предками, увидеть в их буйстве и отваге, в их свободо­ любии и ратных подвигах, в труде и стойкости их прооб­ раз новой России, прошедшей путь от первых землепро­ ходцев до первых в мире покорителей космоса. Поистине лучшие произведения поэта родились, говоря его же сло­ вами, «на рубеже времен», времен бурных, значительных и в жизни поэта, и в истории родного ему русского на­ рода .

ЛИРИКА И ЭПОС КОНСТАНТИНА СЕДЫХ

Недавно ушел из жизни прославленный авторДаурии» Константин Федорович Седых. Человек яр­ кого и незаурядного дарования, прекрасный мастер слова, Константин Седых по праву завоевал симпатии и любовь широких кругов читателей .

Жизненный путь Седых, писателя крупного эпиче­ ского размаха, типичен и характерен для многих пред­ ставителей советской литературы и искусства старшего поколения. Он родился 21 января 1908 года. Сын за­ байкальского казака из поселка Поперечный Зерентуй, он в раннем детстве самозабвенно слушал рассказы отца, полного георгиевского кавалера, участника двух войн — русско-японской и империалистической, — о до­ блести и отваге русских воинов .

Мальчик с упоением погружался долгими зимними вечерами в чарующий мир народной поэзии, мир старин­ ных сказок и песен, от которых веяло разудалой ка­ зачьей вольницей. Его мать хранила в своей памяти не­ мало старинных песен и сказок .

Солнечные просторы родного Забайкалья, раскры­ вшиеся перед изумленным взором ребенка в дальних прогулках с отцом, на всю жизнь запали в его душу, рано пробудили тягу к творчеству. «В свободное от ра­ боты время, — вспоминал он в «Автобиографии», — отец любил ходить по лесам и горам родного края. Когда я подрос, он стал брать меня с собой. Много исходили мы в поисках удобных мест под новые пашни и покосы, разыскивая деревья, годные на поделку колес и вил, охо­ тясь на диких коз. С высоких горных вершин любили мы смотреть на необозримые просторы, на блестев­ шие в долинах озера и реки, на пашни, затейливо лепив­ шиеся по склонам сопок, на станицы и села, о существо­ вании которых я и не подозревал. С тех пор горячая от­ цовская любовь к Забайкалью стала и моей любовью» .

Первое свое стихотворение «Весна» он написал в деся­ тилетнем возрасте. «Помню, — вспоминает Седых, — что описывал я в нем красоту забайкальской весны» .

Неизгладимый след в душе подростка оставили бур­ ные события гражданской войны в Забайкалье, ставшиепозднее одним из основных источников его творчества .

«Навсегда останутся, — говорит он, — в моей памяти годы гражданской войны. Мне было тогда одиннадцать лет. Но я хорошо помню, как в мае девятнадцатого года к нам в поселок впервые нагрянули красные партизаны» .

По словам писателя, впечатления тех далеких лет неза­ бываемы. «Позже я из них черпал материалы для мно­ гих моих стихов и рассказов» .

Будущий автор «Даурии» и «Отчего края» со всей свежестью и непосредственностью детского восприятия жадно впитывал в себя разнообразные впечатления, со­ бытия, факты, причудливые биографии множества лю­ дей той бурной, беспокойной эпохи. Он видел знаменито­ го командира сибирских партизан Павла Ж уравлева, о котором в Забайкалье и поныне поют песни, познако­ мился с его ближайшими соратниками — начальником штаба С. С. Киргизовым, полковыми командирами Макаром Якимовым, Александром Федоровым, Корнилой Козловым. Немало повидал он в те памятные годы и рядовых партизан. У него на глазах собирались и сна­ ряжались в партизаны поселковые батраки. Писатель вспоминал впоследствии: «А назавтра днем Алеха Со­ колов и другие поселковые батраки сидели у нас в гор­ нице, и мои принаряженные тетки пришивали им на фуражки красные ленточки, заглянув для этого в свои сундуки с залежалым приданым. Оказывается, с парти­ занами пришел к нам сельчанин Федот Доровских, из­ вестный читателям «Даурии» под именем Федота М ура­ това. Он живо уговорил своих друзей записаться к нему во взвод и лично реквизировал для них у местных бо­ гачей коней и седла» .

Впечатления тех незабываемых лет позднее пере­ плавились под пером художника в яркие и колоритные человеческие характеры, выведенные в романах «Даурия» и «Отчий край», придали всему повествованию тот аромат подлинной жизни, покоряющей свежести и не­ посредственности видения мира, той достоверности, ко­ торые так привлекают нас в книгах писателя .

Многие герои Седых пришли на страницы его произ­ ведений из гущи самой жизни, имели своих реальных, живых прототипов. «Работа над образами героев «Даурии», — рассказывает писатель, — была сложной и трудной... Образы. Сергея Ильича Чепалова, Никулы Лопатина и Федота Муратова списаны с моих односель­ чан. Они пришли на страницы романа такими, какими были в действительности». Так, весьма живописная бо­ гатырская фигура Федота Муратова, деревенского бо­ быля и отважного партизана, способного и на героиче­ ский подвиг и на анархическую выходку, еще в детстве поразила воображение писателя. «Помню, — рассказы­ вает он, — что сам Федот, как всегда, был великолепен .

Он щеголял в широченных штанах с лампасами, с тро­ фейной серебряной шашкой на боку, в кожаной куртке и серой каракулевой папахе .

... Федот, Федот! Забубенная головушка! Где-то в лесистых горах под Богдатью похоронен ты в братской могиле. Но и поныне хранят земляки в своей памяти твой последний подвиг. Ты погиб, окруженный японца­ ми, в рукопашном бою. Двенадцати солдатам снес ты головы шашкой, прежде чем подняли тебя на штыки...»

•Один из ведущих партизанских руководителей С. С .

Киргизов послужил для писателя прототипом при соз­ дании образа Василия Андреевича Улыбина. Были свои прототипы и у Семена Забережного, и у целого ряда других персонажей «Даурии» и «Отчего края» .

Разумеется, из сказанного вовсе не следует, что автор «Даурии» чисто механически копировал портре­ ты живых людей. Волнующие впечатления отроческих лет, протекавших в накаленной атмосфере гражданской войны, послужили отправной точкой, той запальной искрой, которая позднее помогла ярче разгореться огню творческого воображения художника. «За два не­ забываемых года, — рассказывает писатедь, — я вдо­ воль насмотрелся на красных и белых, запомнил сотни имен и фамилий, подружился со многими партизанами, неизменно привлекавшими мои симпатии» .

Вскоре после окончания гражданской войны, будучи подростком, Константин Седых в своем родном поселке организовал комсомольскую ячейку; он был и первым ее секретарем. В 1923 году К. Седых становится сель­ рабочий» я кором' губернских газет «Забайкальский «Забайкальский крестьянин». В 1924 году появляются в печати его первые стихи .

Вот как позднее об этом вспоминал автор: «В 1924году летом одно из моих стихотворений было напечата­ но в губернской комсомольской газете «Юная рать»;

Стихотворение называлось «Мы идем». Было оно напи­ сано под потрясающим впечатлением гибели в бою с пробравшимися на русскую сторону из Китая белогвар­ дейцами наших комсомольцев, моих товарищей по школе: редактора школьной стенгазеты Алеши Бояркина и еще комсомольцев Бориса Соломина и Володи Шишмарева. Стихотворение получилось довольно не­ заурядное. Оно было искреннее и страстное»1 .

С 1925 по 1931 год Константин Седых жил и ра­ ботал в Чите. В это время он активно сотрудничал в га­ зетах Читы и Хабаровска — «Набат молодежи», «Мо­ лодой крестьянин», «Забайкальский рабочий», «За­ байкальский крестьянин». Лирические стихотворения,, сатирические частушки, стихотворные фельетоны его за собственной подписью и под разными псевдонимами во»

множестве рассыпаны по газетам Забайкалья тех лет .

Излюбленными типажами-масками его в то время были образы добродушно-лукавого, умудренного житейским опытом деда Софрона и бесшабашно отчаянного парня, насмешливо-колючего Митьки Весельчака. Под этими именами он опубликовал десятки своих раешников, живо откликаясь в них на все новое в жизни Забай­ калья, беря под сатирический обстрел все, что мешало»

до конца проявиться этому новому в жизни села и го­ рода. Вот названия некоторых из его стихотворных фель­ етонов той поры: «Митька Весельчак в красном уголке», «Митька Весельчак на выборах в сельсоветы», «Митька Весельчак интересуется работой ячеек», «Митька Ве­ сельчак о деревенском театре» .

Не менее интересны выступления и «деда Софрона»:

1 С еды х К. О м оем т во р ч естве.— Н о в а я С ибирь, 1935, № 2_ П р и л о ж е н и е, с. 55 .

«Д ед Софрон у батраков», «Дед Софрон о боге», «Док­ лад деда Софрона по текущему моменту», «Дед Софрон поехал по кооперативам» и другие. Здесь мы встречаем и такие стихи, как «Будет школа и нардом», «Помним Ленинские заветы и шагаем*к свету». Эти непритяза­ тельные, типично газетные стихотворные фельетоны нашли свою благодарную аудиторию — простого мас­ сового читателя. В своем творческом отчете на Первой краевой конференции писателей Восточной Сибири К. Се­ дых рассказывал; «С 1928 года я стал работать в га­ зете «Забайкальский крестьянин». Мы с Иннокентием Луговским три года вели из номера в номер раешник, подписывая его «Дед Софрон», и, надо сказать, попу­ лярность этого раешника была исключительна. В Читу приходили письма с таким адресом: «г. Чита. Деду Софрону». Уже это одно говорит, что наш раешник пользо­ вался значительным успехом и, по-видимому, заслужен­ ной репутацией»2 .

В эту же пору появляются и первые лирические про­ изведения молодого автора, по-юношески задушевные и чистые, отмеченные печатью истинного таланта. Его юношеская лирика так же, как и стихотворные фельето­ ны, рождена была временем и эпохой. В ней билось живое чувство комсомольца 20-х годов из далекого Забайкалья. Поэт писал о родном крае, земляках-забайкальцах, дравшихся на фронтах гражданской войны с бандами Семенова и Унгерна, строивших первые шко­ лы и нардомы, создававших комсомольские ячейки в родных станицах .

В одной из первых рецензий на стихотворения К. Се­ дых, опубликованной в 1925 году в газете «Забай­ кальский рабочий», об их авторе было сказано: «Костя — комсомолец. Костя — сын забайкальской деревни, Костя поет о своей деревне, о своей работе. Песня его от земли. Седых — наш селькор... Правда, селькорство его не тянет. Он больше ударяет в стих. Отмечает каж ­ дое деревенское событие. Костя не фантазер. Костя — реалист, деревенские были заковывает в гранки стиха, льет певучие строфы»3 .

Живые, непосредственные впечатления от многочи­ 2 Новая Сибирь, 1935, № 2, Приложение, с. 55 .

3 Забайкальский рабочи й, 1925, 20 сент .

сленных поездок по родному краю, становление новой жизни в забайкальском селе, недавняя героика граждан­ ской войны, волнующие предания о прошлом Сибири, эпизоды из истории забайкальского казачества, сибир­ ская каторга и ссылка, где томились лучшие люди Рос­ сии, где, не жалея, душили «царю негодную жизнь», — вот что вдохновляло музу молодого поэта. В 1933 году в Иркутске выходит его первая книга стихов — «Забай­ калье». Затем последовали и другие сборники— «Серд­ це», «Родная степь», «Праздник весеннего сева», «Пер­ вая любовь», «Над степью солнце», «Солнечный край», «Степные маки» и др .

Стихи Седых подкупали своей свежестью, живопис­ ностью, глубоким поэтическим чувством. Сибиряки зна­ ли и любили этого тонкого лирика задолго до того, как он стал автором «Даурии» .

В звенящих медью стихах, патетических и величаво­ торжественных, порою наивных и книжно-романтиче­ ских и все же таких искренних, он славит близкое его сердцу Забайкалье, над которым прошумели столетия, прошла таежной поступью сама история .

М едл и тельн о, к а к ж ел т ы е ты м ены 4, Б р е д у т н а д степью гр у зн ы е века .

А сопки с п ят — л а з у р н ы е м орен ы 5 П о к р аю зо л о т о го л ед н и к а .

С к а ж и мне, ж и зн ь, чья м ол о д о сть бурл и л а, С горел а, н ен а в и д я и л ю бя, К т о спит в п ри би ты х л и в н ям и м оги л ах, Ч ь и м голосом ты с л а в и л а себя?

Это здесь, говорит поэт, среди унылых забайкальских сопок, вырастали зубчатые остроги, гибли в каторжных рудниках народовольцы и «жгла чахотка грудь боль­ шевика», «рвались сердца и мускулы на дыбе двуглаво­ го российского орла». Такие картины вставали в его во­ ображении, когда он думал о далеком прошлом родно­ го края. Они сменялись другими, лично пережитыми, на­ веянными детскими впечатлениями от гражданской войны, о тех годах, что скоро «зашумели ветрами доброй славы». Эти пропахшие порохом и дымом ветры играли и в его мальчишеских вихрах .

–  –  –

Есть у Константина Седых небольшая баллада «Шахтер», в которой опоэтизирован подвиг пожилого рабочего-горняка. Разбитый конный отряд красных от­ ступает.

Враг же продолжает наседать, а биться нечем:

«На сотню винтовок — один патрон». Отступать дальше тоже некуда: «Мы влево метнулись — скала на пути, мы вправо, а там через топь не пройти». Начинается пани­ ка, раздаются голоса, зовущие сдаться на милость вра­ га. И только черемховец-шахтер предлагает пробиться и отвагой своей увлекает за собой весь эскадрон .

В е р тл яв ы м х о р у н ж и м уби т в упор В бесстраш н ой а т а к е седой ш ахтер .

Н о мы д о р в а л и сь, п рогудев, к а к б уран, Д о см угл ого к н я зя, д о белы х у л ан .

Но не только героика привлекала К. Седых к теме гражданской войны. Он не боялся рисовать и потрясаю­ щие картины зверств и жестокости белогвардейщины. В одном из своих стихотворений он рассказал о том, как вниз по реке медленно спускался плот с сооруженной на нем виселицей, на которой, чуть покачиваясь, висели казненные .

6 У ргуй — под сн еж н и к .

10 В. П. Трушкин Десятки проникновенных стихов и песен посвятил Константин Седых героям гражданской войны, отваж­ ным сибирским партизанам. Но Седых не только певец боев и походов. Он прежде всего лирик, лирик по самой своей. «строчечной сути». Немало взволнованных лири­ ческих миниатюр вышло из-под пера его. По-особому хороши у него з стихах картины весны и лета, когда ка­ жется, что бубенчик чародея звенит в горлышке сереб­ ряном щегла, когда из самого поднебесья несется звон­ кая песнь жаворонка .

С за р ей проснувш ись, ж а в о р о н о к серы й В зм ы л из гн езд а в с тр у ящ у ю ся вы сь, И от зем л и д о сам ой стр ато сф ер ы С ереб рян ы е зв у к и разн есл и сь .

Л есны м ручьем звен и т и л ье тс я песня .

Звен и т, звен и т, к а к ш ал ы й бубенец .

И в о т у ж е р а с т а я л в п однебесье Весны и со л н ц а яр о стн ы й певец .

Не менее поэтично рассказал он и о летящей стае ле­ бедей .

Летящая ясным утром над ковыльною степью лебе­ диная стая представляется ему связкой жемчуга, бро­ шенной щедрой и сильной рукой в поднебесье. Эта «связ­ ка» то извивается, то рвется, и, наконец, цепочкой ухо­ дит в синеву .

Его ранние стихи по своей окрашенности и мелоди­ ческому строю родственны лирике Сергея Есенина, поэ­ та, который оказал несомненное влияние на творчество К. Седых 30-х годов .

И п ой ду безотчетн о счастливы м В степь п ри вольную, словн о в хм елю, Ч т о б п о в е д а ть о зе р ам и ни вам, К а к я м илую зем лю лю блю .

Однако было бы неправильным видеть в этой своеоб­ разной перекличке мотивов простое подражание прос­ лавленному певцу русских белоствольных березок и ухо­ дящей деревенской Руси. К. Седых привлекала в Есени­ не глубокая, лирически взволнованная любовь к приро­ де, к милой сердцу родине. Это чувство в равной мере было дорого и близко обоим поэтам. Эмоциональная на­ сыщенность лирики С. Есенина невольно покоряла сво­ ей бьющей через край непосредственностью, буйным «половодьем чувств». К- Седых учился у С. Есенина, но шел-то в поэзии своей дорогой. Возможно, не без влия­ ния Есенина, а скорее всего под воздействием живой пе­ сенной стихии в его лирику ворвалась песня. Напевность и мелодическая мягкость тона — отличительные свойства многих его стихов. В них красота и очарование родной природы часто гармонически сливаются с образом доро­ гого и милого существа. Образ любимой точно вписы­ вается в красочную раму, сплетенную из золотых лучей солнца, голубой речной волны, переливчатых красок не­ ба .

Г о л у б а я А ргунь, го л у б ая, И п л а то к на тебе голубой .

С изы х ч аек з а л е т н а я с та я В зн ойном небе к р у ж и т н а д тобой .

Т ы ид еш ь по отко су крутом у, К а к п р о х л а д а ж ел а н н а я с гор.. .

Ч т о с того, что ко м у -то д р у г о м у ’ Б р о ш ен твой о б ж и гаю щ и й в зор .

...И под м едленны м солнцем июня, Д а л ь просторней, душ истей цветы О ттого, что на тихой А ргуни Е сть к а з а ч к и так и е, к а к ты .

–  –  –

Заметную страницу в лирику и творчество Седых в целом вписала Отечественная война. На десятый день писатель был призван в армию, работал военным корреспондентом фронтовой и армейской газет. В газе­ тах Забайкальского военного округа «На боевом посту»

и «Героическая красноармейская» в это суровое и му­ жественное время военной страды появляются десятки взволнованных, дышаших неистребимой верой в победу, ненавистью к врагу стихотворений, очерков, публицисти­ ческих статей и фельетонов писателя. Так сибирский ли­ тератор становится солдатом Родины, отдавая без ос­ татка талант свой делу общенародной борьбы с фашиз­ мом, вторгшимся на священную землю России. Так сло­ во поэта-лирика превращается в боевое, разящее ору­ жие писателя-гуманиста и писателя-зоина. Константин Седых пишет о сибиряках на фронте, о воинской чести и доблести солдата, о солдатских женах и разбросанных по полям России солдатских могилах, о сражениях и ата­ ках, о русской гармошке, сопровождающей солдат на фронт, и военном севе в таежном бурятском улусе. Не случайно, издавая в 1945 году свою лирику военных лет, автор назвал ее «Первая любовь». Поистине это была любовь, помноженная на ненависть. Безграничная сы­ новняя любовь ко всему родному и близкому с детст­ в а — российским просторам, неоглядной шири ее полей и лесов, озер и полноводных рек, душевной щедрости и удивительной талантливости русского человека, чьи бо­ гатырские силы были раскованы революцией, и испепе­ ляющая ненависть ко всему темному и звериному, что нес с собой фашизм, готовый, казалось, погасить самое солнце, каждодневно всходившее над родной землей .

