WWW.NEW.PDFM.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Собрание документов
 


«Мишель ФУКО / Michel FOUCAULT | Мысль извне| Теория культуры / Cultural Theory Studies Мишель ФУКО / Michel FOUCAULT Франция France Мысль Извне Перевод*: Д. М.КОРОТКОВ, И. С. КОРОТКОВ ...»

Содержание / Table of Contents |Теория культуры / Cultural Theory Studies|

Цифровая культура / Digital Culture

Мишель ФУКО / Michel FOUCAULT

| Мысль извне|

Теория культуры / Cultural Theory Studies

Мишель ФУКО / Michel FOUCAULT

Франция

France

Мысль Извне

Перевод*:

Д. М.КОРОТКОВ, И. С. КОРОТКОВ

La Pense du dehors

в этой статье Мишель Фуко задается одним из ключевых вопросов философии Мориса Бланшо — понятием «внешнего». Исходя из особого рода дискурсивной практики, особого письма мы можем испытать In this essay Michel Foucault researches one of the crucial moments in Mauопыт, который выносит нас в определенное ментальное состояние, на- rice Blanchot’s philosophy — the notion of “the outside”. With special disзванное — «мысль извне». Топографические исследования этой мысли, course, through the particular writing it is possible to obtain some kind of предпринятые Фуко, при рассмотрении литературных произведений experience which may grant us with certain mentality, named “the thought Бланшо намечают все основные, центральные моменты философии from the outside”. Foucault’s topographical researches of this mentality in Бланшо, вокруг которых будут выстраиваться дальнейшие исследова- regard to the Blanchot’s fiction mark principal points round about the furния по это теме. ther researches on this theme will be developed .

Ключевые слова: французская философия XX века, онтология Мо- Key words: French philosophy of the XX century, Maurice Blanchot’s onриса Бланшо, литература, письмо, внешнее, нейтральное tology, the literature, writing, the outside, neutrality

1. Я лгу, я говорю вания, которые оно в себе таит, внутри этого единственного Греческая истина когда-то трепетала от одного лишь утвержде- высказываемого («я говорю» и «я говорю, что я говорю») никония, — «я лгу». «Я говорю» подвергает испытанию всю совре- им образом себя не подрывают. Я защищен, — я в непри

–  –  –

Цифровая культура / Digital Culture Мишель ФУКО / Michel FOUCAULT | Мысль извне| бая возможность языка здесь иссушивается той транзитивно- вание и вместо него позволяет появиться только пустому месту .

стью, в которой он совершается. его окружает пустыня. в ка- Мышление мышления, вся традиция, еще более обширная, чем кой исключительной тонкости, в какой особой и разреженной философия, учила нас тому, что ведет она к наиболее глубокому точке сосредоточился бы язык, когда хотел бы вновь овладеть внутреннему. слово слова, которое ведет нас посредством литесобой в форме, очищенной от «я говорю»? если только справед- ратуры, — или возможно, также другими путями, — ведет нас к ливо, что пустота, в которой обнаруживает себя эта скудость тому внешнему, где исчезает говорящий субъект. несомненно, без содержания — «я говорю», не будет тем абсолютным разры- что все это происходит по той причине, что западноевропейская вом, где язык может распространяться бесконечно, тогда как рефлексия так долго не решалась осмыслить бытие языка, — субъект — «я», который говорит, — дробится, рассыпается и как-будто она предчувствовала опасность, которой подвергнетрассеивается вплоть до исчезновения в этом пустом простран- ся очевидность «Я есть» в обнаженном опыте языка .

стве. в итоге, если язык не имеет для себя никакого другого

2 .