В лучших военных стихах его нет и намека на лож­ ный пафос и декларативность. Они сдержанно суровы, мужественны и одновременно исполнены глубокого чув­ ства, идейно-эмоционального накала. Таково, например, стихотворение «Клятва» .

Ц в е т е т у д о р о ги р о м аш к а — Л е ж и т м ал ь ч у ган под ‘ сосной, Е го г о л у б а я р у б а ш к а О б р ы зга н а алой росой .

Р а с ки н у т ы см углы е руки, Г л я д я т и не в и д я т г л а за, В них горьким сви д етел ьством муки П о с л ед н я я сты нет слеза .

К сосне за в ер н у в м им оходом, Ц е л у е т п а р н и ш к у в висок .

И д у щ и й на з а п а д походом Б ы в ал ы й сибирский стрел ок .

Ц е л у ет' и м олча сти р ает С л и ц а зап ы л ен н о го пот, А сердц е в груди зак и п ает, О т гн ев а в зд о х н у ть не д ает .

У ход и т по д ы м ной равнине, З а б ы в ш и у с та л о ст ь со л д ат, И то л ь к о в р а зб и т о м Б ерл и н е О сты н ет его авт о м ат .

Седых-поэт подготовил Седых-прозаика. Любовь к точному, поэтически свежему слову, яркость и живопис­ ность красок, выразительность художественного образа, колоритная и емкая деталь, глубокая эмоциональная насыщенность и покоряющий лиризм все это пришло в его зрелую прозу из юношески непосредственных и задушевных стихов .

Роману «Даурия», любимому своему детищу, писа­ тель отдал весь жар души и сердца. Работа над ним продолжалась пятнадцать долгих лет. Воспоминания детства, бесчисленные встречи с активными участника­ ми гражданской войны, горы книг и архивных материа­ лов по истории революционного движения, каторги и ссылки — вот та атмосфера, в которой вызревал замы­ сел художника. «В 1934 году у меня возникла мысль,— рассказывает писатель, — написать роман, посвящен­ ный событиям гражданской войны в Забайкалье. Два года я собирал материал для этого романа, беседовал с участниками гражданской войны, изучал историю з а ­ байкальского казачества, историю революционной борь­ бы в Сибири и на Дальнем Востоке, а также историю нерчинской каторги. Писать роман я начал в 1936 го д \ .

В 1939 г. в альманахе «Новая Сибирь» были опублико­ ваны первые главы «Даурии», тепло встреченные чита­ телями и критикой. К началу Отечественной войны пер­ вая часть романа была закончена». И только в 1946 го­ ду автор смог приняться за продолжение «Даурии» .

«Работал,— рассказывает он,— с большим увлечением .

Пережитое за годы войны заставило меня увидеть все в более ярком свете, на многое взглянуть по-новому» .

В 1948 году работа над романом была завершена, и в том же году почти одновременно он выходит двумя из­ даниями — в Чите и Иркутске. В 1950 году К. Седых был удостоен за роман «Даурия» Государственной пре­ мии .

Опираясь на опыт советской литературы, создавшей немало правдивых и ярких книг о гражданской войне, наследуя традиции таких первоклассных мастеров худо­ жественного слова, как М. Шолохов, автор «Даурии»

сумел сохранить свое индивидуальное творческое лицо, остаться глубоко оригинальным и своеобразным худож­ ником. Его роман превратился в красочную художест­ венную летопись трудового казачества Забайкалья на протяжении нескольких десятилетий, насыщенных гро­ зовыми событиями всемирно-исторического значения .

Автор строит повествование так, что судьба его героев, история их частной жизни перерастает в историю наро­ да на крутых поворотах революционной эпохи .

Эпический охват событий, мастерство жанровых, сцен, выписанные уверенной рукою опытного мастера полнозвучные картины природы, емкие, художественна и психологически точно вылепленные характеры сдела­ ли^ «Даурию» одним из любимых произведений советс­ кой литературы, популярным не только в нашей стране, но и далеко за ее пределами .

В неторопливо-обстоятельном повествовании перед читателями «Даурии» развертываются сочно выписан­ ные картины жизни в казачьем поселке Мунгаловский .

Жизнь течет в нем размеренно и ровно, словно спокой­ ная река по равнине. Нравы, быт, привычки, обычаи — все это давно отстоялось, вошло в устойчивые берега .

Люди живут, точно сообразуясь с календарем природы .

Весна и осень, зима и лето сменяют друг друга, а с ни­ ми меняются и хозяйственные заботы мунгаловцев — па­ хота и уборка урожая, сенокосы и зимние масленичные игры. Плавный поток жизни вызывает и замедленность повествования о ней, обстоятельность и неторопливость рассказа в первых частях эпопеи. Автор с большим тщанием выписывает сцены облавы на волков, молодеж­ ные игрища у какой-нибудь церковной ограды, где де­ вушки, повязанные цветными гарусными шарфами, лихо отплясывают под гармонику кадриль, а чубатые пар­ ни, сидя на бревнах, щелкают каленые кедровые орехи .

Столь же обстоятельно живописует он обряды сватовст­ ва и свадебного пира, взятие снежного городка и ката­ ние парней и девок на санях в зимний праздник, на масле­ ницу, ночевки в поле и поселковые сходки. В этой здо­ ровой трудовой жизни, в постоянном общении с приро­ дой много от истинной поэзии, исконной радости бытия .

Ощущение щедро разлитой вокруг жизни с ее пьянящи­ ми запахами земли и трав вплоть до горьковатого при­ вкуса полыни захватывает вас с первых ж е страниц ро­ мана. Перед читателем проходят десятки людских су­ деб, разыгрываются человеческие драмы, подспудно и открыто бушуют страсти, сталкиваются характеры. И тут же нещадно палит жаркое забайкальское солнце, звенят ручьи, и лентой вьется в тени нависших над нею черемуховых кустов и верб речушка Драгоценка. Летом лад поселком проносятся ливни и грозы, зимой лютует пятидесятиградусный сибирский мороз. Как будто все идет своим, раз навсегда заведенным ходом .

Но зоркий взгляд художника на этой внешне спо­ койной глади потока начинает различать воронки и во­ довороты, скрытые подводные течения. Богач Платон Волокитин безнаказанно запахивает залежь бедняка Никулы Лопатина. Когда же Семен Забережный, такой же бедняк, как и Никуда, в отместку решил запахать за­ леж ь купца Чепалова, ему, георгиевскому кавалеру, за самоуправство пришлось неделю отсидеть в «клоповни­ ке» — станичной каталажке. Кулак Иннокентий Кустов обманывает бедняка Алексея Соколова, и тот не может на него найти никакой управы, пока не додумывается спалить усадьбу Кустовых. Так, за внешним спокойст­ вием чувствуется нарастание пока еще скрытого от по­ верхностного взгляда глухого брожения в казачьем по­ селке. Это брожение, постепенно усиливаясь, вскоре приведет к взрыву, к открытому размежеванию классо­ вых сил, едва лишь грянет революция .

Поставив в центре повествования жизнь трех поколе­ ний семьи Улыбиных, автор создал широкое полотно из жизни казачества Забайкалья. История улыбинской семьи по.-своему, в неповторимых человеческих характе­ рах отразила, как отражается в капле воды солнце судь­ ба всего трудового народа в революции. Все они — и родоначальник улыбинского рода Андрей Григорьевич и его сыновья Северьян и Василий Андреевич, и, нако­ нец, внук Роман разными, порой мучительными путями шли к постижению той большой правды, которую несла народу партия Ленина. Василий, сын Андрея Григорье­ вича, уважаемого человека и первого героического ка­ валера _в поселке, попадает на каторгу за связь с «по­ литикой». В Мунгаловском богачи стали травить Улыбиных, как каторжников. И это обстоятельство впервые может быть, заставило и старика Улыбина, и рассуди­ тельного Северьяна задуматься над такими вещами, о существовании которых они раньше, возможно, и не по­ дозревали. И все-таки сложность и запутанность полити­ ческой обстановки в годы гражданской войны была таггп?,А ЧТ° бра^ К0ММУниста и отец командира партизан­ ского отряда Северьян становится дружинником в отряде харгина, и только в момент своей гибели от рук семенов­ ских карателей он осознает всю нелепость и трагизм своих блужданий .

В «Да/рии» прекрасно выписаны представитети тру­ довой массы казачества. Это и Тимофей Косых, и Семен о а бережный, и Никула Лопатин, вечный неудачник и не­ унывающий фантазер и хвастунишка, батраки Алексей Соколов и Федот Муратов, и опять-таки те же Улыбины .

Ьесьма привлекательна живописная фигура Муратова, оечныи батрак и проказник, этот мунгаловский чудо-богатырь саженного роста, не знал, куда девать свою силушку. Он растрачивал ее в попойках и шутовских про­ казах. мог одним кулачным ударом оглушить быка или же, играючи, протащить его по земле. По праздникам подделав ключи, Федот воровал хозяйскую пшеницу пил' ханшин, играл в карты, обрезал хвосты у коней, на' ко­ торых приезжали в Мунгаловский женихи из соседних станиц и поселкон. С военной службы Федотка вернулся с твердым намерением: пустить перо и пух из местных поселковых^тузов. Но еще долго в штормовые годы граж­ данской воины будет его бросать из стороны в сторону .

Побывает он и у анархистов, пока революционная волна не прибьет его к одному берегу. По-человечески прек­ расен подвиг Федота Муратова, когда он вместе с матро­ сом Усковым хладнокровно берется сопровождать плат­ форму с взрывчаткой, чтобы подорвать ею эшелоны про­ тивника на станции Мацирвская .

С покоряющей правдой, свойственной подлинному искусству, писатель выписывает образы своих главных героев. С особой авторской симпатией, может быть менее живописно и картинно, чем импозантная фигура Федота Муратова, но не менее тщательно, с проникновением в психологию героя изображен в романе Семен Забережный. Так же, как, скажем, и Никуле Лопатину, Забережному редко когда улыбалось счастье. Несмотря на всю свою напористость и трудолюбие, он так и не по­ борол нужду-матушку. Не случайно писатель несколько раз возвращается к рассказу о полуразвалившейся Се­ меновой хибарке. Но в отличие от того же Никулы Л о­ патина бедность не пригнула и не унизила его, не сломи­ ла гордого характера этого человека, знающего себе цену .

Кто-то, а он-то не даст над собой посмеяться да и над другими не стерпит издевательства. Еще будучи на военной службе, рискуя попасть под трибунал, он про­ учил офицера, посмевшего неуважительно с ним посту­ пить. Он крепко одергивает Терентия Чепалова, когда тот вздумал на строевых учениях поизмываться над Ро­ маном Улыбиным. Мы знаем, как Забережный ответил за обиду Никулы Лопатина. Семена побаивается, не ж е­ лая с ним ссориться, даже сам поселковый голова Ели­ сей Каргин. Более того, он готов отчитать за трусость и Каргина, не рискнувшего поздороваться в присутствии начальства с арестованным земляком Василием Андре­ евичем Улыбиным .

Высокоразвитое чувство собственного достоинства крепко уживается в нем с обостренным чувством соци­ альной несправедливости. Семен отпускает встреченного им Алексея Соколова, спасающегося от погони после поджога кустовского дома. Он первый из казаков откры­ то радуется свержению царя. Общение с большевиками Нагорным и Роговым помогает ему окончательно само­ определиться, найти свое место в ряду активных борцов революции .

К. Седых тщательно прослеживает расстановку клас­ совых сил в Мунгаловском, многими нитями связанном с внешним большим миром. Отголоски событий- из этого большого мира постоянно докатываются до Муигаловского и прямо и косвенно будоражат его обитателей Где-то совсем близко идет ожесточенная политическая борьба; совершаются покушения на губернатора о вает на каторге наказание хорошо, знакомый всем одно­ сельчанин Василий Улыбин. Разными путями доходят до мунгаловцев рассказы о политических заключенных, да и сами они время от времени ловят беглых каторжников Им хорошо знакомо и растущее недовольство среди си Уирского крестьянства, они об этом довольно т о ™ «оГ У Т судить хотя бы по настроению м о сто в ц ев м у ж и к о в из соседней с Мунгаловским деревни, с которыми у ка­ заков павняя распря из-за покосных угодии .

Стремительно начинают нарастать события в ем поселке с возвращением в Родные вемовфронтовиков. Давняя глухая неприязнь между В?Р*° с к и м и з а ж и т о ч н ы м и казаками с Царской улицы и низов ской беднотой находит наконец свои выход в крова вом столкновении. Все заклокотало и забурлило в т у н галовском — назревала гражданская воина .

Во множестве сцен, насыщенных острым драматиз­ мом, автор нарисовал ту накаленную до предела атмо­ сферу, которая нависла в эти годы над Мунгаловским .

Здесь и бешеное сопротивление реакционной верхушки казачества, и неустойчивость, и колебания таких каза­ ков как Северьян Улыбин, и твердая решительность в защите завоеваний революции Семена Забережного, и его единомышленников. Автор «Даурии» в широких, при­ вольных картинах, выхваченных из стремительного по­ тока жизни, в непринужденном, естественном развитии характеров и обстоятельств рисует путь русского народа в революции. Он рассказал нам средствами искусства о том как постепенно, преодолевая сословные и кастовые предрассудки, основная масса трудового казачества в ре­ шающие минуты борьбы становилась на сторону Совет­ ской власти и с оружием в руках отстаивала завоева ния Великого Октября от посягательств внутренней и внешней контрреволюции. В этой борьбе народ совершал подвиги, исполненные высокого героизма и самопожерт­ вования. Один из таких подвигов запечатлен в эпизоде, изображающем взятие Мациевской. Подобных сцен му жества и отваги в романе К. Седых немало. Они волну­ ют своей правдой .

Герои К. Седых не ходячие добродетели и воплощен­ ные пороки, а живые люди с Присущими им слабостями и достоинствами. В равной мере можно это сказать и о положительных и отрицательных персонажах книги. С.художественной достоверностью и жизненной правдой изображены писателем не только представители семьи Улыбиных, но и Федот Муратов и Семен Забережный, Елисей Каргин и Платон Волокитин, Дашутка Козулина и купец Сергей Ильич Чепалов. Подчас ему удается одним-двумя штрихами вылепить живой, впечатляющий образ. Поэтому-тб у К. Седых даже эпизодические фигу­ ры кажутся пластически осязаемыми .

Мастерски развернут в романе образ "поселкового ата­ мана Елисея Каргина, взятого со всей его противоречи­ востью, метаниями, борьбой мотивов. Этот характер по­ казан писателем изнутри, с тонким проникновением в душевный мир персонажа. Потому-то он так и впечат­ ляет. Впрочем, к Каргину нам еще придется вернуться в разговоре об «Отчем крае». С таким же искусством, мастерским проникновением в самую сердцевину харак­ тера раскрыт в «Даурии» и образ купца Чепалова, чело­ века бессердечного и жестокого, лютой ненавистью не­ навидящего народ, новую власть. Писатель с исключи­ тельным тщанием выписывает подробности обстановки,

•семейного уклада чепаловского дома, огороженного высо­ ким забором, за которым день и ночь носится по цепи свирепый волкодав .

Нажив уголовными преступлениями богатство, не гнушаясь грабежами и убийствами, Сергей Чепалов становится первым богатеем среди казаков. Ему приятно унизить человека, при случае похвастаться своим богат­ ством. Особенно отвратительна в Чепалове переходя­ щая в скаредность жадность, которая уживается в нем рядом с жестокостью. Он не только, не задумываясь, может выдать семеновским карателям десятки своих же односельчан, подсыпать толченого стекла в сухари, пред­ назначенные для Красной Армии, но и ударить по лицу, избить до полусмерти нагайкой невестку, накричать на домашних, чтобы подобрали рассыпавшиеся огурцы — иначе, чего доброго, их свиньи сожрут — накричать, ка­ залось бы, в самый неподходящий, в трагический момент в его жизни, когда было только что получено известие о

•смерти сына .

Все богатство красок, полноту и яркость личных впе­ чатлений, накопленных в ранней молодости, острое ощу­ щение прелести жизни отдал писатель любимым героям своей книги — Роману Улыбину и его возлюбленной Дашутке Козулиной. Особенно полно, в многочисленных жизненных обстоятельствах и подробностях быта и об­ становки обрисован образ Романа. На глазах читателя растет и мужает этот человек из народа. Весь его путь от подростка до красного командира выписан с такой ху­ дожественной убедительностью и достоверностью, когда правда искусства становится неотразимой правдой самой жизни. Надолго запечатлеваются в нашей памяти стра­ ницы, рассказывающие о юности Романа, о приобщении его к большой правде жизни, сложной и нередко су­ ровой. Многое привлекает в облике этого человека: иск­ ренность и прямодушие, чувство собственного достоинст­ ва и упорная работа мысли. Еще подростком он задумы­ вается над тем, как горек добытый собственным горбом кусок хлеба. А тут как назло семью Улыбиных преследу­ ют одна за другой неудачи: то кобылу зарежут волки, то грозой подожжет стог сена. Рано ему пришлось столк­ нуться с неприятностями и иного рода. На улице его стали дразнить каторжником, намекая на судьбу дяди Василия .

Вскоре Роман жадно будет прислушиваться к разго­ ворам станичников о «политических», об истории каза­ чества. Позднее его увлекут беседы с Тимофеем Косых. В первой же открытой схватке он будет драться на сто­ роне красных против своих же казаков и одним из пер­ вых в Мунгаловском запишется в ряды красногвардей­ цев, чтобы потом пройти путь от рядового бойца до ко­ мандира .