Опыт извне места, кроме как в одинокой самостоятельности «я говорю», то ничто не может ограничить его в правах, — ни тот, кому он Просвет к языку, откуда исключен субъект, приведение в соадресуется, ни истина, которую он проговаривает, ни ценно- ответствие несовместимости, возможно безнадежной, между сти, в которых содержатся системы репрезентаций, которые появлением языка в его бытии и сознанием себя в своей иденон использует. Короче, нет больше дискурса и коммуникации, тичности, — сегодня это опыт, который дает знать о себе в меподчиненных смыслу, но есть распространение языка в его не- стах, весьма отличных от культуры — в едином порыве письма, рафинированном бытии, чистая развернутая экстериорность. как будто пытаясь формализовать язык, в изучении мифов и псиПри этом субъект, который говорит, не ответственнен более за хоанализе, также в исследованиях такого логоса, который как дискурс (тот, кто его удерживает, кто утверждает и судит с его будто формирует место рождения всего западноевропейского помощью, и иногда бывает представлен под грамматической разума. Мы вдруг оказываемся перед зиянием, которое долгое формой, предписанной этой цели), но есть отсутствие в пусто- время оставалось для нас незримым: бытие языка появлялось те, откуда без остановки производится бесконечное излияние не в нем же, но в исчезновении субъекта. Как получить доступ к языка. этому странному процессу? Быть может, посредством такой форПринято считать, что современной литературе свойственно мы мышления, благодаря которой западноевропейская культура некое удвоение, которое бы позволяло ей саму себя удостове- намечает в своих границах возможность, все еще неопределенрять. в этой самореференции она, как кажется, находит спо- ную. Такое мышление, которое удерживает себя вне какой бы соб интериоризировать себя до предела (с тем, чтобы быть не то ни было субъективности, чтобы заставлять ее внезапно возбольшим, чем выражение самой себя) и манифестировать себя никать как-будто из-за внешних пределов, выражать ее конец, в мерцающем знаке ее удаленного существования. на самом заставлять ее мерцать рассеиванием и не воспринимать ничего, деле, событие, которое порождало то, что мы, строго говоря, кроме непреодолимого отсутствия. Мышление, которое в то же понимаем под «литературой», присуще не порядку интерио- время удерживает себя у истока позитивности, не просто чтобы ризации, оно формируется взглядом с поверхности. Речь чаще воспользоваться им как основанием или оправданием, но чтобы всего идет о переходе из «извне» — язык избегает манеры быть вновь обрести пространство, где оно развертывается, пустоту, дискурсом, — то есть находиться в традиции репрезентации, — которая служит мышлению местом, дистанцию, в которой она и литературное слово развертывается с тем, чтобы уйти от са- себя конституирует и куда ускользает, ведомая просветом ее мого себя, формируя сеть, в которой каждая точка, отдалена ближайшей достоверности, — такое мышление по отношению от других на расстоянии, равном от соседней, расположена по ко внутреннему нашей философской рефлексии и по отношению отношению ко всему остальному в пространстве, которое в к позитивности нашего знания формирует то, что мы могли бы одно и то же время их размещает и разделяет. литература это называть «мышлением извне» .

не язык, сближающийся с собой до точки своей раскаленной нужно попытаться определить формы и фундаментальные манифестации, это язык, размещающий себя предельно дале- категории такого «мышления извне». необходимо также постако от самого себя. И если — в этой установке «вне себя» — он раться вновь найти его ход, изыскать, куда оно нас ведет и в раскрывает свое чистое бытие, эта ясность внезапно открыва- каком направлении само оно движется. По крайней мере, может скорее разрыв, чем складку, скорее рассеивание, чем возвра- но предположить, что оно происходит от того мистического щение знаков к самим себе. «субъект» литературы (тот, кто ее мышления, которое, начиная с текстов Псевдо-Дионисия, скипроговаривает, и тот, о ком говорит она) это, скорее, не язык в тается по границам христианства, и, возможно, сохраняется своей позитивности, а пустота, где он находит свое простран- уже около тысячелетия под какой-нибудь из форм негативной ство, когда он выражается в обнаженности «я говорю». теологии. Пока что нет ничего менее достоверного: ведь если в таком опыте речь действительно идет о переходе во «вне себя», Это нейтральное пространство в наши дни характеризует зато это чтобы вновь, в конце концов, найтись, себя охватить и падноевропейскую литературу (поэтому она больше не является собрать в ослепительной интериорности одной мысли, которая ни мифологией, ни риторикой). А то, что заставляет мыслить полноправно есть Бытие, слово и Дискурс, даже если она расэту литературу, — а ведь когда-то раньше речь шла о мышлении положена по ту сторону всего языка, молчания, по ту сторону истины, — есть «я говорю», функционирующее в обратном навсего бытия, небытия .