Глубокое впечатление оставляет история нелегкой любви Романа и Дашутки. Нет, пожалуй, более привле­ кательного женского характера в романе, чем этот об­ раз юной и гордой казачки, страдающей и любящей. Н а­ стоящей поэзией насыщены страницы, на которых дейст­ вуют, волнуются, любят и ревнуют, грустят и веселятся Роман и его незабвенная Дашутка. Показательно, что именно в этих местах «Даурии» с особой силой начинает звенеть и сверкать, переливаясь всеми оттенками, при­ рода, удивительные забайкальские пейзажи, живописать которые так вдохновенно умеет писатель. Именно здесь его щедрость художника раскрылась исключительно глуб° КОбраз Романа трудно себе представить вне природы, без гомона ручьев, шелеста трав, обжигающего ветРв палящего солнца. Природа была для него живым и мно­ голиким существом. «Он любил - говорит автор о своем геоое — скакать в степной необозримой шири. Смутно видимую вдали поскотину сразу вообразил он иДУЩ е в атаку пехотой, а березы — зелеными знаменами, раз­ вернутыми над ней». Нисколько не удивительно поэтому, что после первой встречи с Дашуткой, сблизившей их, Романа потянуло в поле, к природе. «Южный ветер бил ему прямо в лицо, степь пьянила запахом молодой бого р о й о й ?равы и запел он старинную казачью песню .

«Скакал казак через долину, кольцо блестело на руке »

Это расцветающее чувство первой любви было согрето другим большим чувством - слитностью с жизнью род­ ной природы. «Круглые опаловые тучки набегали на клубилась настоенная на травах теплая мгла, м есяц дремотно покачивался и баюкал их тихой песенкой ста­ рый тополь. Они не слышали, как, предвещая грядущий тень дохнул из туманных низин прохладой ветерок раностав, как неуверенно крикнул неподалеку первый Пе% и р о " Г о к р ПР у ГаеГгерВо вЬ::Даурии» и в горести и в еЯ р а д о ? ™ Она летит навстречу юноше Роману, когда сш мчится на коне по степи, и его душа переполнена Р ^ т ь ю и счастьем когда непроизвольно вырывается из руд песня Она же не покидает его и в минуту трустн, и д у шевной боли. Есть в «Даурии» удивительная в этом огмошении сцена. Нескладно сложилась любовь у Романа к Дашутке. Любимая им девушка выходит замуж за ДРУ гого Д аж е в самый момент свадьбы ему не верится, что все кончено он на что-то продолжает упорно надеять­ ся ждет какого-то чуда. И только к о г д а подгулявшие гости стали кричать: «Горько! Горько!» - Р ° ман^ Р ^ так остро почувствовал свою непРикаянн0СТ1;;р^ з Т^ я встают и, краснея и смущаясь, начинают целоваться Жених целует невесту, его, Ромкину, Дашутку, первую и юношескую любовь. И каждый новый поцелуи ждркую отзывается в сердце Романа болью и обидои. Он уходит, почти бежит со свадьбы, рыдает на какой-то чужой за^ валинке, а потом, придя домой, не раздеваясь, валится в постель. Роману не спится, и вот далеко за полночь он выходит из дому. И опять его потянула к себе природа .

«Полный месяц стоял высоко в студеном небе. В ограде тускло искрился истоптанный снег, лежали короткие синие тени. В садике, на осыпанных снегом елках, бес­ прерывно гасли и вспыхивали холодные крошечные огоньки. Роман пошел к садику, точно его кто-то вел туда за руку. Ему захотелось почему-то взглянуть на куст черемухи, который посадил он весной, после перво­ го объяснения с Дашуткой.Кустик стоял в тени у запло­ та. Только на одной его ветке, протянутой навстречу Р о­ ману, нестерпимо сверкали серебряные звездочки, пере­ ливался голубой огонь. Роман осторожно дотронулся пальцами до хрупкой ветки и с горечью подумал: «Ни­ когда Дашутка не узнает, что я думал, когда садил тебя .

Расцветаешь, а Дашутка не моя и не будет моей». Он нагнулся как можно ниже и ясно ощутил исходящий от ветки тонкий, крепкий запах молодой коры и снега. И невольно подумал, что мог бы сейчас стоять здесь вместе с Дашуткой. От этого у него закружилась голова, заны­ ло в груди. Прикоснувшись губами к ветке, он распря­ мился, еще раз оглядел весь садик и, не зная зачем, по­ брел к сараю» .

Сколько в этом маленьком отрывке поэзии, какая удивительная живопись, сколько здесь оттенков и какая игра красок. Надо быть настоящим художником, чтобы так осторожно, с тонким лиризмом передать смятение Романа, уловить все нюансы его настроения, которое так гармонирует и с этой веткой, осыпанной серебряными звездочками,.залитой голубым огнем, и с холодными огоньками, что вспыхивали и гасли на заснеженных ел­ ках, и тонким, крепким запахом молодой коры и снега .

А в какой праздничный наряд одевается природа, когда Роману снова и неожиданно улыбнулось счастье .

В этот день даже обыкновенный камешек, вмерзший в нерастаявший под крутым берегом реки голубовато-зе­ леный лед, кажется ему янтарным и необычайно кра­ сивым. После встречи с Дашуткой на мельнице день по­ казался Роману «необыкновенно ярким». Он «счастли­ выми глазами глядел на небо, на бегущие по нему легкие золотистые облака. Потом улыбнулся жаворонку, тре­ петавшему в синеве» .

Вспомним, наконец, финал «Даурии», встречу Ро­ мана с родными местами. Тяжелый путь прошел этот че­ ловек. Он видел, как японцы топтали его родную забай­ кальскую землю, пережил сотни опасностей и смертей .

Позади остались жизнь в лесной партизанской коммуне, тайное посещение родительского дома, которое едва не закончилось собственной гибелью, разведки и сражения, бесчисленные сражения. Не раз над его головой проноси­ лись со свистом пули, пережил он и мучительные минуты перед расстрелом, и только находчивость и хладнокро­ вие товарищей по несчастью спасли его тогда от неми­ нуемой гибели. За эти годы Роман потерял близких и дорогих ему людей: пал под шашками карателей его отец Северьян Улыбин, шальная пуля настигла бежав­ шего из-под расстрела Тимофея Косых, наставника и старшего друга Романа. Все это теперь в прошлом. И вот, сгорая нетерпением, возвращается он ка родину пос­ ле многих боев и походов. «Необыкновенно хорошо, говорит автор, — было в это время на душе у^ Романа Улыбина». Возмужавший и много повидавший на своем веку человек, он мало чем походил на себя прежнего. От былого осталось в нем только одно чувство, которое ни­ когда не умирало, чувство нерасторжимой слитности со всем тем /что зовется Родиной. «Ясным июньским зака­ том подъезжал он на потном, усталом коне к Орловской .

Вокруг виднелись на взгорьях и косогорах квадраты и прямоугольники пашен, нежно зеленеющие перелески .

В придорожных кустах заливались на все голоса перна­ тые песенники, куковали на старых вербах кукушки. Усилившийеся к вечеру аромат цветущей черемухи сладко тревожил и волновал Романа, будил в его памяти давно забытые весны» .

Воистину торжественным гимном радости жизни встречает родная земля истосковавшегося по ней своего верного сына, не раз глядевшего в холодные глаза смер­ ти. Сколько в этом радостном пробуждении природы великолепия и ликованья, ярких красок, неуемной игры расцветающих сил, вечного обновления жизни. Обильным теплом, купаясь в собственной щедрости, заливает ожив­ шую многострадальную землю Забайкалья весеннее солнце, погромыхивает гром, без умолку шумят реки .

«В мае прошли по всему Приаргунью первые грозы. От обильных дождей прояснился насыщенный дымом весен­ них пожаров воздух, буйно взыграли речки, весело за­ зеленела земля. Не успел отцвести по лесам багуль­ ник, как распустилась в долинах черемуха. В осыпан­ ных цветом ветвях ее от зари до зари распевали птахи, хмелея от терпкого запаха, брали взяток дикие пчелы .

В горячей струящейся синеве смеялось от собственной щедрости солнце, таяли над хребтами пушистые обла­ ка, неугомонно шумели речки. Все живое радовалось и спешило жить» .

И хотя Романа поджидает еще один тяжелый удар, еще одна встреча с нелепой и трагической смертью, буй­ ная, языческая радость жизни приглушит в душе его и это неожиданное горе. Мальчишеские голоса, с удалью и задором поющие партизанскую песню о прославлен­ ном командире Ж уравлеве, оживляют Романа, только что с тяжелым сердцем покинувшего кладбище, где по­ коился прах Дашутки .

Пейзаж у К- Седых очень органично, очень естествен­ но и непринужденно врастает в эмоциональную осно­ ву повествования. Не только Роман, но и другие герои «Даурии», правда в несколько меньшей, может быть, степени, но обязательно погружены в этот красочный, многоголосый, источающий запахи мир. Привлекает разнообразие световых и звуковых тонов в «Даурии» .

На берегу омывающей Мунгаловский речушки Драгоценки «белеют как будто осыпанные снегом распустив­ шиеся вербы», «глядится в воду никлый старюка ка­ мыш», стелется «волнистый туман». Лес на северных скло­ нах сопок полыхает «фиолетовым пламенем цвету­ щего багульника». Воздух переливается «тонким, сла­ достным ароматом багульника, смолистой горечью мо­ лодой хвои». Над степью тихо реет «золотой свет зака­ та». От сопок «тянутся тени, пересекая прибитую дож­ дями дорогу». В полях «пахнет молодым острецом и мышиным горошком». А рядом, где-нибудь в придорож­ ных кустах, заливаются щеглы и синицы, звонко кукуют беспокойные кукушки .

В тенистых чащах у него «целый день беззаботно снуют и посвистывают полосатые бурундуки, в лохма­ тых гнездах на старых лиственницах кричат сизоклю­ вые воронята, голубые и белые бабочки, сверкая, как самоцветы, садятся на влажный моховник», что купает в студеной воде свои бледные листья. Вдали же «голу­ беют затянутые текучим маревом горные кряжи». В залитой солнцем траве «неуемно.трещат кузнечики», «ле­ ниво и жалобно тявкают тарбаганы». На болотах не­ умолчно квакают лягушки, вскрикивают «спросонья чибисы». А вот целый букет запахов от свежескошен­ ной травы: «Трава источала крепкие смешанные запа­ хи.

Приторно-сладкий запах исходил от цветущей со­ лодки, жесткий стебель которой Семен держал в руке:

терпкую горечь струила полынь. Медовый аромат зем­ ляничных листьев перебивала резким и сильным душ­ ком чемерица» .

В книге К- Седых все это живет и сверкает, сливаясь с настроением героев, придавая особую эмоциональ­ ную окрашенность всему повествованию, буквально оше­ ломляя читателя этим неуемным, буйным цветеньем жизни, которая так и бьет почти с каждой страницы романа. Изящная акварель пейзажной живописи усили­ вает целостность и остроту художественного впечатления .

Жизнь прекрасна—-утверждает всей логикой оазвития характеров и картин писатель. Они всегда в дви­ жении, в солнечных бликах, в меняющейся игре света и теней, в переливах звуков и красок. Ощущать эту кра­ соту, радоваться ей — величайшее благо, выпавшее на долю человека. Свой восторг перед щедростью жизни, земной красотой писатель настойчиво стремится пере­ дать читателю, заставить его в изумлении остановиться перед тем непередаваемым очарованием, которым нас дарит природа. «Утренние просторы земли повиты тон­ чайшим шелковьем лазурного пара, и сверкает земля горячими красками, какие не выдумает ни один худож­ ник. Никогда не передаст он того, как тянется к солнцу на мшистом утесе горная астра — золотой огонек в жем­ чужной оправе, как светится алым рубином подгрудок птахи, распевающей на молодой березке, как струится

-стеклянной рябью воздух в ясное утро после дождя» .

«Даурия» — полотно широкого эпического плана .

Художественная выразительность, верность правде жизни, ярко и сочно выписанные человеческие характе­ ры, подкупающая прелесть пейзажных зарисовок, захва­ тывающий рассказ вдумчивого художника о судьбах крестьянства Забайкалья в годы революции и граждан­ ской войны обеспечили книге К. Седых непреходящий интерес читателей и прочное место в литературе. Она выдержала свыше ста изданий. В 1957 г. появился но­ вый роман К- Седых «Отчий край». Он не вызвал столь широкого читательского резонанса, какой выпал на долю «Даурии». И все же это последнее крупное произ­ ведение писателя по-своему примечательно, хотя по сравнению с «Даурией» кажется в какой-то мере яв­ лением вторичным .

Перед читателем вновь ожили пейзажи величествен­ ного Забайкалья с его суровыми вьюжными зимами, знойным летом, пьянящими запахами весны и подерну­ той багрянцем увядания осени; заговорили, пришли в движение обуреваемые страстью борьбы его люди, в большинстве своем наши давние знакомые— Роман Улыбин, Василий Андреевич, Семен Забережный, Ели­ сей Каргин и другие .

Вместе с «Даурией» «Отчий край» составил цель­ ную в своей основе дилогию о забайкальском казачестве в годы революции и гражданской войны. Являясь вполне самостоятельным произведением, сюжетно и композиционно законченным, «Отчий край» одновремен­ но очень тесно смыкается с «Даурией», завершая мно­ гие идейно-тематические линии первого романа К- Се­ дых. В нем нашла свое окончательное разрешение тема сибирского крестьянства в революции, до конца прояс­ нились сложные судьбы ведущих героев и второстепен­ ных персонажей «Даурии» .

Роман охватывает события последнего периода гражданской войны в Сибири и на Дальнем Востоке .

Хронологические рамки его очерчены довольно точно .

Действие «Отчего края» начинается весной 1919-го и завершается зимними месяцами 1922 года, временем, когда были изгнаны последние интервенты с многостра­ дальной русской земли, освобожден Владивосток и «буферная» Дальневосточная республика воссоедини­ лась с Советской'Россией .

На страницах романа раскрывается широкая карти­ на героической борьбы народа в последний период граж ­ данской войны. Ожесточенные и изнурительные бои с откатывающимися к пограничным рубежам белогвар­ дейскими полчищами, кровавый разгул унгерновских и семеновских банд, Китай и Монголия, жизнь погранич­ ных казачьих станиц и поселков в это тревожное вре­ мя — вот та атмосфера, в которой развертывается дей­ ствие «Отчего края» .

Прослеживая судьбы своих героев — Ганьки и Ро­ мана, Семена Забережного и Елисея Каргина, — пи­ сатель вводит нас в самую гущу событий: сражений и изматывающих многодневных отступлений партизан­ ской армии, деморализации белогвардейщины, скрытой, но от этого не менее жестокой классовой борьбы в си­ бирской деревне, только что освободившейся от семе­ новской тирании. Вот почему на этой книге писателя ле­ жит более мрачный колорит, нежели в «Даурии». Здесь сдержанней и скупее пейзажные зарисовки, да и вся обстановка в романе выглядит более_ суровой. Седых чаще, чем он это делал раньше, прибегает к резко конт­ растирующим краскам. Это сказывается и в общей сю­ жетно-композиционной структуре произведения, пост­ роенного на резком и последовательно проведенном противопоставлении двух борющихся лагерей, и на не менее контрастном изображении отдельных сцен и эпи­ зодов, за которыми угадывается общая глубоко гуман­ ная философия романа, осуждающего бессмысленную жестокость и нелепость войны .

Мы помним, каким радостным, воистину языческим гимном жизни завершалась «Даурия». Первые же стра­ ницы «Отчего края» словно продолжают эту вдохновен­ ную песнь радости, но уже в иной тональности. Здесь те же яркие, праздничные краски, неуемная в ее вечном обновлении жизнь природы, а рядом в окружении всего этого разлитого повсюду великолепия людские страда­ ния, борьба, кровь и смерть. Какой чудовищно нелепой, какой обидно бессмысленной выглядит война на фоне цветущей, торжествующей природы. Надрывно ухают пушки, рвется шрапнель над затянутыми легкой дым­ кой сопками, а вблизи от дороги, «где нежно зеленели на пашнях всходы пшеницы, пахуче и радостно распуска­ лась черемуха», рвутся гранаты. По самой же^ дороге растянулся на версты «грохочущий и орущии в сотни глоток обоз». Тут же совсем рядом раненые.

Они до­ живают «последние минуты на залитой вешним светом земле, расставаться с которой так трудно и горько»:

ведь, как и всегда, над ними ослепительно синело высо­ кое небо, сияло над родным Забайкальем «вечно весе­ лое солнце» .

Природа с ее щедрым изобилием и богатыми крас­ ками, сугубо мирный крестьянский труд так не вяжутся со всем тем, что несет с собой война. И автор «Отчего края» не'скупится на изобразительные средства, чтобы донести это чувство и до сознания читателя. Он развер­ тывает красочные картины пейзажей, таких привычных и мирных, в умиротворенный покой которых врываются зловещие звуки и шум войны. «Чудесная забайкальская осень вступала в свои права. Каждый день по-новому украшала она землю и небо, все ярче и ослепительней делались ее бесконечно разнообразные краски. Охрой и киноварью, золотом и лазурью расцвечивала она леса на горных склонах, озера и реки в долинах, жнивье на пашнях; на неимоверную глубину распахнула она го­ лубые дали, сделала звонким и отчетливым кажд 1 звук бодрящим сверкающий воздух... Горько было слы­ шать в эту благодатную пору не мирный стрекот жнеики, не скрип тяжело нагруженных пшеничными снопами те­ лег а тяжкие пушечные удары, бешеную скороговорку пулеметов, голоса трубачей и японских Г0РН“ С ™®' Вскрывая кошмарные ужасы воины, автор так ж, как и его герои, прекрасно видит и прямых виновни­ ков е е - б е л ы х офицеров и генералов, заливших с по­ мощью интервентов свою былую Родину кровью осве­ тивших ее заревом пожарищ. Не Роман улыслучайно бин в ответ на предложение семеновцев сдаться отве чает, что партизаны с повинной к атаману не пойдут .

«Вот сзади у меня, — говорит он семеновским парла ментерамр — взвод. В нем тридцать человек, и у каждо­ го из них кто-нибудь из родных убит или повешен, выпорот или изнасилован. Разве можно их ^оворить чтобы они выдали своих командиров и сдались. наI ваш милость? Да они растерзают любого, кто хоть заикне с об этом» .