правлении от «я думаю». «Я думаю» — ведет, в конце концов, не так рискованно будет предположить, что первый разк несомненной достоверности Я и его существования, «я говорыв, через который мышление извне показывает нам себя, парю», наоборот, отодвигает, рассеивает, истирает это существо

–  –  –

Цифровая культура / Digital Culture Мишель ФУКО / Michel FOUCAULT | Мысль извне| радоксальным образом заключен в повторяющемся монологе рискуют, в конце концов, выпроводить опыт внешнего в изДе сада. в эпоху Канта и Гегеля, в момент, когда интериори- мерение интериорности. непреодолимость рефлексии ведет к зация закона истории и мира как никогда была востребована возвращению этого опыта с края сознания и к его развертывазападноевропейским сознанием, Де сад позволял говорить нию в изжитых терминах, в которых «внешнее» было бы разтолько тому закону, который вне закона мира, — наготе жела- мечено как опыт тела, пространства, пределов воли, неизгладиния. в ту же эпоху в поэзии Гельдерлина манифестирует себя мого присутствия другого. лексикон литературы также весьма сверкающее отсутствие богов и заявляет о себе как закон но- опасен: в густоте образов, иногда в одной прозрачности фигур вое обязательство ожидания, несомненно, бесконечного, — более нейтральных или более поспешных, он рискует придать таинственная помощь, пришедшая от «несовершенства Бога». значение любому действию, которое под видом внешнего вообМожно было бы без преувеличения сказать, что в один и тот ражаемого снова соткет старую сеть интериорности .

же момент, один из них путем обнажения желания в бесконеч- Отсюда потребность преобразовать рефлексивный язык .

ном ропоте дискурса, другой за счет обнаружения ухода богов Он должен быть развернут не к внутреннему утверждению, — в разлом языка, дорогой, в которой они затерялись, что Де сад относительно некотрого рода центральной достоверности, из и Гельдерлин внесли в наше мышление, для грядущих поколе- которой он больше не мог бы быть вытеснен, — но, скорее, в ний, хотя и в несколько зашифрованном виде, опыт внешнего? сторону такого предела, где он должен себя постоянно оспариОпыт, который должен был оставаться не скрытым, — потому вать: достигший своих собственных границ, он принимает не что он не был пропитан мощью нашей культуры, — но неустой- внезапно появляющуюся позитивность, которая ему противочивым, чуждым, как наружное в нашем внутреннем, в течение речит, но пустоту, в которой он будет истираться. И он должен всего времени пока он формулировался в более настоятельную продвигаться к этой пустоте, принимая свое развертывание потребность интериоризировать мир, размыть отчуждение, в ропоте, в непосредственном отрицании того, что он говопреодолеть момент ложного Entasserung, очеловечить природу рит, в тишине, которая есть не интимность секрета, но чистое и оприродить человека, и вернуть на землю сокровища, кото- внешнее, где слова себя безгранично развертывают. Поэтому рые были растрачены на небесах. язык Бланшо не использует диалектику отрицания. Отрицать И это тот опыт, который вновь являет себя во второй по- диалектически, значит впускать то, что отрицается в интериловине XIX века в самом сердце языка, начинает, — хотя наша орности, смущенной рассудком. Отрицать свой собственный культура постоянно пытается думать о нем, что он якобы удер- дискурс, как это делает Бланшо, означает заставлять его непреживает тайну своей интериорности, — сверкать прямо извне: рывно выходить из пределов самого себя, каждое мгновение у ницше, когда он обнаруживает, что вся западноевропейская отнимать у него не только то, что он только что сказал, но саму метафизика сопряжена не только со своей грамматикой (что возможность о себе заявлять .