В романе изображены жуткие картины кровавого разгула карателей, зверств белогвардейщины. Есаул Рысаков со своими казаками поголовно вырезает ^пар­ тизанский госпиталь. Полупомешанный белобрысый ба­ рон Унгерн, мечтающий о лаврах Чингисхана «новом владыке и потрясателе Вселенной», вводит у себя жесто­ кую казнь — приказывает живыми зарывать людей в Значительное место в новой книге К. Седых отведено показу разложения белогвардейщины, исторической об­ реченности ее неправого дела. Буквально десятки стра ниц посвящены описанию вожаков белого движения Семенова, Унгерна и их. ближайших сподвижников, та­ ких же беспощадно жестоких и извращенных, как и сами главари бандитских орд. Особенно удался писате­ лю зловещий образ начальника унгерновскои контрназведки Сипайло, мерзкого старика с вкрадчивыми кошачьими манерами хищника. «Маленький, огненно­ рыжий Сипайло уставил на задержанных холодные, немигающие глаза, покрутил пальцами свою жидень­ кую клином бородку и вкрадчиво ласковым голосом спросил: «Ну, миленький голубчик, скажи, кто ты та­ кой? Что в степи делал?»

Сипайло любит с болезненным сладострастием пы тать свою жертву. Его лексикон и так пестрит уменыпительНо-ласкательными словечками: «голубушка», «кузенька», «хитренький», «голубь ты мой ясный». И го­ ворит он так обычно тогда, когда держит человека за горло, выворачивает ему суставы, прикладывает к телу горящую головню .

А вот портрет барона Унгерна. «Небольшую, на длинной шее голову его покрывали белесые реденькие волосы». Глаза у барона «бледные, молочно-голубые» .

В гневе они «делались безумными глазами убиицы. Хо­ лодная змеиная сила их давила, гипнотизировала дале­ ко не малодушных людей» .

Привлекая исторические документы, писатель стре­ мится проследить формирование характеров Унгерна и Семенова. Он подробно рассказывает в романе их прошлую биографию, предшествующую кровавым под­ вигам этих палачей. Следует заметить, что предысто­ рия лютых карателей Забайкалья написана слабее дру­ гих страниц книги. Автор часто сбивается на хрони­ кальный пересказ исторических фактов, художника на­ чинает вытеснять добросовестный, но по-кабинетному сухой историк. Поэтому страницы, посвященные оиографиям Унгерна и Семенова, получились в художествен­ ном отношении невыразительными и бледными .

Значительно ярче выглядит Унгерн в бытовых сце­ нах, в своем непосредственном окружении .

Изображение лагеря контрреволюции у Седых нигде не переходит в карикатуру, в нехитрые приемы луб­ ка и плаката при обрисовке врага. Как истинный худож ник, он соблюдает чувство меры, хорошего писательского зоэ такта. Его Унгерн, Сипайло, Кайгородов, Рысаков, кара­ тели Петька Кустов и Кузьма Поляков потому и страш­ ны и отвратительны, что они показаны со всей человече­ ской и беспощадной правдой. Спокойно и хладнокровно, как о чем-то будничном и привычном, говорит Петька Кустов о своем намерении расправиться с семьей Улыбиных. Кузьма Поляков хвастается, как высшей наградой, тем, что и по его спине ходила знаменитая бамбуковая палка сумасшедшего барона .

Лагерь врага многолик и разнообразен. Есть в нем и отпетые головорезы, и забывшие честь и совесть рус­ ского человека генералы и офицеры вроде генерала Шемелина, и просто неудачники, неврастеники и мань­ яки .

И зображая вражеский лагерь, писатель подчерки­ вает подчас и мужество, и стойкость, и военную выправ­ ку всех этих казачьих урядников, есаулов и полковни­ ков, выброшенных народом на мусорную свалку исто­ рии. «Со стороны белых выехали вперед три человека .

Это были казачьи урядники в новых фуражках с желты­ ми околышами, с такими же погонами и лампасами. У двоих на суконных гимнастерках белело по четыре георгиевских креста. Ганьке, с детских лет любивше­ му красивую казачью форму, было странно видеть в ней бравых урядников, своих врагов. С невольным вос­ хищением он видел, что урядники подобранны и мужест­ венны, какими и подобало быть георгиевским кавале­ рам» .

В таких же красках обрисовано и отступление целого офицерского корпуса каппелевцев. Поджидающие их в засаде у самой границы партизаны не могли не залю­ боваться выправкой и выносливостью, упорством и не­ примиримостью этих защитников старого мира. Они, прошли тысячи верст по необъятной, заснеженной Си­ бири, чтобы очутиться на самом краю России, у пред­ дверья чужой страны .

Разумеется, здесь и речи не может быть о какой бы т о.н и было моральной реабилитации белого движения .

Дело в другом. Автор сознательно отказался от традици­ онного штампа в изображении врага, стремясь подать его во весь рост. С тем большей силой и потрясающей правдой прозвучала в его романе трагическая обречен­ ность вольных или невольных приверженцев старого мира насилия и угнетения. Символически звучат слова, завершающие рассказ о бегстве каппелевцев. «Было че­ тыре часа пополудни, когда последние каппелевские части пересекли границу. Уходя вслед за ними, броне­ поезд кадил над степью густым поминальным дымом .

Но подувший с севера ветер быстро разогнал и рассеял этот траурный дым у последних рубежей России» .

Верный исторической правде, писатель иногда зас­ тавляет почувствовать и трагедию отдельных смелых и отважных русских людей, оказавшихся по тем или иным мотивам по другую сторону баррикады. Как известно, к белогвардейцам иногда попадали и случайные люди — какой-нибудь Агейка Бочкарев, вечный батрак и пере­ кати-поле, обманутые эсеровской пропагандой рабочие из ижевско-воткинской дивизии, что дралась под крас­ ным знаменем на стороне Колчака. В романе хорошо по­ казана эта сложность борьбы и запутанность челове­ ческих судеб в бешеном круговороте событий. «У Се­ менова, — пишет автор, — служили и такие казаки, ко­ торые могли бы с горькой иронией сказать о себе: «Со­ лому едим, а форсу не теряем» .

Художественный такт К. Седых при изображении развала белогвардейщины как раз и проявился прежде всего в правдивом рассказе о рядовых участниках дви­ жения, нередко случайно примкнувших к нему, рассказе об их горьком отрезвлении .

Довольно обстоятельно изображен в романе лагерь защитников революции. Круг действующих лиц здесь весьма обширен — от Сухэ-Батора, Блюхера и Киргизова ва до партизанских командиров Ж уравлева и Киргизова и рядовой партизанской массы. Но если реальные исто­ рические лица в романе появляются только эпизодиче­ ски, то судьбы основных героев «Отчего края» прослежи­ ваются весьма подробно, в многообразном переплетении типических обстоятельств, в сложных бытовых и житей­ ских ситуациях .

С наибольшей художественной убедительностью на­ рисован в романе образ Семена Забережного, бесстраш­ ного командира партизан, казака-бедняка и коммуниста, на долю которого выпала нелегкая судьба. Семен Забережный — человек горячего сердца, отзывчивый и заду­ шевный, с близкими ему людьми сердечный и мягкий, жесткий и колючий со своими противниками, до болез­ ненности принципиальный и честный. Он может до конца оставаться холодно сдержанным и непримиримым с людьми типа Каргина, но он же, внешне такой аскетиче­ ски суровый, неожиданно находит простые и задушевные слова участия для старого казака, потерявшего на войне единственного сына. Ярко и сочно написаны писателем те места книги, где действует этот человек .

Эмоционально насыщены сцены, изображающие пер­ вую нерадостную встречу Забережного с родными мес­ тами, где его ожидают убогая нищета да умирающая в тифозной горячке жена. Горьким было это возвращение .

Иным оно рисовалось в воображении Семена, когда он с винтовкой за плечами мотался в седле по сопкам и доли­ нам Забайкалья. «До последнего дня своего пребывания в партизанах он был убежден, что стоит разбить бело­ гвардейцев, как сразу станет все удивительно хорошо .

Новая жизнь пойдет как по маслу. Не будет в помине прежней бедности, дикости и темноты. С этим никому не высказанным убеждением он ехал до-мой... И вот он сто­ ит на родном пепелище. От всей усадьбы его остался один обгорелый столб над заваленным кирпичами и му­ сором колодцем. На месте гумна и огорода — густая, мох­ натая от инея полынь. В ней перекликаются слетевшие­ ся на ночлег чечетки, и горькие жалобы слышит он в писке бездомных пичуг» .

До рассвета просидел Семен в тягостном раздумье

-около только что умершей жены, которую он любил дол­ гие годы нежно и преданно, но не умел говорить об этом .

Перед ним прошла вся его жизнь со скупыми и редкими радостями в молодости, постоянной нуждой и лишения­ ми в зрелом возрасте, с тяжелой работой от темна до темна на полях богачей, работой, которая преждевремен­ но состарила и согнула его статную, красивую Алену .

Глубоким лиризмом окрашена сцена похорон жены .

Она предваряется взволнованным авторским обращени­ ем: «Алена, Алена! На похороны твои пришли соседи и даж е люди из других сел. Все они слышали о выпавших на твою долю испытаниях...»

Писатель старательно фиксирует все новое и необыч­ ное, что начинало постепенно входить после окончания гражданской войны в жизнь и быт советской деревни. На могиле Алены говорят речи. Гроб ее опускается в могилу под грохот ружейных залпов, и наконец, в изголовье мо­ гилы ставится столбик с прибитой на нем из жести крас­ ной пятиконечной звездой, единственной среди множест­ ва торчащих вокруг крестов .

Раскрывая различные грани характера своего героя, автор «Отчего края» воссоздает необычную атмосферу этой одновременно суровой и романтической поры. Перед читателем проходит вся та напряженная и сложная борьба, которую порой с ошибками и заблуждениями ве­ дет Семен Забережный за новый быт, помогая рождению новой жизни и новых человеческих отношений. Война и революция расшатали привычные устои. Трудность сло­ жившейся обстановки ловко используют вчерашние бело­ гвардейцы, временно перекрасившиеся в сторонников ре­ волюционной законности и порядка. Они, не гнушаясь ни клеветой, ни провокациями, стремятся бросить тень на заслуженных партизан, натравить крестьян на казаков, вызвать распри среди основной партизанской массы .

К. Седых хорошо знает сибирскую деревню первых лет Советской власти со всеми ее теневыми и светлыми сторонами. Вспыльчивый и горячий Лукашка Ивачев го­ тов задушить пожилого казака Ивана Коноплева за то, что тот, пока Лукашка партизанил, украл у него хомут, подобрал на пожарище литовки Семена Забережного .

Другой казак ходит ночевать к жене бежавшего за гра­ ницу белогвардейца. Третий — предлагает по-своему де­ лить покосы. В поле зрения писателя попадают все эти большие и малые события из повседневной казачьей ж из­ ни. Здесь и отношения между только что вернувшимися партизанами и остальной массой крестьянства, и откры­ тие клуба с его первыми ростками культурно-просвети­ тельной работы, такой необычной и новой для жителей далекого забайкальского поселка. Здесь и первая свадь­ ба без попа, по-новому, и первые собрания сельской бед­ ноты, и вселение в кулацкие усадьбы семей, чьи дома пожгли семеновцы .

В центре всех этих сложных бытовых, семейных, клас­ совых отношений сибирской деревни начала 20-х годов и стоит фигура Семена Забережного, первого председателя поселкового ревкома. Образ его выписан с нескрываемой авторской симпатией. В конце романа характер этого на редкость чистого и цельного человека раскрывается но­ выми душевными гранями. Семен Забережный букваль­ но преображается, когда наконец и ему улыбнулось за­ поздалое человеческое счастье. С детской наивностью и непосредственностью переживает он свое пылкое увлече­ ние поселковой учительницей. Как одержимый несется он на коне бешеным галопом по заснеженному полю, па­ лит из винтовки в воздух, чтобы хоть как-то дать выход нахлынувшему на него чувству безудержной радости и счастья .

Колоритные подробности быта и нравов партизан, бесчинства карателей, создание на базе партизанских со­ единений первой народно-революционной армии прекрас­ но переданы пис'ателем в сценах и эпизодах, изобража­ ющих судьбу и поведение братьев Улыбиных — Ганьки и Романа. Правда, образ Романа в «Отчем крае» как-то потускнел, утратил свою былую привлекательность .

Интересен в новой книге образ Ганьки. Это живой, запоминающийся характер. Рано и не легко начиналась его молодость. «Словно сорванный с дерева лист закру­ ж и л о и понесло Ганьку в потоке непонятной грозной жизни». Читатель с интересом следит за первыми ш ага­ ми его партизанского житья-бытья, переживает вместе с ним кровавую трагедию уничтожения госпиталя. По­ рой мы огорчаемся, а порой и просто смеемся над его многочисленными приключениями, когда он по своей мальчишеской неопытности попадает в комические по­ ложения .

В образе своего юного героя автору удалось пере­ дать и детскую непосредственность, и чистые порывы души, потрясенной ужасами войны, безмерной людской жестокостью. Вспомним, с какой отчаянной реши­ мостью заявляет он Павлу Журавлеву: «Я в обоз не пойду. Я воевать хочу. За отца буду мстить, за доктора Карандаева, за всех наших... Шибко злой я на белых» .

Он не может равнодушно слышать даже знакомой с детства звонкой пушкинской «Песни о вещем Олеге», когда поют ее семеновцы. В устах белогвардейцев зву­ чала она кощунством. «Ему казалось,— говорит писа­ тель,— что у него украли что-то очень дорогое, подшу­ тили над ним жестоко и коварно». С болью и гневом отзывается он и о японцах, которых, по его. словам, «позвал Семенов на нашу голову» .

Но юность берет свое. Опаленное войной не ожесто­ чилось и не очерствело Ганькино сердце. Оно начинает трепетно биться от смутного предчувствия первой люб­ ви, будоражащих все чувства запахов родной природы .

1ак же, как и при изображении Романа в «Даурии», писатель рисует образ Ганьки в постоянном общении с природой. Молодость заново открывает для себя необъ­ ятный мир. Д ля нее цветет, источая пряный аромат, че­ ремуха, для нее звенят, переговариваясь, ручьи, никнут травы и колышутся верхушки деревьев, заливает землю сумеречным светом луна, и светит веселое солнце. «Сто­ яла июньская лунная ночь, полная неизменно новой ча­ рующей красоты. Кусты цветущей* черемухи в садах и палисадниках походили на серебряные облака. Мерца­ ли, переливаясь всеми красками, земля и небо». Это расцветающая молодость Ганьки, полная сладких пред­ чувствий и неясного томления .

Так совершается извечный круговорот жизни. Его не могут остановить ни горечь невозвратной потери род­ ных и близких, ни думы о смерти. В романе есть удиви­ тельная в этом отношении сцена. Ганька идет с мате­ рью на кладбище, где лежит зарубленный карателями отец. Перед ним необъятно, распахнулся во все стороны огромный простор родной земли, ярко синело опрокину­ тое над сопками небо, отсвечивала бронзой и золотом поспевающая пшеница, над высокими конопляниками летали голуби, нестерпимым блеском сверкали на солн­ це воды Драгоценки. Как все это не вязалось со смер­ тью и тленом! «Они остаются, а я ухожу,— думал он про отца и деда. — Завтра, и через год, и через десять го­ дов я буду видеть это солнце, эту землю, а они не уви­ дят больше ничего... Горчайшей жалостью переполни­ лась его душа, но в то же время он глядел вокруг и с эгоизмом молодости радовался, что живет, видит и еще долго-долго будет видеть залитые солнечным ливнем благословенные навеки просторы отчего края» .

Интересно и своеобразно решена в книге К. Седых судьба бывшего поселкового атамана Елисея Каргина .

Образ Каргина в «Отчем крае» так же, как и в преды­ дущем романе, привлекает к себе пристальное внима­ ние писателя. Он разрабатывается автором с исключи­ тельной обстоятельностью и психологической глубиной .

Писатель прослеживает во всех подробностях сложные и мучительные поиски этим человеком своего места в жизни, в развернувшейся ожесточенной борьбе. Судьба его драматична. В метаниях Каргина отразились наст­ роения тех слоев сибирского середняцкого казачества, перед которыми революция властно поставила задачу — сделать свой окончательный выбор. Образ Каргина, как и судьба его, наглядно свидетельствовал о тех действи­ тельно сложных противоречиях эпохи революционной ломки, которые не укладывались ни в какие заранее придуманные схемы .

Тернистый путь Каргина в ряде случаев напомина­ ет не менее драматический путь другого представителя казачества — шолоховского Григория Мелехова. Но бо­ лее осторожный и осмотрительный и, может быть, более умный Каргин сумел все-таки избежать крайностей, тех трагических ошибок и того страшного душевного краха, к которому закономерно приходит герой «Тихо­ го Дона». Однако от этого судьба Каргина не стала ни более легкой, ни менее запутанной и сложной. В чисто художественном отношении образ поселкового атама­ на — один из наиболее законченных в романе .

Каргин — честный и порядочный русский человек. В свое время, будучи атаманом, он привык к почету и ува­ жению со стороны окружающих. Революция безжалост­ но разрушила его привычную, устоявшуюся жизнь, и вот в годы гражданской войны Елисей Каргин оказыва­ ется на распутье. Вначале он не прибивается ни к тому и ни к другому берегу. Каргин стремится приложить все свое умение, весь накопленный жизненный опыт к тому, чтобы сохранить единство среди казаков, утихоми­ рить страсти. С обострением борьбы он против своей воли самой логикой вещей втягивается в стремительный вихрь событий. Так Каргин примыкает к белогвардей­ скому лагерю, становится во главе белой дружины. По его словам, ему не по душе были красные со. своими но­ выми порядками. И вместе с тем он полагал, что с угро­ зой большевизма нельзя бороться кровавым террором .

Каргин никак не мог примириться ни со зверскими пор­ ками, ни с пытками и расстрелами. «Расстрелами и пор­ ками,— говорит он,— мы сами плодили партизан. И я не хотел быть карателем» .

Каргин делает безуспешные попытки отбить у кара­ телей своих односельчан, схваченных по доносу купца Чепалова. Позднее он стремится поднять восстание про­ тив Семенова. Оказавшись в конце концов со своей се­ мьей за границей, бывший казачий атаман испытывает гнетущую тоску по родине, по дому. Писатель посвяща­ ет переживаниям своего героя проникновенные страницы. «И чем больше времени коротал он в одиночестве, тем острее и мучительней становилась его тоска по Забай­ калью, по прежней жизни. Почти ежедневно выходил он на берег Аргуни, садился на камень или перевернутую лодку и подолгу безотрывно глядел на Запад, где над русскими сопками в полнеба пылал закат, пламенели насквозь пронизанные светом багряно-золотые и неж­ но-розовые облака. Непрерывно меняющие свою рас­ краску вечерние дали родной стороны с неизведанной прежде силой манили его к себе. Налетающий оттуда ласковый ветер больно бередил душу запахами, прине­ сенными с родных полей и нагорий» .

В своей добровольной эмиграции Каргин с горечью наблюдал быструю деморализацию белогвардейщины. На его глазах многие, казалось ему, неплохие люди «опуска лись все ниже и ниже, теряя всякое человеческое досто­ инство». Сам Каргин проходит весь мучительный и тя­ гостный путь изгоя, лишенного родины отщепенца. Он узнал, как горек хлеб на чужбине. Ему, гордому и зна­ ющему себе цену человеку, приходится сносить насмеш­ ки и издевательства, выполнять унизительные поруче­ ния чванливого китайского купца, из милости и тщесла­ вия взявш его к себе в работники недавнего поселкового атамана. «Многого, — признается Каргин в минуту от­ кровенности, я раньше не понимал, пока в беженской шкуре не побыл, унижения и бедности не испытал» .

Но и теперь еще он во власти многих иллюзорных представлений.^ До сих пор Каргину кажется, что если бы белые действовали иначе, другими методами, а не просто кровавым террором, народ не пошел бы за боль­ шевиками. Он вынашивает мечту о какой-то особой ка­ зачьей державе. За нее «жизнь не жалко отдать». Кар­ гин охотно соглашается помогать генералу Шемелину в выполнении задуманной им авантюры. Как раз в этот же момент душевного бездорожья, крайней расте­ рянности и смятений и начинает полковник Кайгородов, семеновский холуй и палач, постепенно втягивать Кар­ гина в свои замыслы, поручая ему самую грязную рабо­ ту, стремясь сделать из него беспринципного убийцу и бандита. Так Каргин все более и более запутывается .

Его душа неудержимо рвется домой, он жадно ловит каждое слово, доходящее с покинутой им родины, и од­ новременно боится за свою жизнь. Писатель мастерски;

показал, какая буря бушует в груди этого заблудивше­ гося человека, до какого исступленного крика и отча­ янья доходит у него мучительная боль по родине .

И Каргин бунтует. Он находит наконец в себе силы и мужество, чтобы разорвать эту зловещую паутину. Он принимает единственно верное в его положении реше­ ние— вернуться на родину, сдаться на милость победив­ шего народа. Пройдя через унижения и позор изгнан­ ника, обнищавший и вволю настрадавшийся человек возвращается наконец на землю отцов и дедов. Но не­ легок путь к народу у того, кто в решающую минуту дрогнул и не был вместе с ним. И К. Седых как худож ник говорит об этом во весь голос, не скрывая от чита­ теля всех этапов этого горького обретения однажды по­ терянной родины .

Романы К- Седых рисуют широкую и правдивую картину преображения одной из отдаленных окраин России. В его книгах запечатлен в живых человеческих судьбах и характерах сложный, порою драматический путь народа в революции и гражданской войне, показа­ на забайкальская деревня в первые годы становления Советской власти со всей остротой складывающихся но­ вых человеческих отношений и нового быта .

Художественная проза К. Седых продолжает лучшие реалистические традиции отечественной литературы. Он пишет жизнь во всей ее неприкрытой правде, без рету­ ши и сусального украшательства. Его художественный метод тяготеет к острым, нередко трагедийным ситуа­ циям, драматически напряженным конфликтам, в кото­ рые попадают его герои в силу естественного хода со­ бытий, законов самой жизни с ее неумолимо суровой ло­ гикой. Через них поверяется характер человека, просве­ чиваются все качества и свойства его души, вплоть до самых отдаленных и потаенных ее уголков .

Писатель большого эпического дарования, Констан­ тин Седых создал живописную, глубоко правдивую ис­ торию своих современников, на долю которых выпало великое и трудное счастье быть первопроходцами и первооткрывателями новых путей. И сам он был одним из таких первооткрывателей — художник и гражданин Страны Советской .

ПОЭТИЧЕСКИЙ МИР ИННОКЕНТИЯ ЛУГОВСКОГО

Мир поэта... Он всегда неповторим и своеобразен. И чем богаче, значительнее личность поэта, тем своеобычнее^ и оригинальнее его поэтическая модель мира. Есть свой мир и в поэзии Иннокентия Луговского — типично сибирский, кряжистый, первозданно-таежный, живопис­ ный мир, в котором так вольно дышится его лирическо­ му герою. И вместе с тем это стихи, написанные челове­ ком беспокойного нашего века со всеми его бурями и треволнениями. Они подкупают свежестью чувства и красок .

Лирика его-—своеобразный поэтический дневник того поколения, чья молодость совпала с молодостью страны, кто рос и мужал под шелест октябрьских зна­ мен, дрался с контрреволюцией в годы гражданской войны. Это они были первыми комсомольцами на селе, ставили спектакли в нардоме и глухой ночью за дерев­ ней ложились «в секрет», «охраняя до света спокойствие граждан и ячейки незыблемый авторитет» от кулацких обрезов. Есть у Луговского стихотворение, посвященное друзьям — старым комсомольцам Забайкалья. Называ­ ется оно «Незабываемое». В нем поэт с присущей ему поэтической непосредственностью запечатлел те вехи своей биографии, которые срастаются с биографией его сверстников. Перед читателем развертываются картины незабываемого прошлого: степные курганы Монголии, «где гоняли, как волка, барона фон Унгерна, где поволчьему зло огрызался барон». А вот и «деревенский нардом, который ругали старухи, но любила, как может.любить молодежь» .

Б ы ло время!

Р а зд в и н у в за н а в е с куцы й,

М ы на с ц ен е к ричали, стр ел я л и в упор:

Т о б ессм ен н а я п ьеса «В в о л н а х р еволю ц ии »

Ш ла п о д см ех и хлопк и, Ш ла п о д сл езы и спор .

–  –  –

Конечно же, это не только факты из жизни самого поэта, но в какой-то мере и живая биография целого! по­ коления. Личная судьба его складывалась таким обра­ зом, что она вбирала в себя наиболее характерные осо­ бенности времени и эпохи .

Сын забайкальского бедняка-казака, Луговской пят­ надцатилетним подростком пережил трагическую гибель отца, первого председателя Совета в селе Турга, рас­ стрелянного в 1919 году семеновцами. Тогда же он ушел в партизанский отряд. После окончания гражданской войны, оставшись без семьи (в то время у него умерла мать, погиб в бою брат), Луговской пошел в батраки. Он батрачил у русских кулаков и бурятских лам. В 1923 го­ ду он стал комсомольцем. В том же году в «Забайкаль­ ском рабочем» появились его первые стихи. С этого вре­ мени начинаются годы учебы и журналистской работы .

Он сотрудничает в газетах «Забайкальский крестьянин», «Тихоокеанская звезда», «Забайкальский рабочий», учит­ ся в Москве в институте журналистики. В 1934 году в Иркутске выходит первый его сборник стихов «Просека» .

Так Луговской становится поэтом-профессионалом .

Его книги стихов издаются в Москве, Иркутске и Ново­ сибирске, Красноярске и Чите. Вот некоторые из этих книг: «Россыпи», «Край любимый», «Из полевой сумки», «На родных берегах», «Утро Ангары», «Весна идет», «Незабываемое», «Сибирские стихи», «Избранное», «Хвойный ветер», «Полдень», «Эстафета света», «Гайга зовет», книжки детских стихов — «Мишуткин трудодень», «Едем в поле», «Кто разбил лед?», две книги очерков .

Кроме того, в его переводах изданы улигеры бурятского народного поэта Аполлона Тороева, сборник бурятских народных сказок «Меткая стрела», роман известного прозаика Бурятии Жамсо Тумунова «Золотой дождь», сборники стихов бурятских и монгольских поэтов .

В 30-е годы Луговской принимал участие в работе выездных редакций газет Дальнего Востока и Восточной Сибири. Поэт писал агитационные стихи на сейнере, ло­ вившем сельдь в Японском и Охотском морях, на хлеб­ ных полях Дальнего Востока и на золотых приисках З а ­ байкалья, на лесозаготовках Приамурья и угольных шах­ тах Черембасса. Им было написано до 50 тысяч строк та­ ких стихов .

Общение с колхозниками и рыбаками, горняками и транспортниками, неизгладимые впечатления детства и комсомольской юности оставили глубокий след на всем творчестве. В стихах его оживают образы первых комсо­ мольцев и молодежи 20-х годов, его собственное прошлое «батрачонка и пристяжника», он пишет о природе и лю­ дях Севера, степях Монголии и далеких Курилах, вои­ нах, павших на вершине Хингана, и коммунистах, по­ гибших в войну гражданскую, целинниках и гидрострои­ телях, трактористах и охотниках. Все э т и. люди, такие разные в жизни, — партизаны и чоновцы, батраки и сель­ ские комсомольцы Забайкалья, пионеры и байкальские рыбаки, охотники и звероловы, солдаты-сибиряки, штур­ мующие вершины Хингана и стоявшие насмерть под Мо­ сквой зимой 1941 года, — выписаны в стихах поэта на­ столько рельефно, с такими колоритными деталями, что надолго остаются в памяти читателя .

Липический герой Луговского всегда причастен У хелам Родины, истории ее и настоящего. Он — живая частица ее большой и нелегкой судьбы .

С тр ан а м о и х д е д о в, Я весь в т в оей власти, Я верен с м ал ьчи ш еск их л ет т еб е, С частье м ое, Ч то я п рин ял у ч аст и е 9 б ессм ер т н о й тв оей с у д ь б е .

–  –  –

Позднее он скажет о себе: «Подфартило мне: остался жить». Но память свято хранит героические и трагиче­ ские события былого. Как и младший сверстник его Кон­ стантин Седых, он воссоздает в стихах своих образ ле­ гендарного предводителя забайкальских партизан Павла Ж уравлева, чья жизнь была точно песня и. сам жизнен­ ный подвиг его тоже стал песней, подхваченной земляками-забайкальцами. Поэту памятны те пять минут скор­ бного молчания, когда «остановилось сердце Ильича» .

В лучших своих произведениях Луговской всегда ос­ тается оригинальным и самобытным лириком. У него свое видение мира, своя манера письма, своя только ему присущая интонация, свой голос, своя ритмика и факту­ ра стиха. Он умеет видеть и слышать, в стихотворениях его встречается немало истинно поэтических россыпей. Оь может, например, образно, конкретно-зримо передать, как по камням «округленными глыбами ртути, перекаты­ вается Ангара». Кажется, что сами звуки, подбор эпите­ тов и сравнений уже передают характер, самое движе­ ние своенравной сибирской красавицы реки .

...П ер ек аты в ается А н гар а И зв ен и т.. .

А б езд о н н ы й зен и т А н г а р у ак вар ел ью си ни т, И в о л н а п о д п р и бр еж н ы м к устом, С л о в н о х а р и у с, п л ещ ет хв о ст о м .

Впрочем, образ Ангары в поэзии Иннокентия Луговского многогранен. Живописуя ее, автор использует все многоцветье красок. Вот какой она видится ему, когда сбежала от седого и грозного отца Байкала к Енисею .

С той поры п о к ам н ям п ер ек атов Р а ст о ч а е ш ь ты ег о д о б р о — З о л о т о в о с х о д о в и за к а т о в, С в етл ы х в ол н ж и в о е се р е б р о .

Это она, Ангара, «ломает бревна,словно спички, хо­ хочет эхом между гор».

В стихотворении «Падун перед штурмом» стихийное буйство могучей реки передано так:

И сл ев а кам ен ь, И сп р а в а кам ен ь, И т о т и э т о т д о луны.. .

А п о ср ед и н е — Б елы й плам ень Р а зб и т о й в зр еб езг н в ол н ы. .

–  –  –

Настоящая поэзия немыслима без открытий, без них она просто не существует. В этом смысле поэт в какойто степени первопроходец. Он также должен заново от­ крыть для себя и своего читателя этот мир, почувство­ вать и увидеть за обычным, примелькавшимся нечто не­ обыкновенное, ощутить его так, как воспринимается мир в первый раз острыми чувствами ребенка. Такими истинно поэтическими и свежими открытиями щедро насыщена поэзия Иннокентия Луговского. Вот, скажем, мчится ноч­ ной поезд по даурским степям, где ни ручейка, ни дерев­ ца, ни небесной синевы. Кругом темень, мрак — «верит­ ся мне и не верится: сбился с дороги экспресс».

И здесь вступает в свои права воображение поэта:

Н очь. Р а ст е р я в п о р а зд о л ь ю Ш ер сти сер ебр я н ы й ш елк, Д и к и м б а р а н о м в М он гол и ю М еся ц рогаты й уш ел .

С д у м о й, зв ер и н о ю д у м о ю, В о з д у х о г л о х и осл еп, П ол н оч ь м он гол к ой угр ю м ою М ол ч а о б ъ е х а л а степь .

В другом стихотворении старый монгол вспоминает, как в старину шли караваны по пустыне Гоби. Возникает картина идущего каравана, и передана она так, что в ритме стиха невольно улавливается другой ритм — раз­ меренное шествие верблюдов .

–  –  –

В ранних, еще довоенных стихах Луговского образ Байкала подавался поэтом с повышенной экспрессией, в неистовом движении, раскованной игре стихийных сил, невольно вызывая у искушенного в поэзии читателя жи­ вые ассоциации с образной системой Багрицкого, с его «Контрандистами», «Арбузом» и прочее. Возможно, эти стихи и были написаны юным в то время сибирским поэ­ том не без влияния Багрицкого. Но у Луговского они все же с самого начала имели свой колорит, будучи тесно связанными с поэтическими легендами и песнями о Бай­ кале. Образ Байкала у него всегда свеж, ярок, по-своему неожидан .

Ш квал .

В ск и п ел а ги ган тск ая ч аш а Б а й к ал а, Ливень впился в волну и зачмокал взасос, В е т ер б о р о д у с р е за л д е в я т о м у в а л у И н а д п а л у б о й мы льный ош м еток п р он ес .

–  –  –

Как своеобразный поэтический итог авторских раз­ мышлений на байкальскую тему воспринимается стихот­ ворение «Слово к Байкалу». Поэт иронизирует над теми лирическими излияниями о Байкале, в которых он не­ изменно предстает как «седой», «поседевший» и прочее в том же роде. Лирический герой Луговского не прием­ лет «в стихах этот свист надоевший». «Седеешь не ты, — говорит он, обращаясь к Байкалу, — а стихи о тебе».

И далее не менее проникновенно и живописно:

В с е мы сед е е м, ст а н о в и м ся с т р о ж е, А ты в се м о л о ж е, А ты все м о л о ж е !

И в сн ег твои х горн ы х верш ин в л ю бл ен а В з л ет а ет, как ю н ость, ш альная волн а .

В «Слове к Байкалу» нет стертых поэтических обра­ зов, здесь все осязаемо и зримо, поэтические детали опредмечены. Автор пишет о ветре, «пронизанном свеже­ стью хвойной», о чайке, «скользящей в майском дыму», «о морозной бодрой синеве», заливающей окрестные ущелья .

Художественный образ у Луговского (разумеется, мы говорим здесь о настоящих стихах, а не о тех, что пи­ шутся на случай и встречаются у каждого поэта) почтя всегда точен, емок и живописен. Он привлекает своей сочностью, первозданной непосредственностью, свеже­ стью изобразительного рисунка. Вот как выглядит, на­ пример, у него наступление весны: «В бубны бьют коса­ чи... Милый гомон апреля, ты всю ночь не даешь брига­ диру прилечь!»

Есть у поэта стихотворение «Возвращение», в кото­ ром запечатлена первая послевоенная весна, увиденная обостренным зрением солдата-воина, только что вернув­ шегося в родные края .

С т о у ст а я м ол в а весны!

Т етереви ны й зв он из б ор а .

В д о л и н е сн еж н ы е о зе р а, К ак сл езы р а д о ст и, ясны .

Х п еб ет, зак ры ты й си невой, И по т р ав е, сн егам и см ятой, Д ы м о к к удр я в ы й, горьковаты й, Д о х н у в ш и й м я той п ол ев ой .

И в д а л ь н ей ч ащ е к ед р ач а К о стр а охот н и ч ь его т р еп ет, И на л у г у р ебячий л еп ет Н о в о р о ж д е н н о г о ручья.. .

Все чувства лирического героя открыты, предельнообнажены.^ Он замечает, как «со свистом врезался чирок в саянский ветер густохвойный», как «старый лебедь, прозревая всем сердцем путь на Енисей, ведет на север из Китая своих испытанных друзей». Такова она, утвер­ ждает поэт, «святая радость возвращенья» в родимые места .

Много раз возвращается он в своей лирике к приме­ там весны. И всегда она у него разноголоса и многоцвет­ на .

В н еб е с т о н у т л е б е д и, как гусли, Ж а в о р о н о к к олок ольчи к ом в исит, И торчит пеньком ож и в ш и й суслик, И полы нью ветер о к сквозит .

Здесь и вернувшиеся в отчий край птахи, что «зерна­ ми посыпались в луга», и «вербы — белоснежные бараш ­ ки вылезли на солнце греть бока», и речка.

Вот она:

«Падает, сверкая на изломах, голубая молния Куды» .

А где-то рядом:

П ер ед солн ц евсходом и за к ат о м, В полдень и под лунны м серебром В д о л ь дол и н ы хо д и т перекатом П ри глуш енн ы й д ал ью веш ний гром .

–  –  –

Сибирская природа запечатлена в его лирике во всей своей неповторимости и разнообразии и не только вес­ ной, но и в другие времена года. Скажем, август у него идет по земле, «звоном шмелей оглушая», это пора, ког­ да «пдценица чеканится медью» и хочется вдохнуть всей грудью «тонкий запах полярной морошки, грузный за­ пах саянских груздей».

Это о нем, об августе, он напи­ шет:

И под гр ад о м, гром ам и р аск ол оты м, И под к ап л ям и утренн их рос О тл и в аеш ь зелен ы м золотом В сех несчетны х сибирских берез .

Есть у него стихотворение «Шепот звезд», посвящен­ ное сибирскому морозу, который ударил так, что «лес окаменел и примерзли звезды к небосводу». И в этом скованном леденящим безмолвием мироздании чуткое ухо поэта улавливает вдруг шелест звезд .

С лы ш иш ь ш елест?

С ловно рв ется ш елк, И ли волк, ш урш а хвостом, к р ад ет ся ?

Н ет, не р в етс я ш елк и не к р а д е т с я волк, Э то ш епот зв е зд, к а к в песенке поется .

Казалось бы, что можно сказать нового о луне, о ме­ сяце после Сергея Есенина и многих других русских по­ этов. Но вот мы читаем у Луговского: «А луна, как все­ гда, полусонно на воду положила свое золотое весло» .