Это означает, оставить его там, в общем виде было открыто уже во времена Шлегеля), но и с где он есть, далеко позади себя, чтобы он был свободным для теми, кто удерживая дискурс в руках, сохраняет право на сло- начинания, — которое есть чистый источник, поскольку язык во; у Малларме, когда язык появлялся как освобождение, пре- не имеет здесь ничего кроме себя и пустоты в качестве приндоставленное тому, кто именует, но еще в больше степени — со ципа, но которое есть также возобновление, так как это язык времен «Игитура» до театральной автономности и случайности прошлого, который, опустошая себя, освободил эту пустоту. не «Книги» — как движение, где исчезает тот, кто говорит; у Арто, рефлексия, но забвение; не противоречие, но оспаривание, кокогда весь дискурсивный язык призывается, чтобы раскрыть- торое истирает; не примирение, но коловращение; не рассудок ся в жестокости тела и крика, а мышление, покидая болтливую ради многотрудного завоевания собственного единства, но неинтериорность сознания, становится материальной энергией, определенная эрозия внешнего, — не истина, в конце концов страданием плоти, травлей и мукой субъекта самого по себе; себя озаряющая, но истечение и тоска языка, который всегда у Батая, когда мышление вместо того, чтобы стать дискурсом уже начат. «не слово, едва ли шепот, едва трепет, меньше, чем противоречия или бессознательного, становится дискурсом молчание, меньше, чем бездна пустоты; полнота пустоты, чтопредела, разорванной субъективности, трансгрессии; у Клос- то, что нельзя заставить замолчать, занимающее все пространсовски вместе с опытом двойника, экстериорности симуля- ство, непрерывность, беспрестанность, трепет и уже шепот, не кров, театральным размножением и безумием Я. шепот, но слово и не какое-нибудь слово, но ясное, точное, повозможно, что Бланшо является не просто одним из свиде- нятное мне» .

телей такого мышления. насколько он отдаляется через демон- Аналогичное превращение требуется для литературного страцию своей деятельности, настолько же он не скрыт за сво- языка. Он не должен быть больше силой, которая неутомимо ими текстами, но отсутствует в их существовании и отсутствует производит и заставляет сверкать образы, но должен быть моза счет удивительной силы их существования. Он для нас, ско- щью, которая, напротив, распутывает эти образы, освобождает рее, само это мышление — реальное присутствие, абсолютно их от всех излишков, размещает их в интериорной прозрачноудаленное, сверкающее, невидимое, нечто необходимое, не- сти, которая постепенно их просветляет до того момента, пока избежный закон, тихая, бесконечная мощь, вымеренная этим это не заставит их расколоться и рассеяться в легкости невомышлением самим по себе. образимого. литературные произведения Бланшо — в большей степени, чем образы, — будут трансформацией, смещением,

3. Рефлексия, литература [fiction] нейтральным посредником, просветом образов. Они точны, там нет фигур раскрашенных, кроме как в краски серой поЧрезвычайно трудно предоставить такому мышлению язык, вседневности и анонимности; и когда они вызывают восхищекоторый был бы ему верен. все чисто рефлексивные дискурсы

–  –  –

Цифровая культура / Digital Culture Мишель ФУКО / Michel FOUCAULT | Мысль извне| ни от никогда еще не сказанного, но находится «между ними, ние, оно никогда не о них, но в пустоту, которая их окружает, в как свежий воздух, возвращение вещей в их латентное состопространство, где они размещены без корней и без основания .

яние» .

литературное [le fictive] никогда не пребывает ни в вещах, ни в людях, но в невозможном правдоподобии того, что между

4. Быть влекомым и беспечным ними: встречи, близость предельно удаленного, абсолютное утаивание там, где мы есть. стало быть, литература состоит не влечение для Бланшо, несомненно, является тем же, что для Де в том, чтобы показать невидимое, но в том, чтобы показать, до сада есть желание, сила для ницше, для Арто материальность какой степени невидима невидимость видимого. Отсюда это мысли, трансгрессия для Батая: чистый и предельно обнаженглубокое родство с пространством, которое есть как бы лите- ный опыт внешнего. Кроме того, необходимо понимать, что это ратура, тогда как отрицание есть как бы рефлексия (хотя диа- слово означает: влечение, так, как его понимает Бланшо, не лектическое отрицание связано с фабулой времени). Такова, опирается ни на какое очарование, не прерывает никакое одинесомненно, та роль, которую почти во всех рассказах Бланшо ночество, не формирует никакой позитивной коммуникации .