если эти лунные весла уже встречались, скажем у ого же Есенина, то образ месяца над заброшенным1 золотым прииском вы ни у кого, кроме Луговского, не найдете. «Старатель-месяц трепетным лотком напрасно моет что-то в водоеме» .

Особую привлекательность стихам Луговского при­ дает их жизнелюбие. Его лирический герой наделен неистре имои жаждой жизни, неутомимым стремлением К0 Всем ее проявлениям, желанием п п и п б т п ^ г И Ч аС Т Н Ы М приобщиться ко всему, что творится на свете. В равной мере это относится и к стихам, посвященным памяти поэта-дальневосточника Петра Комарова, и к трога­ тельному, лирически окрашенному портрету старого друга-спортсмена, и к «Саянской песне», д а 'и ко мно­ гим другим произведениям .

О б лететь бы С а ян ы в ас птицею !

В с та ть на след соболины й с утра, Г н ать плоты, у ходи ть в экспедицию .

С л у ш ать песни и см ех у костра .

В се лю бимо! В се сер д ц у дов ерен о — И- дороги, и песня, и смех, Б ы л о б ты сяч у л ет ж и т ь м не велено, Я с к а з а л бы, что м ал о и тех!

Весь облик Петра Комарова, человека необычной жизненной активности, по-юношески ненасытного любо­ пытства к окружающему его большому миру взволно­ ванно выписанный Луговским в превосходном стихо­ творении «Без тебя», внутренне близок и родственмногим героям стихов самого поэта, чье творчество в основе своей глубоко оптимистично и духовно здорово .

аково его мироощущение по самой природе своей И когда он, например, обращается со словами душевного участия к стареющему Другу-спортсмену, чьи виски по­ серебрила седина и у кого уже «больше рекордов не бу­ дет», он просто не может сказать иначе, как:

Н е буд ет, не будет! Н о в этом ли д ел о?

С и ял о бы у тро д а п тицам и пело, Д а ветер, р а зб и ты й рул ем на куски, Х л е ст ал бы с р а з м а х у в седы е виски .

–  –  –

Герой Луговского отнюдь не бесстрастный созерца­ тель. Он неизменно жизнеактивен. Природа в лирике поэта живет всегда в гармоническом единении с чело­ веком, и человеческим мироощущением окрашены все ее проявления .

Особого разговора заслуживает интонационно-образ­ ная система в поэзии Луговского. Прежде всего ее от­ личает особая доверительность авторской манеры рас­ сказа, задушевность и непринужденность тона повест­ вователя. Эту особенность его творческого почерка в свое время очень хорошо почувствовал такой признан­ ный мастер стиха, как Михаил Светлов. Он писал на страницах «Литературной газеты» о произведениях си­ биряка: «Что меня пленило в поэте? Интонация. Чита­ ешь его стихи и кажется, что человек с доброй улыбкой сидит рядом и разговаривает с тобой»1 .

И действительно, задушевность интонаций придает особую окраску стихам поэта. Она находит свое выра­ жение в самом лексическом строе стиха. Здесь мы час­ то встречаемся с бытовой разговорной речью, обраще­ ниями к воображаемому собеседнику, просторечными житейскими выражениями и фразами. Все это придает особую интимность и лирическую окрашенность повест­ вованию, его эмоциональному настрою и тону. Вот, на­

–  –  –

Бытовой лексикой насыщены многие его стихотворе­ ния. Так, в стихах «Остров семи ветров» есть и «ух, за­ мерз!», и даже «чекушка», и такие чудные вещи, по­ черпнутые^ из живой разговорной речи, как: «Тут'уж, парень мой, не стой, не стой, заводи мотор да на постой».’ Или же: «О себе, рыбак, тогда не позабудь, о волне крутой не забывай, омулька лови, но не зевай». Вот еще: «А как же, родимая? Как же!»

В его стихах встречаемся мы и с умелым использова­ нием образов и мотивов фольклора: «Видно, сокол изда­ лече залетел на те поля» (стих. «В степи Унгинской») .

стихотворении «Старая залежь», удачно обыгрывая В народно-ласкательное словечко «голубь», автор рисует зловещий образ деревенского кулака-хищника, нещадно измывающегося над своими батраками. Все ханжество и елейность этого человека переданы через его притор­ но-слащавую речь. К батракам он обращается с неиз­ менным в его устах присловием «голуби». «Голуби, вста­ вайте-ка, светает...» «Где ж старанье, голуби" мои». И, конечно же, «голуби» послушно пашут от темна и до темна». Особенно отвратительно выглядит он в момент смерти одного из батраков: «Голубок-то должен мне. Да бог с ним, жертвую на похороны руп...»

Многие стихи Луговского напоминают короткие, вы­ держанные в разговорных интонациях рассказы, подчас с неожиданными сюжетными поворотами. Он может ве­ ликолепно рассказать о том, как зверобой-якут, движи­ мый заветной мечтой, летит в Иркутск на самолете, «чтоб посмотреть на... паровоз». С добродушной усмеш­ кой поведает вам о старом тигрятнике, добывшем за свою жизнь десятки тигров, который решил на старости лет сменить опасную профессию на «легкую» работу .

Фаддей Ефимыч, бросил, что ль охоту?

— Нет, не совсем,— прищурил глаз Ф аддей.—Пере­ хожу на легкую работу. Бью, ребятишки, медведей.. .

Не менее выразительна бытовая сценка в ороченском чуме. Автор передает ее в живописных подробностях .

Дочь хозяина Борокчу сидит у огня, «школьные свои чи­ тая книжки» .

У нее д р е м у ч а я коса,

О п исать ее бессильны строки:

С ловно д в е с м о род и н к и — г л а за, словн о д в а ж а р к а т а е ж н ы х — щ еки .

А затем следует строфа с такой не столь уж обычной колоритной деталью, с юморком подмеченной наблюда­ тельным автором:

«—Борокчу! — махнул отец рукой, обсосав медве­ жью мостолыгу,— Ты бы вальсик завела какой, ради гостя бросила бы книгу». И в охотничьем зимовье зазву­ чал «Сентиментальный вальс», который назавтра Борок­ чу легко и просто сменит на винчестер и пойдет « с отцом травить медведя». Понятно, что читатель нисколько не удивится после этой великолепной «медвежьей мостолыги», увидев Борокчу с винчестером в руках .

Вообще образный строй стиха у Луговского живопи­ сно колоритен .

С ияю т хребты С ихотэ-А ли ня В поднебесной своей вы соте, П о-к а б а н ьи горбы щ етиня, Р а зо м л е в в голуб ой д ухоте .

В другой раз он скажет: «Утес в сосновой чаще, как в щетине, торчит кабаньей мордой подо мной». Таких на­ ходок у него немало. В ночи он заметит, «как искры из снежинок высекая, ветер сходит, кажется, с ума». Он расскажет читателю, как «в травы падают искры росы» .

Об озими на севере он напишет, что «она таежную по­ ляну пламенем зеленым обожгла». У него «зарю подни­ мает, как знамя, высокий лиловый пик», а «смородины надломленная ветка повиснет семафором над тропой» .

Лирический герой поэта жадно впитывает в себя красоту окружающего мира. Он с трепетным волнением наблюдает, как «голову откинув горделиво, селезень вы­ носит из залива розовую зорьку на груди», как «две звезды сияют из осоки—-это пес мой смотрит на зарю» .

Поэт подмечает, как «на костре июльского заката кры­ лья обжигали журавли», как «вечер медвежонком чер­ но-бурым заглянул в распахнутую дверь». Полоска за­ ри, пробивающаяся между ветвями деревьев, напомина­ ет ему «алую бровь глухаря». Он умеет передать, как «сходили с ума от любви глухари», как «наливался гус­ той синевой океана уссурийский лесной виноград». Он расскажет, как «кузнечик по траве пилит тонкою пи­ лою», как несет свои воды «холодная, царски-бездушная Лена». Поэт подслушал жалобы на стужу ночного Фи­ лина .

В эт у ночь и к в ел и к а н у д у б у П о д ст у п а ет и зм о р о зь осин,

И п род рогш ий ф илин просит:

— Ш у-бу!

У лесов дрем учи х, У колю чих льдин .

Его лирический герой знает, до чего же хороши «зоревые камыши», он может заметить, что «небосклон пур­ пурной ниткой вышит» .

Само собою разумеется, что такие вещи не придума­ ешь. Чтобы так чувственно-конкретно воспринимать мир, надо родиться поэтом.

Порой изображаемые им карти­ ны прямо-таки изумляют своей пластичностью, точно­ стью и рельефностью рисунка, как, например, эти стро­ фы из стихотворения «Соболь на поселенье»:

Х а м а р -Д а б а н. М орозн ы й ветер гор, Ч ерн и ки го л у б о е п ок ры в ал о .

С тучит ж ел н а. Р е в е т олений горн:

З о в е т м а р а л на см елы й бой м ар а л а .

П о д х о д и т туча к н аш ем у костру, И в о д о п а д с верш ины поднебесной О л ен ям вто р и т ты сяч ам и струн, Н а тя н у ты х м еж с к а л ам и и бездной .

–  –  –

Вряд ли приведенные стихи нуждаются в особой реко­ мендации. Это настоящая поэзия .

Мастерски подчас умеет разрешать Луговской и бо­ лее трудные поэтические задачи, скажем, в стихах на большую общественно значимую тему, где трудно избе­ жать откровенной публицистики, а порой и неприкрытой риторики. Сибирякам хорошо памятны стихи Луговского «Кедры над Леной», написанные в незабываемом 1945 году. Всего четыре небольшие строфы, но посмот­ рите, какое емкое они вобрали в себя содержание. «Над белой бездной, в каменном краю» стоят они, кедры, «стоят... как старые солдаты, в несокрушимом сомкну­ том строю» .

Н а д ними вью га воет волчьей глоткой, И х р а зд и р а е т с т у ж а, О сл еп ляет м уть, И ветер бьет по ним п р ям о й н аводкой, С т а р а я с ь в три погибели согнуть .

И х за сы п а е т снегом м етр з а метром, И х о б ж и г а е т л ед ян о й огонь,

А им не страш н о:

К р я к а ю т под ветром Д а бью т л ад о н ью хвойной о л ад он ь .

И неожиданная концовка, несущая в себе обобщен ние большого накала и силы, концовка, подготовленная всем образным строем, всей логикой и движением мыс­ ли предшествующих строф .

У ш ла п од л е д от см ертной с ту ж и Л ен а, О ни ж с то ят спокойны и крепки.. .

–  –  –

Эти крепко сбитые строчки и строфы стоят многих глубокомысленно пространных рассуждений и описаний .

Говоря о лирике Луговского, обозревая его поэтическое хозяйство, я вполне сознательно делаю акцент на том, что, несомненно, принадлежит поэзии и останется в ней .

Разумеется, я мог бы вслед за поэтом Казимиром Лисов­ ским, автором хорошей статьи о Луговском «Один из лучших запевал», упрекнуть последнего в том, что у не­ го есть и «неработаюшие» и просто слабые, «газетные»

строфы, строчки, даже целые стихотворения, что иног­ да он склонен к упрощениям, давая лобовое, в стиле га­ зетной публицистики решение темы, что в стихах у него встречаются и длинноты, и неуклюжие, тяжеловесные фразы. Однако не они, не эти «огрехи» определяют, к счастью, облик его лучших произведений. Да, навер­ ное, и не так уж и много наберется у Луговского таких «непрописанных» стихов. Уместно здесь вспомнить о ре­ акции на стихи сибирского поэта Михаила Светлова, ко­ торому более четверти века назад подвернулась под ру­ ки одна из детских книжек поэта «Мишуткин трудо­ день», изданная в 1953 году Красноярским книжным издательством. Она привела в восторг Светлова. Он прямо-таки поражен был своим неожиданным открыти­ ем оказывается, где-то в недрах далекой Сибири ж и­ вет талантливый самобытный поэт, о существовании ко­ торого он даже и подозревать не мог. И сразу же пос­ пешил поделиться своим «открытием» с читателями «Литературной газеты». «Мы плохо знаем так называ­ емых областных поэтов,— писал он.— Это несправедли­ во. Я, например, считал, что есть только один Луговской — поэт Владимир Луговской, человек, с которым я провел свою юность. Но, оказывается, в Сибири живет и работает поэт Иннокентий Луговской, человек, с кото­ рым я хочу познакомиться и подружиться. Он очень хо­ рошо пишет. Если бы Иннокентий Луговской больше издавался в Москве, он давно уже был бы популярным поэтом»2. _ Михаил Светлов цитирует стихи Луговского о дере­ венском мальчишке, который никак не может отличить один сорт пшеницы от другого и с присущей ему дет­ ской непосредственностью пытается объяснить это посвоему:

А вот д я д я С тепа м о ж ет — Н а л а д о ш к у лиш ь п ол ож ит.. .

Я см екаю : потом у, Ч т о в очках видней ему .

Эти строчки привели в восхищение маститого мастера .

«Это хорошая наивность», замечает он, которая далеко не каждому поэту дается. Небольшая заметка Светло­ ва заканчивалась так: «Хватит ему считаться только «областным»! Инн. Луговской заслуживает того, чтобы занять свое место в ряду хороших детских писателен. У него есть еще одно замечательное качество он одина­ ково близок и детям и взрослым» .

Как видно из рецензии, М. Светлов совершенно не знал «взрослых» стихов поэта. Тем более примечателен его отзыв, отзыв человека, искушенного в поэзии, сумев­ шего почувствовать за немудрящими строчками десятка детских стихов сибирского поэта стихийную мощь истин­ ного таланта, самобытного и яркого' .

Иннокентий Луговской — признанный ветеран си­ бирской советской поэзии. По верному слову Казимира Лисовского, другого талантливого поэта-сибиряка, он, Луговской, по праву может быть назван «одним из пер­ вых и лучших запевал советской поэзии Сибири». Не­ посредственность, свежесть и сила чувства, выразитель­ ность стиха и богатство ритмов отличают зрелые произ­ ведения Луговского, поэта по-настоящему оригинально­ го, опытного мастера слова. Поэтический мир Луговско­ го — это живая история Сибири и ее судеб во всем ве­ ликолепии ее красок, со всем многообразием ее поис­ ков, дел и свершений .

2 Там же .

ВРЕМЕНЕМ ПОВЕРЯЯ СЕБЯ

В жизни каждого человека неизбежно наступает по­ ра, когда без лишней суетности, не кокетничая, хочется оглянуться на прожитые годы, как-то осмыслить время, подвести, как говорится, кое-какие итоги. Думается, что шесть десятилетий нелегко и не просто прожитой жизни дают некоторое право надеяться, что читатель не упрек­ нет тебя в излишней нескромности. И все же нет, пожа­ луй, более трудного жанра в литературе, чем жанр так называемых автобиографий .

Я родился 31 июля 1921 года в небольшом селе Подгоренка Екатериновского района Саратовской области, в ста двадцати километрах южнее Саратова. Родители мои — потомственные крестьяне. В 1930 году они всту­ пили в колхоз. Хорошо помню это беспокойное время .

Жили мы трудно. Семья была большая. За обеденный стол садилось восемь человек — престарелый дед, мать с отцом и мы, пятеро детей, мал мала меньше. Я был старшим, хотя в ту пору мне было не больше десяти лет. Особенно тяжело пришлось в голодном 1933 году .

Однажды отец, вернувшись морозным январским вече­ ром со станции Екатериновка, объявил за ужином, что на станции идет вербовка добровольцев сроком на два года на лесозаготовки в Сибирь. На семейном совете решено было попытать счастья в далеких краях .

Живо вспоминается наша поездка — первое большое путешествие в моей жизни, длившееся более месяца .

Ехали семьями в товарных вагонах-теплушках, со всем немудрящим крестьянским домашним скарбом — само­ варами, чугунками, сковородами, ухватами и прочей утварью. Спали на общих нарах, в два ряда настланных по стенам вагона, со свободным проходом в середине .

Поезд часами, а иногда и по целым суткам стоял на боль­ ших «узловых» станциях. В это время все взрослые население пестрого табора на колесах, вооружившись котелками, ведрами, кастрюлями, устремлялось за оче­ редным пайком — борщом и кашей. В больших городах всем поездом шли мыться в баню .

Детское воображение захватывала тайга, стеной под­ ступавшая чуть не к самому полотну железной дороги, бескрайние сибирские просторы. Привезли нас на стан­ цию Залари, а отсюда через двое или трое суток на кре­ стьянских дровнях повезли на Сарам, в предгорья Саян, где велись лесоразработки и в длинных, низких, наскоро срубленных бревенчатых бараках жили лесорубы со своими семьями. На всю жизнь врезался в память сто­ верстный санный путь через тайгу, к верховьям Оки .

Мохнатые сибирские лошадки-«монголки», выносливые и резвые, поскрипывание снега под полозьями саней-роз­ вальней, возчики в непомерно больших и тоже мохнатых.дохах, в таких же унтах, вековые великаны —• сосны, кедры, ели — под пушистыми снежными шапками, мороз­ лое зимнее безмолвие дороги, которая взбиралась с од­ ного увала на другой, все это и поныне незабываемо, стоит перед глазами, тогда же и вовсе казалось чем-то необычным, почти сказочным, ошеломило меня, одиннад­ цатилетнего подростка, привыкшего видеть только бед­ ную растительностью приволжскую степь, изрезанную оврагами, с маленькими зеркальцами прудов, в которые задумчиво гляделись редкие ветлы .

Так оказался я в Восточной Сибири, которая отныне стала моей второй родиной. Здесь прошли мое отрочест­ во и комсомольская юность, здесь же началась и моя зрелая жизнь. В сентябре 1939 года после окончания де­ вяти классов Заларинской средней школы я поступил в учительский институт в Иркутске. Проучившись в нем два семестра, осенью 1940 года я перешел на только что открывшееся при Иркутском университете филологиче­ ское отделение историко-филологического факультета .

Вскоре грянула война. Многие мои сверстники ушли на фронт. Сильная близорукость помешала мне взять в руки винтовку. Трудно, ох, как трудно, было, примириться с этим обстоятельством в то время. Стыдно, просто невоз­ можным казалось в такое лихолетье быть не на фронте. .

Началась полоса тяжелых студенческих военных лет. .

Часто нас снимали с занятий и отправляли то в Черемхово грузить уголь, то в Кузьмиху корчевать и пилить лес — на этом месте сейчас разлилось привольное Ир­ кутское море, то на Байкал неводом ловить омуля в сту­ деной байкальской воде. Плохо одетые, вечно голодные,, в нетопленом общежитии с размороженными паровы­ ми батареями, мы штудировали учебники и закоченевши­ ми от холода пальцами выводили каракули в своих кон­ спектах, спорили о военной лирике Константина Симо­ нова и рассказах Стефана Цвейга, восхищались сцени­ ческим и вокальным искусством Ивана Паторжинскогш и Зои Гайдай (во время войны в Иркутске находился Украинский театр оперы и балета). Кажется, случись, такое сейчас — не выдержал бы, но молодость брала свое, и мы не только выдержали, но и недурно, учились,, мечтали о будущем .

В то время в Иркутском университете работали круп­ ные, выдающиеся ученые. Из блокадного Ленинграда приехали известный фольклорист и литературовед, пре­ красный педагог, бывший иркутянин профессор Марк .

Константинович Азадовский, эллинист, ученый с миро­ вым именем профессор Соломон Яковлевич Лурье, тогда, же прибыли профессор-геолог, тоже сибиряк по проис­ хождению Сергей Владимирович Обручев, профессоргеограф Клавдий Николаевич Миротворцев, академик Сергей Сергеевич Смирнов, профессор-филолог Моисей Семенович Альтман, историк профессор Иван Иванович Белякевич. Вполне естественно, что приток таких значи­ тельных научных сил самым благотворным образом ска­ зался на всей интеллектуальной атмосфере, царившей вту пору в стенах университета. Необычайно инициатив­ ный, прекрасный организатор, профессор М. К. Азадов­ ский создает при университете Общество истории, лите­ ратуры, языка и этнографии. Заседания этого общества всегда собирали большую аудиторию. Неизменными зав­ сегдатаями их были и мы, студенты-филологи и истори­ ки .

С какой жадностью тянулись мы тогда к знаниям, с каким пристальным вниманием слушали сообщение С. В. Обручева о работе над рукописями М. Ю Лермонто­ ва, доклад М. К. Азадовского о культурных «гнездах» ста­ рой Сибири или же увлекательнейшие рассказы М. С .

Альтмана о происхождении имен и прототипах литера­ турных героев в произведениях Л. Н. Толстого и Ф. М. Д о­ стоевского, рассказы, построенные на материалах соб­ ственных изысканий. Все это будило мысль, развивало пытливость, заставляло осознанно относиться к литера­ туре. Мы, студенты военных лет, многому научились у наших учителей и наставников. Нас восхищала в них без­ заветная преданность наук

е, родной русской литерату­ ре, самоотверженность и увлеченность, все те качества высокой одухотворенности, без которых просто немыслим.настоящий ученый-филолог .

Особенно большую роль в моей судьбе литератора и.исследователя сыграл Марк Константинович Азадовский. Благоговейную память о нем я свято храню и поныне. Именно на его лекциях и семинарских занятиях я впервые почувствовал вкус к научной работе, научил­ с я разрозненные явления и факты ставить в определен­ ный историко-литературный ряд, постигать их внутрен­ нюю взаимосвязь и закономерность. От него мы впер­ вые услышали о многих пушкинистах: о Ю. Н. Тыня­ нове, о знаменитом пушкинском семинарии профессора С. А. Венгерова, из которого вышла целйя плеяда бле­ стящих ученых-филологов. Он вводил нас, тогдашних зе­ леных юнцов, в святая святых филологии — в лаборато­ рию научно-исследовательской мысли, мысли пытливой,.ищущей, вопрошающей, приобщая к азам науки, учил

-самостоятельно мыслить, анализировать текст, вопро­ шать и оживлять тот или иной архивный документ, умело ставить вопросы и посильно отвечать на них, ибо, любил говорить он нам, в науке часто бывает более важно уметь поставить проблему, нежели даже решить ее. И все, что позднее было сделано мною как литературоведом-исследователем, воспринимается теперь в моем со­ знании как продолжение традиций и заветов этого боль­ шого ученого, настоящего учителя моего .

В июне 1945 года я окончил университет, получив диплом «с отличием» и квалификацию филолога. Хотелось посвятить себя всецело литературе, пойти в аспи­ рантуру. Об этом я тогда же написал в Ленинград Марку Константиновичу, вернувшемуся к тому времени на свою постоянную работу в Ленинградский университет. В университетские годы у него в семинаре прошел мой доклад по лирике Ф. И. Тютчева и под его же научным руководством выполнена дипломная работа, посвящен­ ная литературно-эстетическим взглядам И. С. Тургене­ ва .

Марк Константинович ответил согласием на мою просьбу. Однако поездка в Ленинград не состоялась .

Как известно, в то время только что закончилась война, пришел долгожданный мир, а с ним и многие проблемы по налаживанию мирной жизни. Вчерашние солдаты и офицеры, не успев снять военные шинели и гимнастерки, потянулись в институтские и университетские аудито­ рии. В свою очередь, вузы страны испытывали острую и срочную потребность в высококвалифицированных пре­ подавательских кадрах. Их всюду не хватало. Так я во­ лею судеб вместо ленинградской аспирантуры совершен­ но неожиданно для себя оказался в Москве на трехме­ сячных курсах ВКВШ по подготовке преподавателей об­ щественных наук для вузов .

Организованные по инициативе ЦК ВКП(б) курсы эти работали при Московском государственном универ­ ситете. По окончании их мне выдали весьма лестную для меня характеристику и присвоили вторую квалифика­ цию — преподавателя основ марксизма-ленинизма .

Субъективно же я испытывал неодолимое влечение к литературе. Решил вернуться в Иркутск, около года про­ работал ассистентом кафедры основ марксизма-лениниз­ ма Иркутского мединститута, и тут мне нежданно-нега­ данно, что называется, повезло: в Иркутском универси­ тете оказалось вакантным место в аспирантуре по совет­ ской литературе. Мне предложили держать экзамены .

Без специальной предварительной подготовки, как го­ ворится, с ходу, я выдержал эти экзамены и с февраля 1946 года стал аспирантом университета .

Так началась новая полоса в моей жизни. В ту пору пришлось много поколесить по городам и селам области в качестве лектора общества «Знание». Большое удов­ летворение приносила и работа над кандидатской дис­ сертацией по творчеству Эдуарда Багрицкого. В москов­ ских архивах я тщательнейшим образом исследовал все рукописное наследие поэта. Это занятие увлекало глубо­ ко и сильно. Оно много дало для моего научного роста .

Рукописи и черновики, различные редакции и варианты стихотворений приоткрывали завесу над творческим продессом большого поэта, помогали проникнуть в тайну рождения таких поэтических шедевров, как «Дума про Опанаса», «Смерть пионерки», «ТВС», «Человек пред­ местья». Кажется, только теперь я по-настоящему понял, что такое художественное слово, как оно рождается и шлифуется, обретает выразительность и силу под пером взыскательного мастера.

Трудно поверить, что, скажем, знаменитая поэма «Смерть пионерки», в основу которой положены реальные жизненные события, выросла вот из такого первоначального поэтического эмбриона:

В ы ходи л а В а л я В рощ у п огулять, П р о с ту д и л ас ь В а л я — Н а д о пом ирать .

М ам а В алентину Н а в ес ти ть приш ла .

М а м а В алентине К рестик принесла .

Н о и- перед смертью, П ом н я свой о тряд, В а л я перед смертью Н е пош ла н азад .

В спом нила, к а к трубы Н а за р е поют, И рукою слабой О т д а л а салю т .

Как видим, здесь как будто есть почти все сюжет­ ные элементы будущей поэмы, но самой поэмы в том виде, в котором мы знаем ее с детства, нет и в помине, как нет и намека на знаменитое лирическое отступление о молодости («нас водила молодость в сабельный поход, нас бросала молодость на кронштадский лед...»), при­ дающее произведению подлинно философскую масштаб­ ность и глубину .

Сама защита диссертации, состоявшаяся в феврале 1950 года в Институте мировой литературы имени А. М .

Горького АН СССР, проходила в очень сложное время, в самый разгар кампании по. борьбе с космополитизмом .

Борьба эта велась с перехлестами, за борт летели многие устоявшиеся духовные ценности, заш атался и признан­ ный авторитет в советской поэзии Эдуарда Багрицкого .

В печати появлялись разгромные статьи о нем. Откро­ венно скажу: нелегко мне тогда пришлось. Спасли по­ ложение влиятельный и большой ученый профессор Л. И. Тимофеев и известный критик, давний личный Друг Багрицкого Корнелий Зелинский. Они выступили оппонентами на моей защите, горячо поддержав начина­ ющего ученого из далекой стороны сибирской .

Вот теперь, наверное, самая пора непосредственно перейти к разговору о делах литературных, ибо, приз­ наюсь чистосердечно, литература — моя страсть и мое призвание на всю жизнь, единственное и неизменное. В беззаветном служении ей вижу смысл и оправдание сво­ его земного существования. Чем бы мне ни приходилось заниматься в жизни, в душе я всегда оставался, по из­ любленному выражению Горького, литератором. Писать и собирать любимые книги начал рано. Пятиклассником я уже кропал немудрящие стихи. В школьные годы про­ бовал сочинять и рассказы. Начиная с подросткового возраста и вплоть до окончания университета системати­ чески вел дневник, который во многом помог мне найти, выработать свой собственный стиль, научил осознанному отношению к слову .

Первый мой выход в печать был связан с именем ве­ ликого Пушкина — этого начала всех начал в нашей на­ циональной духовной культуре вообще и литературе в особенности. Случилось это так. В начале 1937 года ши­ роко отмечалось столетие со дня трагической гибели :поэта. Вся страна жила этим событием. Слово и имя Пуш­ кина звучали по радио, не сходили с газетных полос, Всюду в школах проходили пушкинские вечера. Именно тогда, в бытность свою учеником седьмого класса Тыретской школы написал я стихотворение о поэте и своем отношении к нему. По совету однокашников, стихи пос­ лал в иркутскую пионерскую газету «За здоровую сме­ ну». Вскоре (помнится, это было в марте 1937 года) на ее страницах появилась обзорная статья «Стихи школь­ ников о Пушкине», в которой среди других разбирались и цитировались и мои ученические вирши. Осенью 1939 года, приехав в Иркутск и став студентом, я частенько наведывался в редакцию областной комсомольской га­ зеты «Советская молодежь». 18 октября того же 1839 года в ней появилась моя первая статья, посвященная творчеству А. В. Кольцова. Вскоре за ней последовало еще несколько статей и рецензий о Н. Г. Чернышевском, А. С. Грибоедове, о фильме С. М. Эйзенштейна «Александр Невский». Разумеется, все это было и молодо и зелено .

И все же начало было положено. Я стал бывать в редак­ ции «Советской молодежи», ютившейся тогда букваль­ но на притыке, в маленьких комнатушках на третьем этаже — мансарде старого здания «Восточно-Сибирской правды». Секретарем газеты работал журналист Игорь Урманов. Он сам пописывал рассказы, время от времени печатался в иркутских газетах и альманахе «Новая Си­ бирь». Он был радушный и гостеприимный хозяин. Часта у него в редакции можно было встретить Анатолия Ольхона, Иннокентия Луговского, Моисея Рыбакова и других иркутских литераторов той поры. Несколько раз мне приходилось встречать у него в кабинете начинаю­ щего поэта Ивана Черепанова. Иван Черепанов в товремя работал простым рабочим на мясокомбинате. Хо­ дил он в поношенном полушубке, какой-то затрапезной шапке и подшитых валенках. Вообще вид у него был не из презентабельных. Стихи же он писал удивительные — душевные, мягко лирические. К сожалению, поэтический талант его так и не развернулся. Иван Черепанов погиб в первые годы войны на фронте. В одном из последних писем к родным он- писал: «Если погибну, знайте, погиб за родную Сибирь, чтоб была она краше, чтоб жили в ней поэты» .

Хорошо памятна мне литературная жизнь Иркутска в военные и первые послевоенные годы. Во время войны оставшиеся в городе литераторы обычно собирались на литературные среды при редакции газеты «Восточно-Си­ бирская правда». Запомнились интересное и многолюд­ ное обсуждение спектакля «Горе от ума» в постановке режиссера Н. А. Медведева, выступление на «среде» про­ фессора М. К- Азадовского с чтением очерков о культур­ ной жизни старого Иркутска .

Публичные литературные вечера, как правило, про­ ходили или в областной библиотеке, или в актовом зале пединститута по улице Желябова. На этих вечерах я не раз слышал выступления Анатолия Ольхона, Ивана Молчанова-Сибирского, Георгия Маркова, Иннокентия Луговского, а в послевоенные годы Юрия Левитанского, .

приезжавшую в Иркутск Л. Н. Сейфуллину, Костантина Седых, Павла Маляревского .

Но наиболее интересными были, как мне представля­ ется теперь, традиционные литературные пятницы при Доме писателя по улице 5-й Армии. Сама атмосфера здесьбыла более непринужденной, какой-то, я бы сказал, до­ машней, хотя порой и не обходилось без резких полемиче­ ских баталий .

Я помню, как на литературных пятницах обсужда­ лись детские повести Агнии Кузнецовой, главы первого романа Василия Балябина «Голубая Аргунь», ранние произведения Вячеслава Тычинина и Франца Таурина, помню, как по-мальчишески задорно читал свои первые стихи Петр Реутский. Все они первоначальную литера­ турную прописку получили именно на этих литератур­ ных пятницах, при прямой поддержке своих старших товарищей И. И. Молчанова-Сибирского, Г. М. Маркова, Г. Ф. Кунгурова, А. С. Ольхона, И. С. Луговского .

Д а не только они. Вспоминается, как морозным зимним вечером 1947 или начала 1948 года появился на одной из пятниц в Доме писателя никому неведомый тогда Игнатий Дворецкий. Его рассказы о Севере, рыбаках на Охотском море захватили слушателей суровой романтикой, све­ жестью и яркостью красок. Вскоре они появились на страницах альманаха «Новая Сибирь». Здесь были опуб­ ликованы и «Невод в море», и «В бухте», и другие ран­ ние произведения, ознаменовавшие рождение талантли­ вого советского прозаика и драматурга .

К этому времени относится и первое мое боевое кре­ щение. В декабре 1948 года я выступил на страницах «Восточно-Сибирской правды» с большой статьей — «Двадцатая книга альманаха «Новая Сибирь». В ней я с юношеской запальчивостью разбирал стихи Анатолия Ольхона, прозу Леонида Огневского и других авторов очередной книжки альманаха. И тут произошло нечто непредвиденное для незадачливого критика и рецензента .

Статью решено было обсудить на очередной литератур­ ной пятнице. Пятница была бурной язвительный, и иро­ ничный Ольхон вдребезги разнес мою статью, досталось мне и от других авторов. Я оборонялся как мог. Умело защищал меня, спасая престиж представляемой им га­ зеты, журналист Евгений Васильевич Алакшин .

Много воды утекло с того памятного вечера, когда я, быть может, впервые так остро почувствовал, насколько важен и ответствен труд литературного критика и как вдумчиво он должен относиться к своей работе, к своим критическим суждениям и оценкам, памятуя, что за кни­ гами всегда стоят живые люди. С тех пор мною были написаны и опубликованы десятки, даже сотни различно­ го рода статей, рецензий, литературоведческих исследо­ ваний, книг, наконец, но и поныне незабываем урок, по­ лученный на литературной пятнице в Иркутске мороз­ ным декабрьским вечером 1948 года. Это было одним из моих первых критических выступлений в печати о писа­ телях Сибири, и очень хорошо, что оно не прошло бес­ следно, прежде всего длясамого автора .

Короче говоря, на протяжении многих лет мне посча­ стливилось в той или иной форме, так или иначе, но обя­ зательно принимать непосредственное участие в живом литературном процессе Сибири. На первых порах, еще в далекие теперь сороковые годы это участие выражалось главным образом в активном посещении всякого рода литературных вечеров, собраний, диспутов и, конечно же, традиционных литературных пятниц при иркутском Доме писателя. Я не был пассивным слушателем, а горячо, з а ­ интересованно принимал или же отвергал каждое новое прочитанное на пятнице произведение, будь то стихи или проза как начинающего, так и опытного, искушенного в литературе автора. Мне доводилось присутствовать на аввторском чтении и обсуждении отдельных глав и отрыв­ ков из «Даурии» Константина Седых и «Строговых»

Георгия Маркова, когда эти произведения, известные те­ перь каждому грамотному человеку, еще только рожда­ лись. Мне не раз приходилось горячо спорить о новых стихах Анатолия Ольхона и Ивана Молчанова-Сибирского, пьесах Павла Маляревского. На моих глазах вхо­ дили в литературу Юрий Левитанский и Игнатий Дво­ рецкий, Валентина Марина и Василий Балябин, Марк Сергеев и Франц Таурин, Анатолий Преловский и Генна­ дий Машкин, Светлана Кузнецова и Анатолий Шастин, Александр Вампилов и Валентин Распутин, Дмитрий Сергеев и Алексей Зверев .

Более чем за тридцать лет литературной жизни Ир­ кутска пришлось видеть и наблюдать многое, быть при­ частным в какой-то мере к литературной судьбе почти каждого литератора-иркутянина, да и не только ирку­ тянина. В беглых заметках обо всем не расскажешь, к сожалению. Но одно важное и, как мне кажется, основ­ ное обстоятельство, предопределившее всю мою после­ дующую работу, хотелось бы здесь все же отметить. В литературе для меня дорога прежде всего сама литера­ тура и человек, стоящий за ней. Поэтому, заметив в на­ чинающем авторе «искорку божью», проблески истин­ ного дарования, я делал и делаю все, что в моих воз­ можностях и силах, чтобы помочь разгореться этой ис­ корке в яркий костер подлинного творчества, внушить одаренному человеку веру в его силы, смелость быть са­ мим собой в искусстве слова, быть, если угодно, дерз­ ким в художественном первооткрытии действительности, мира и человека .

Не без волнения, радости и внутреннего удовлетворе­ ния вспоминаю я теперь о нашей совместной работе на рубеже 50—60-х годов в руководимом мною университет­ ском литературном кружке при редакции многотираж­ ной газеты «Иркутский университет». Моими питомцами по университету были такие интересные и одаренные современные литераторы, как поэты Анатолий Преловский, драматург Александр Вампилов, прозаики Вален­ тин Распутин, Ким Балков, Анатолий Шастин, бурятский литературовед и критик Василий Найдаков, способный лирик Ким Ильин .