играют здания, кулуары, двери и комнаты: места без мест, вле- Быть влекомым, не значит быть приглашенным влечением накущие преддверия, закрытые пространства, защищенные и в ружного, но это скорее испытание через пустоту и лишенность, то же время открытые всем ветрам, кулуары, вокруг которых присутствие внешнего, и, связанный с этим присутствием хлопают двери, открывающие комнаты для встреч невыноси- факт, что мы непоправимо вне внешнего. вместо того, чтобы мых, разделяющие их бездны, над которыми голоса теряются и призвать внутреннее сблизиться с другим, влечение настоякрики себя оглушают; коридоры, свертывающиеся в новые ко- тельно свидетельствует о том, что внешнее здесь, оно открыто, ридоры, где в ночи, по ту сторону сна, звучат голоса, задушен- без задушевности, без поддержки и схватывания (как оно могные говорящими, кашель больных, хрип умирающих, дыхание, ло бы все это иметь, когда оно не имеет внутреннего, но беспрерванное тем, кто не перестает прекращать жить; комната, конечно разворачивается вне какой-либо замкнутости?); но скорее длинная, чем большая, узкая, как туннель, где далекое что к самому разрыву невозможно получить доступ, поскольку и близкое — близкое забвения и далекое ожидания — сближа- внешнее никогда не выдает свою сущность; оно не может предются одно с другим и одно от другого бесконечно отдаляются .

ложить себя как позитивное присутствие — как вещь, освещаТак рефлексивное упорство, всегда направленное вне себя, ющую внутреннее достоверностью своего собственного прии литература, устраняющая себя в пустоте, где она разворачи- сутствия, — но только как отсутствие, тянущее себя как можно вает свои формы, пересекаются, чтобы сформировать дискурс дальше от самого себя и опустошающееся в знаке, который она без итога и без образа, без истины и без театра, без доказатель- производит, чтобы мы к ней продвигались, как если бы было ства, без маски, без утверждения, освобожденный от любого возможно с ней соединиться. влечение, удивительная простота центра, избавленный от родины, формирующий свое собствен- этого разрыва, не может предложить ничего, кроме пустоты, ное пространство в качестве внешнего, к которому и из-за ко- которая беспредельно разверзается под ногами того, кто влеторого он говорит. Как речение извне, принимающее в своих ком, кроме безразличия, которое принимает эту пустоту так, словах это внешнее, к которому оно обращается, этот дискурс как если бы ее там не было, кроме молчания, слишком настойобретет возможность для толкования: возврат того, кто не пре- чивого, чтобы ему сопротивляться, слишком двусмысленного, кращает шептать извне. но как речение, которое всегда пре- чтобы мы могли его расшифровать и дать ему окончательную бывает за тем, что оно говорит, этот дискурс станет беспредель- интерпретацию, — не может предложить ничего, кроме жеста ной передовой линией перед светом и абсолютной чистотой, женщины в окне, зияющей двери, улыбки охранника у запреткоторым никогда не давали слова. Это бытие единичным как ного порога, взгляда, захваченного смертью .

тип существования дискурса — возвращение пустой двусмыс- в качестве необходимого коррелята влечение имеет беспечленности начала и конца — несомненно является общим ме- ность. Между ними сложные отношения. Чтобы иметь возможстом для «романов», «рассказов» и «критики» Бланшо. начиная ность быть влекомым, человек должен быть беспечным — той с момента, когда дискурс, в конце концов, перестает следовать сущностной беспечностью, которая считает ничтожным все за направлением мысли, обращенной вовнутрь, и, обращаясь к то, что он совершает (Фома в «Аминабаде» переступает порог самому бытию языка, возвращает мышление целиком и полно- фантастического пансиона, только беспечно презрев войти стью обратно к внешнему: рассказ, скрупулезно описывающий в дом напротив), а равно несуществующим его прошлое, его опыты, встречи, невероятные знаки, — язык над внешним лю- близких, всю его другую жизнь, которая, таким образом, отбого языка, речение поверх невидимой стороны слов, и внима- брошена во внешнее (ни в пансионе «Аминабада», ни в городе ние к тому, что уже существует благодаря языку, что уже ска- «всевышнего», ни в «санатории» «Последнего человека», ни в зано, отпечатано, проявлено, — слышит не столько того, кто квартире в рассказе «Когда пожелаешь», неизвестно, что происв нем произносится, но пустоту, которая циркулирует между ходит вне помещения, что нас и не заботит: мы вне этого внешего словами, шепот, не перестающий его распутывать, дис- него, никогда не представленного, но на которое непрерывно курс поверх не-дискурса всего языка, литературу невидимого указывает белизна его отсутствия, бледность неопределенного пространства, где он появляется. Поэтому у Бланшо различие воспоминания или же отблеск снега на оконном стекле). Такая между «романами», «рассказами» и «критикой» не перестает беспечность, честно говоря, не что иное как другая сторона уменьшаться, чтобы позволять говорить — в «Ожидание заб- рвения — негласной, необоснованной, настойчивой практики, вения» — как будто самому языку, тому, кто ни от кого не исхо- используемой, несмотря на все препятствия, для того, чтобы дит, ни от литературы, ни от рефлексии, ни от уже сказанного, позволять себя влечь влечением или, точнее говоря (так как

–  –  –

Цифровая культура / Digital Culture Мишель ФУКО / Michel FOUCAULT | Мысль извне| возвращаться, позволяя людям продвигаться к ней, — ведь она влечение не имеет позитивности), с тем, чтобы быть движениесть беспредельное внешнее, ведь оттуда ничего не выпадает, ем в пустоте без цели и без подвижности влечения самого по ведь она распутывает в чистом рассеивании все внутренние себе. Клоссовски был тысячу раз прав, акцентируя внимание на формы?

том, что у персонажа «всевышнего» Анри фамилия зорге (забоМы влекомы в той же степени, в какой мы беспечны; и пота), которая в тексте приводится всего два или три раза .

этому действительно необходимо, чтобы рвение заключалось в но это рвение, всегда ли оно бодрствует; не вершит ли оно беспечности относительно этой беспечности, в том, чтобы сдезабвение — более ничтожное с виду, но гораздо более решаюлать свою собственную заботу беспечно решительной, в прощее, чем сплошное забвение всей жизни, всех внешних привядвижении к свету в беспечности тени до того момента, когда занностей, любого родства? Это движение, которое непрерыврвение обнаружит, что свет есть не что иное как беспечность, но заставляет человека быть влекомым, не является ли оно, на чистое внешнее, равное ночи, рассеивающей как свечу, на косамом деле, отвлечением и заблуждением? не нужно ли было торую дуют, беспечное рвение, которое было ей влекомо .

«удерживаться от него там, оставить его там», как это советуется в многочисленных повторениях в рассказах «Тот, кто не

5. Где закон, кто пишет закон?

сопутствовал мне» и «Когда пожелаешь»? не перегружается ли подлинность рвения своей собственной заботой, своим чрез- Быть беспечным, быть влекомым — это способ представлять мерным усердием, множеством шагов, не оглушает ли оно себя и скрывать закон — демонстрировать убежище, где он себя своим упорством, не идет ли впереди влечения, в то время как скрывает, тем самым увлекать его в свет, который его прячет .

влечение не говорит ли властно из глубины своего убежища Окончательно ясный (очевидный — evident) закон не был только о том, что оно удалилось? сущностным для рвения ока- бы больше законом, но сладостной интериорностью созназывается быть беспечным, верить, что тот, кто скрыт, находит- ния. зато, если бы он был представлен в тексте, если бы возся в другом месте, что прошлое вернется, что закон охраняет можно было расшифровать его между строк, если бы на нем его, что его ждут, за ним следят и подстерегают. Поймет ли ког- могли бы основываться постановления, то закон был бы осда-нибудь кто-нибудь, что Фома, — хотя возможно и напоми- новательностью внешних вещей: мы могли бы следовать или нает о «Фоме неверующем», — имел больше веры, чем другие, не подчиняться ему: где тогда была бы его власть, какая сила, беспокоясь о своей подлинной вере, требуя видеть и ощущать? какой авторитет заставили бы его уважать? на самом деле, И то, что он ощущал плотью, действительно ли это то, что он присутствие закона это его сокрытие. закон безраздельно овискал, когда просил ожившего присутвия? И сияние, которое ладевает городами, учреждениями, поступками и действиями;