Наш университетский литературный кружок возник, я бы сказал, в какой-то степени стихийно. Юной пишу­ щей братии хотелось постоянного творческого общения, хотелось как-то апробировать свои литературные опыты, выслушать нелицеприятное мнение товарищей. Собира­ лись мы каждую неделю вечерами после занятий в не­ большой комнате, где размещалась редакция многоти­ ражки. Завсегдатаями наших импровизированных сбо­ рищ были секретарь газеты «Иркутский университет»

Люся Ткачук, тогдашние студенты университета начина­ ющие авторы Людмила Бендер, Владимир Гусенков, Ким Ильин, Вася Васильев, Ким Балков, Александр Вампилов, Леонид Ханбеков и другие столь же интерес­ ные и неординарные люди .

Обстановка была самая непринужденная. Курили, читали стихи и прозу, дотошно разбирали каждую про­ читанную вещь. При случае я читал на занятиях стихи больших поэтов — Эдуарда Багрицкого, Сергея Есенина, Александра Твардовского. Старался показать слушате­ лям, как все это сделано .

До сих пор хорошо помню свое первое «открытие»

Сани Вампилова, помню, как меня обрадовали тогда первые его литературные начинания. В то время мы го­ товили подборку литературных материалов для праздничного, майского, номера университетской многотираж­ ки. Просматривая кипу рукописей стихов и прозы, я;

натолкнулся на небольшие юморески, подписанные не­ известным мне именем — «А. Санин». Юморески искри­ лись остроумием, безудержной веселостью, жизнелю­ бием. Они буквально восхитили меня, и на очередном за­ нятии кружка я с восторгом стал говорить о них, спро­ сил, кто их автор. Поднялся тоненький кудрявый юноша и застенчиво объявил, что это он написал эти вещи. Тут же я попросил его прочитать рассказы собравшимся. Чи­ тал он своеобразно*. Слегка глуховатым, негромким, д а­ же каким-то как будто бесстрастным голосом, без всяко­ го интонационного нажима с абсолютно серьезным, без тени улыбки лицом, словно отделяя себя от того, что на­ писано, прочитывал он заразительно веселый текст, каж ­ дая фраза которого вызывала оживление и взрыв смеха у аудитории .

Вскоре я не без внутренней робости решил вывести своих кружковцев «в люди». Всем кружком мы пришли на очередной литературный вечер в иркутской Дом писателя. Приняли нас там тепло и дружелюбно. Осо­ бенно понравились многим юмористические рассказы Вампилова, стихи Гусенкова. Вскоре их имена стали появляться на страницах газеты «Советская молодежь», в альманахе «Ангара». А еще раньше силами кружков­ цев мы выпустили свой рукописный сборник стихов и прозы. Собрал и педготовил его Леонид Ханбеков .

В 1961 году в Иркутске вышли из печати книга лири­ ки В. Гусенкова «Корабли выходят на орбиты» и книга юмористических рассказов А. Вампилова «Стечение об­ стоятельств». Тогда же в статье «Первые книги», опубли­ кованной в альманахе «Ангара», я от всей души привет­ ствовал приход в литературу молодых литераторов — Кима Ильина, Владимира Гусенкова, Александра Вам­ пилова, выступавшего в то время под псевдонимом А. Санин. У меня сохранилась от тех времен подаренная автором книжечка «Стечение обстоятельств» с такой шутливой надписью; «Василию Прокопьевичу Трушкину с уважением, благодарностью и раскаянием. Это Вы приметили меня, наставили, подстрекали писать. Теперь, (хотите — не хотите) примите эти опыты вместе с иск­ ренним раскаянием в моем шалопайстве. Санин-Хомутовский. 21 сентября 1961 г.»

Благожелательным напутственным словом в печати я встречал первые книги Игнатия Дворецкого и Анатолия Преловского, Анатолия Шастина и М арка Сергеева, Ни­ колая Чаусова и Петра Реутского, Льва Кукуева и Ва­ лентина Распутина. К слову сказать, одна из первых ста­ тей о Валентине Распутине «Поэзия прозы» была опуб­ ликована мною еще в 1968 году в первом номере аль­ манаха «Ангара». Приятно сознавать, что мне же дове­ лось быть и первым рецензентом рукописи его повести «Последний срок», первоначально вызывавшей насторо­ женное и противоречивое отношение к себе. Вообще, оглядываясь на прошлое, хотелось бы сказать, что мно­ гие мои ожидания и прогнозы в отношении молодых ода­ ренных литераторов полностью оправдались. Их талант с каждым годом крепчает и набирает высоту .

Сознание, что есть и твоя доля, пусть небольшая и не всегда заметная, но все же есть в этом возмужании таланта, в так необходимой ему поддержке в самом на­ чале пути в литературу, всегда радует. Меня до слез, например, растрогала в свое время дарственная над­ пись Валентина Распутина на его молодогвардейской книжке «Деньги для Марии», изданной в 1968 году, пер­ вой книге молодого писателя, вышедшей в столице. Тог­ да он написал мне: «Василию Прокопьевичу Трушкину .

Благословите, Василий Прокопьевич» .

Совсем недавно, в 1980 году, другой молодой иркут­ ский литератор поэт Анатолий Горбунов, теперь уже член Союза писателей СССР, презентовал мне очеред­ ную книжечку своих стихов «Осенцы». Надписал он ее так: Имя рек. «С благодарностью и уважением! Помню год 1972-й!» Спрашивается: чем же этот год стал особен­ но примечателен для автора «Осенцов»? Д а тем, прежде всего, что в том году проходила традиционная област­ ная конференция «Молодость, творчество, современ­ ность», на которой мы с поэтом Ильей Фоняковым заин­ тересованно и благожелательно встретили тогда и горячо поддержали первые еще поэтические опыты Анатолия Горбунова, укрепив тем самым его веру в собственные силы, веру в свое призвание поэта .

Я мог бы, наверное, без труда сослаться на целый ряд аналогичных случаев, да и книг с дарственными над­ писями прозаиков и поэтов, говорящими об искренней авторской признательности, за долгие годы скопилось не так уж и мало. Однако суть дела не в количестве дар­ ственных книг и автографов коллег по литературному цеху, хотя, разумеется, и автографы что-то значат в на­ шей бренной жизни. И когда, скажем, старейшина си­ бирских поэтов Иннокентий Луговской именует тебя «сибиряком, братаном по перу, знающим толк в поэ­ зии», то невольно хочется остаться «на уровне», не уда­ рить, как говорится, в грязь лицом. Как же, хоть и не родной брат поэтам, а все же близкий родственник, «братан», то бишь брат двоюродный, свой человек в ли­ тературе, в поэзии. А это уже много и бесконечно доро­ го для меня .

Что еще поведать о «трудах и днях» своих? В 1961 году вышла из печати моя первая книга о писателях-сибиряках — «Литературные портреты». Тогда же по ней был принят в члены Союза писателей. Статьи и литера­ турные очерки мои стали появляться не только в сибир­ ской печати, но изредка и в центральной прессе, главным образом тогда, когда они заказывались соответствующи­ ми редакциями. По собственному почину в центральные издания я никогда ничего не посылал и не предлагал .

Многие годы отданы углубленному изучению исто­ рико-литературного процесса в Сибири. В 1970 году была защищена докторская диссертация на тему: «Пути раз­ вития литературного движения Сибири (1900—1932гг.)»

За последние два десятилетия опубликовано было не­ сколько книг на ту же тему. Из забвения вырваны десят­ ки забытых и полузабытых имен, среди них такие при­ мечательные, как Д. И. Глушков-Олерон, Игорь Славнин и многие другие. В своих статьях и книгах мне хоте­ лось показать читателю, что духовная жизнь Сибири всегда была насыщенной и по-своему разнообразной и богатой, что Сибирь, несмотря на свою отдаленность, ни­ когда не оскудевала на таланты и что. познание ее куль­ турного прошлого и настоящего — это, в сущности, поз­ нание самой России, Родины нашей, ее истории и духов­ ной культуры .

Иные литературоведы предпочитают всю жизнь за­ ниматься бесспорными эстетическими ценностями, тем, что давно уже отстоялось и утвердилось прочно в нашем сознании, заниматься изучением классики. Несомненно, можно было бы и мне всецело отдаться такому занятию .

Оно доставляло бы большую эстетическую радость и на­ слаждение. На углубленном изучении, скажем, Пушки­ на, Толстого или Чехова можно было бы и самому постигать секреты «святого ремесла»»

ставить «глобальные» нравственно-философские, худо­ жественные и методологические проблемы, ошеломлять, доверчивого читателя блеском эрудиции и прочее. Нё скрою, иногда такие искушения одолевали и меня, пос­ вятившего всю жизнь собиранию и изучению разной литературной «мелюзги». Тут, как говорится, не разгу­ ляешься, не размахнешься во всю молодецкую ширь. Все это, разумеется, справедливо. Но своя сермяжная исти­ на есть и в том, что без так называемых маленьких пи­ сателей не было бы и больших художников. Как нет, по слову А. П. Чехова, армии без солдат, с одними лишь ге­ нералами, как нет горных хребтов без малых вершин и отрогов, так нет и литературы без второстепенных и третьестепенных писателей. Это живая среда, без нее нет и не может быть и самого литературного процесса .

Понять и осмыслить этот процесс во всем богатстве и многообразии его проявлений, постичь движение лите­ ратуры во времени, значит, понять и самое это время»

эпоху со всеми ее гражданскими, нравственными и духов­ ными поисками и устремлениями, потерями и обретения­ ми на нелегком пути к постижению извечных истин Добра, Красоты, Справедливости, самого Человека нако­ нец. А коли так, то и мой скромный труд, посвященный изучению и воссозданию этой живой литературной среды, самого бытия литературы, представляется мне оправдан­ ным и необходимым .

Оглядываясь на пройденный путь с вершины прожи­ тых лет, с надеждой всматриваясь в грядущее, хотелось бы заключить эти беглые заметки не потускневшими от времени словами хорошего старого русского поэта:

М ой д а р убог, и го л о с м ой не гром ок, Н о я ж и в у, и на зе м л е мое К ом у -н и б у д ь л ю безн о бытие.. .

–  –  –

ИБ № 641 .

Редактор М. Б. Б о р о д и н а. Рецензент Н. Н. Я н о в с к и й. Ху­ дож ник Е. Г. К а с ь я н о в. Художественный редактор Э: Л. Б а б ин а. Технический редактор А. А. Ж е р н о в а. Корректор С. Г. К а лм ы к о в а .

Сдано в набор 10.04.81. Подписано в печать 5.10.81. Н Е 08865. Ф ормат 84X108732. Бумага типографская № 1. Гарнитура литературная. П еч ать высокая. Уел. печ. л. 18,48. Уч.-изд. л. 18,45. Тираж 5000 экз. Заказ;

1872. Цена 1 р. 40 к .

Восточно-Сибирское книжное издательство Государственного коми­ тета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли., г. Иркутск, ул. Горького 36а. Типография издательства «ВосточноСибирская правда» г. Иркутск, ул. Советская, 1091 По вине типографии допущены опечатки

–  –  –



Pages:     | 1 | 2 ||


Похожие работы:

«Бухаева Раджана Владимировна НАЦИОНАЛЬНО-КУЛЬТУРНАЯ СПЕЦИФИКА РЕЧЕВОГО ОБЩЕНИЯ БУРЯТ В статье рассматривается национально-культурная специфика речевого поведения бурят во взаимосвязи с их культурными традициями. Как известно, коммуникативное поведение...»

«Рис. 2. Зависимость эффективности препарата AV-153 от его концентрации. при редукции радиационноиндуцированных первичных повреждений ДНК, микроядерных и апоптотических клеток в культуре лимфоцитов человека. Таким образом, нами впервые показано, что синтетические аналоги НАДН могут эффективно снижать спонтанные и радиационно-инд...»

«Приложение № 6 к ОПОП по направлению подготовки / специальности 53.03.04 Искусство народного пения направленность (профиль / специализация) Хоровое народное пение от 23 августа 2017 г. Министерство культуры Российской Федерации федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего об...»

«Выпуск 18 В.Р. Орестова, П.И. Прибыткова Кино против ксенофобии В серии Методических материалов, изданных Ассамблеей народов России, освещаются и анализируются вопросы социокультурного проек...»

«258 А.Ф.Яковлева, В.В.Омелаенко, Н.Н.Емельянова* Международная научная конференция "Философия в публичном пространстве" (Москва, 20–21 ноября 2014 г.)** В Институте философии РАН прошла Международная научная кон...»

«Сборник докладов Международной интернет-конференции "Информационно-технологическое обеспечение образовательного процесса современного университета" СЕКЦИЯ 6.Другие вопросы информационно-технологического обеспечения образовательного процесса ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ ТЕХНОЛОГИЧЕСКОГО ОБЕСПЕЧЕНИЯ ОБРАЗО...»

«1.ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА Дополнительная общеобразовательная общеразвивающая программа по направленности является физкультурно-спортивной; по функциональному предназначению – специальной. Прогр...»

«Літаратуразнаўства Т ю т е л о в а Л. Г. Традиции А. П. Чехова в современной русской драматургии ("новая волна") : дис. . канд. филол. наук : 10.01.01. Самара, 1994. Ч е п у р и н а В. В. Культурная обусловленнос...»

«МИНИСТЕРСТВО СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "Саратовский государственный аграрный университет имени Н.И. Вавилова" КУРСОВОЕ ПРОЕКТИРОВАНИЕ по дисциплине Оборудование для переработки продукции растениеводства: Оборудование...»

«КОНТОРА ПЧЕЛОВОДСТВА ПРИ МОЛОТОВСКОМ ОБЛАСТНОМ ЗЕМЕЛЬНОМ ОТДЕЛЕ П. С. ЩЕРБИНА КАК РАБОТАТЬ Н А ПАСЕКЕ г. М О Л О Т О В 1 94 3 г. г т., FW!А TVU. п / г & х о ПРЕДИСЛОВИЕ Молотгаекая область располагает богате...»

«В МИРЕ НАУКИ И ИСКУССТВА: ВОПРОСЫ ФИЛОЛОГИИ, ИСКУССТВОВЕДЕНИЯ И КУЛЬТУРОЛОГИИ Cборник статей по материалам XLIII международной научно-практической конференции № 12 (43) Декабрь 2014 г. Издается с мая 2011 года Новосибирск УДК 008+7.0+8 ББК 71+80+85 В59 Ответственный редактор: Гули...»

«Ю.Л. Оболенская Цыгане в Испании – лингвистическая и культурная экспансия Аннотация: В статье исследуется влияние цыганского языка в частности и цыганской культуры в целом на язык и культуру...»

«ВАСИЛЬЕВА Елена Николаевна ТИПОЛОГИЯ "ЦЕРКОВЬ-СЕКТА" ВЕБЕРА-ТРЁЛЬЧА И ЕЕ РАЗВИТИЕ В ЗАПАДНОМ И ОТЕЧЕСТВЕННОМ РЕЛИГИОВЕДЕНИИ Специальность 09.00.13 "Религиоведение, философская антропология, философия культуры" Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата философских наук Москва – 2008 Работа выполнена в секторе...»

«Черкасов Н. К. Записки советского актера / Ред. Е. М. Кузнецов. М.: Искусство, 1953. 391 с. К читателю Почта часто доставляет мне письма, содержание которых я угадываю по неровному, еще не выработавшемуся почерку на конверте. Это письма...»

«Избалованный ребенок: кто виноват? Любящие бабушка и дедушка, готовые выполнить любой каприз ненаглядного внука, оказывают малышу медвежью услугу. Избалованный ребенок превратится во взрослого человека с трудным характером, множеством комплексов и большими проблемами в общении с людь...»

«З А П А Д Н О У Р А Л Ь С К И Й УЧЕБНО-НАУЧНЫЙ Ц Е Н Т Р РУССКОЕ КРАСНОРЕЧИЕ Составители: Н. А. Купина, Т. В. Матвеева Пермь Купина Н. А., д. ф. н., проф . Уральского университета, Матвеева Т. В., д. ф. и., проф. Уральского университета, Русское красноречие. Хрестома­ тия. — 1993. — с. 147. Хресто...»

«Михаил Шемякин и Петербург Михаил Шемякин и Петербург Петра Первого Творчество Михаила Шемякина овеяно духом Петровского Петербурга. Что такое Петровский Петербург? Почему он способен послужить начальным толчком для произведений талантливого художника? Дело в том, что эпоха Петра обладает особ...»

«ДЕГОТЬ Екатерина Юрьевна Проблема модернизма в русском и советском искусстве Специальность -17.00.09 теория искусства Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата искусствоведения Москва 2004 Работа выполнена в Российском институте культурологии МК РФ Научный руководитель: кандидат философских наук И.М.Бакштейн Официальные оп...»

«Актуальні проблеми філології та перекладознавства При відборі навчального матеріалу важливим є також урахування предметних та розумових дій з іншомовним матеріалом, на основі яких формуються знання, уміння та навики, що є способами діяльності спілкування і засобами пізнавальної д...»

«Пояснительная записка ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА КУРСА Содержание курса русского языка на базовом уровне в средней (полной) школе, как и на предыдущем этапе, обусловлено общей нацеленностью образовательного процесса на достижение личностных, метапредметных и предметных целей обучения, что возмож...»

«Шифр докуМИНИСТЕРСТВО КУЛЬТУРЫ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ мента Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "Красноярский государственный институт искусств" стр. 1 из 78 ОТЧЕТ О САМООБСЛЕДОВАНИИ ИНСТИТУТА ЗА 2017 ГОД УТВЕРЖДАЮ Ректор М.В. Москалюк " 19 " апреля 2018 г. ОТЧЕТ О СА...»

«1. ЦЕЛИ ОСВОЕНИЯ ДИСЦИПЛИНЫ Предметом курса является изучение и классификация объектов мирового наследия их современное состояния и особая ценность. Курс " Сохранение природного и культурного наследия" разработан для направления подготовки 430302 Туризм. Он изучае...»

«2 1. Введение Краевые соревнования по спортивной гимнастике проводятся в соответствии с календарным планом официальных физкультурных мероприятий и спортивных мероприятий Краснодарского края на 2015 год. Данное "Положение о краевых...»

«182 ISSN 0201–7997. Сборник научных трудов ГНБС. 2017. Том 144. Часть I тростниковой тле и выявить источники устойчивости к этому вредителю. Из 214 изученных генотипов нами выделе...»

«Внеклассное мероприятие в начальной школе "Праздник доброты и вежливости"Цели: а) воспитывать у учащихся нравственные качества: уважительное отношение к людям, доброжелательность, вежливость, умение дарить тепло и доброту;б) развивать умение дружить, беречь дружбу;в) формировать ман...»







 
2018 www.new.pdfm.ru - «Бесплатная электронная библиотека - собрание документов»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.