пронизывает его, не является ли оно скорее тенью, чем светом? какого бы большого не создавали беспорядка и кавардака, он возможно, люси — не то, что он искал; возможно, он должен уже заранее развернул свою мощь: «Дом всегда, в любой мобыл поспрашивать того, кто был предоставлен ему как попут- мент находится в подобающем состоянии». Обретаемые нами чик; возможно, вместо того, чтобы хотеть взобраться на верх- привилегии не способны его подорвать; мы можем думать, что ние этажи, чтобы найти нереальную женщину, которая ему отвязываемся от него, что мы можем смотреть на него как на улыбнулась, он должен был следовать простому пути, не столь практику чуждую; в момент, когда мы думаем, что отстраненвысокой крутизны и довериться растительным силам внизу. но читаем предписания, имеющие ценность только для других, возможно, он не тот, кого звали, возможно, ждали другого. мы максимально близки к закону, мы заставляем его циркулиТаким образом, неопределенность, которая делает рвение ровать, «мы способствуем применению публичного постанови беспечность двумя бесконечно обратимыми фигурами, несо- ления». Между тем, эта бесконечная манифестация никогда не мненно, имеет свою основу в «беспорядке, царящем в доме». освещает то, что произносится, или то, что хочет закон: он есть Беспечность более очевидная, более скрытая, более двусмыс- больше, чем принцип или внутреннее предписание поведения, ленная, но более фундаментальная, чем другие. При такой бес- он есть внешнее, которое их охватывает, которое, тем самым, печности все может быть расшифровано как интенциональ- заставляет их ускользать от любой интериорности; он есть ный знак, тайная практика, шпионаж или западня: возможно, ночь, которая их ограничивает, пустота, которая их окружает, ленивая прислуга является тайной силой, возможно колесо безотчетно заменяя их своеобразие серой монотонностью унислучайности уже давно распределяет судьбы, прописанные в версального, открывая вокруг них пространство болезни, некнигах. но теперь не рвение скрывает беспечность, как необ- удовлетворенности, растущего рвения .

ходимую часть своей тени; но это теперь беспечность, которая А равно трансгрессии. Как могли бы мы знать закон и дейтак безразлично пребывает в том, что может ее представлять ствительно его ощущать, как бы мы могли заставить его стать или скрывать, что все движения по отношению к ней имеют видимым, четко исполнять его волю, говорить, если бы мы не ценность знака. Фома призывается именно через беспечность: провоцировали его, если бы не заставляли действовать его открытость влечения составляет одно и то же с беспечностью, ограничения, если бы решительно не шли максимально далекоторая принимает того, кого она влечет; принуждение, кото- ко к внешнему, куда он всегда от нас еще далее удаляется? Как рое она осуществляет (поэтому она абсолютна и абсолютно не взглянуть на его невидимость, если не вывернуть наизнанку взаимна), не является просто слепым; оно иллюзорно; оно ни наказание, которое, в конце концов, есть только преодолевас кем не связано, так как тогда оно было бы связано с самой ющий, раздраженный, вышедший из себя закон. но если накасобой этой связью и больше не могло бы быть чистым откры- зание могло бы быть спровоцировано единоличным произвотым влечением. Как же ей не быть сущностно беспечной — по- лом тех, кто нарушает закон, закон был бы в их распоряжении:

зволяя вещам быть тем, что они есть, позволяя времени идти и они могли бы прикоснуться к нему и заставить его появиться

–  –  –

Цифровая культура / Digital Culture Мишель ФУКО / Michel FOUCAULT | Мысль извне| тихий, то отступление, столь незаметное, эта слабость в сердце ся или, скорее позволяет явить в свете их неопределенного и вокруг любой вещи, любого облика, который омывает ту же колебания возникновение и смерть — их соприкосновение в нейтральную чистоту, — одновременно день и ночь, — медленмгновении, утверждаемом в безмерном пространстве. Чистое ное усилие рождения и тихое выветривание смерти. смертовнешнее возникновения, если это действительно то, что язык носное забвение Орфея, ожидание связанного Улисса, это есть c вниманием принимает, никогда не фиксируется в неподвижсамо бытие языка .

ной и постижимой позитивности; при этом внешнее всегда возобновляемой смерти, — если оно выносится к свету сущ- Когда язык определил себя как место истины и связи временостным забвением языка, никогда не ставит предел, с появле- ни, для Критянина Эпименида было уже чрезвычайно рискованнием которого, в конце концов, вырисовывала бы себя истина. но утверждать, что все критяне лжецы: связь этого дискурса с Они мгновенно переходят одно в другое; рождению принадле- самим собой приводила его к любой возможной истине. но жит прозрачность того, что не имеет конца, смерть бесконечно если язык раскрывается как взаимная прозрачность рождения и открыта повторению начинания. И то, чт есть язык (а не то, смерти, он есть существование, которое в одном лишь утверждечто он хочет сказать, и не форма, посредством которой он гово- нии «Я говорю» вместило бы угрожающее обещания своего собрит), то, что он есть в своем бытии, это и есть тот голос, столь ственного исчезновения, своего будущего появления.



Похожие работы:

«7 февраля 2017 года в Экспертно-аналитическом центре РАНХиГС в рамках ежегодной стратегической сессии состоялся круглый стол по теме: "Культурная политика и современные коммуникации" Николай Калмыков, директор Экспертно-аналитического центра РАНХиГС, открывая круглый ст...»

«171 УДК 75 ББК 85.1 Бычков Виктор Васильевич, доктор философских наук, профессор, главный научный сотрудник сектора эстетики, Институт философии, Российская академия наук, ул. Гончарная, д. 12, стр. 1, 119019 г. Москва, Российская Федерация Лауреат Государственной премии РФ в области науки и техники E-mail: ip...»

«ПОЛИТИЧЕСКИЙ АНЕКДОТ КАК ЗЕРКАЛО СОВЕТСКОГО СОЮЗА И ПОСТСОВЕТСКОЙ РОССИИ (от октябрьской революции до 1994 года) Дипломная работа Отделение языковедения Кафедра русского языка и культуры Университет г. Ювяскюля Осень 2007 г. Туула-Рийтта Лебедински JYVSKYLN YLIOPISTO Tiedekun...»

«Пояснительная записка.1.Введение Программа по физической культуре для 9 класса разработана в соответствии: с требованиями федерального государственного образовательного стандарта основного общего образования (Федеральный государственный образовательный стандарт М.: Просвещение, 2004г.)...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Министерство образования, науки и молодёжи Республики Крым ГПА КФУ им . В. И. Вернадского (г. Ялта) Кафедра философии и социальных наук МАТЕРИАЛЫ Международной на...»

«Ленинградская областная универсальная научная библиотека Краеведческий отдел Санкт-Петербург ББК 91 ло И-51 Имена на карте Ленинградской области 2010 г.: краеведч. календарь / Краеведч. отд. ЛОУНБ; сост. Е.Г. Богданова, И.А. Воронова, Н.П....»

«Августин Аврелий О граде Божьем Кн. VI-XI Электронный ресурс URL: http://www.civisbook.ru/files/File/Avgustin_6-11.pdf Текст произведения используется в научных, учебных и культурных целях (Ст.1274 ГК РФ) Августин Аврелий. О граде Божьем 1 Августин Аврелий О граде Божьем...»

«Приложение № к ОПОП по направлению подготовки 51.03.02 Народная художественная культура, профиль Руководство хореографическим любительским коллективом 27 августа 2015 года Министерство культуры Российской Фе...»







 
2018 www.new.pdfm.ru - «Бесплатная электронная библиотека - собрание документов»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.