WWW.NEW.PDFM.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Собрание документов
 


«досадливо мотнул головой: обычно он вставал на полчаса раньше, без всякого будильника. Это была многолетняя привычка. Он и хотел иногда в дождливый день поваляться подольше в ...»

Валерий Дмитриевский

Баженов проснулся минут за пятнадцать до сигнала на завтрак. Взглянул на часы и

досадливо мотнул головой: обычно он вставал на полчаса раньше, без всякого будильника. Это была многолетняя привычка. Он и хотел иногда в дождливый день поваляться подольше в спальнике, но неизменно в семь с минутами сон резко сменялся явью, сознание

становилось бодрым и свежим, и он сразу, ещё не умывшись, проникался ежедневными

заботами начальника поисковой партии .

Торопливо одеваясь, Баженов соображал, что он успеет сделать до утренней трапезы. Всё, что с вечера было запланировано на сегодня, нужно было начинать организовывать прямо сейчас. Сначала удостовериться, что таборщица не проспала, и завтрак готовится. Хотя Татьяна ездила с ним уже несколько лет и ни разу не подвела, Баженову для собственного спокойствия необходимо было каждый раз лично убеждаться в том, что его распоряжения выполняются. И часто он был готов скорее сам сделать даже самую пустяшную работу, чем поручить её кому-то. В своих требованиях он был всегда дотошен и Валерий Дмитриевский въедлив, за что однажды ещё в студенчестве на практике получил прозвище «пан Формалист» .

За палаткой, негромко порыкивая, возились собаки. Со стороны кухни донеслось звяканье посуды, значит, с завтраком всё в порядке. Он взял полотенце и вышел к утреннему солнцу, лучи которого вкось пробивались сквозь мохнатые, со свисавшими космами «ведьминых волос» кедровые лапы, распростёртые вокруг лагеря .

Обычной бодрости сегодня не было, какое-то неудобство почти неощутимо затаилось в груди и причиняло беспокойство. Началось ещё с вечера, поэтому он долго не мог заснуть, прислушиваясь к себе, но так и не смог определить, что же это такое. Ночью просыпался – ничего не болело, нигде не кололо, но неудобство это никуда не уходило, отчего наползала какая-то смутная тревога. «Да ладно, пройдёт, – успокаивал он сам себя, – ещё и хуже бывало». И вот надо же – сегодня утром немного проспал .

Он сходил к ручью, умылся. Возвращаясь в палатку, с удовлетворением отметил, как удачно выбрано место для лагеря. В управлении мало кто из начальников полевых партий мог с ним сравниться в этом деле. Как всякое искусство, оно заключало в себе, с одной стороны, талант, с другой – житейский и профессиональный опыт. Тут главным было найти общий знаменатель для многих условий, которые обеспечивали оптимальное расположение табора. Самое простое из них – чтобы недалеко была вода. Значит, берег речки или ручья, но так, чтобы не затопило при паводке. Можно и на озере устроиться но это лучше делать только в горах – там вода в озёрах холодная, ледниковая, нет никакой тины, лягушек и всякой другой мокрой и скользкой мерзости. И чтобы поблизости было где дров запасти – чай да кашу варить, палатки обогревать. В тайге проще, всегда можно найти сухостой или валежник, а в горах чаще всего приходилось довольствоваться корявыми сучьями кедрового стланика. А земля в лагере должна быть не сырая, покрытая толстым слоем мха, а с короткой травкой или даже каменистая: пусть неровно, зато сухо и твёрдо. Потом палатки. Их надо ставить в тени, чтобы не страдать от духоты, но и не слишком близко к деревьям, иначе при грозе может шарахнуть молнией. И подальше от зарослей кустов, где во множестве обитают комары и мошка, которые постоянно будут отравлять существование. И много ещё надо было учесть совсем мелких соображений, возникавших в зависимости от конкретных условий местности. Бывает, конечно, что удобного места под лагерь в районе работ нет, и тогда приходится из многих неудобных площадок выбирать наименее неудобную .





И не лежит к ней душа: до воды далековато, утром и вечером горы солнце закрывают, пожар таёжный был недавно, и везде торчат обгорелые стволы, но проходит день-два – палатки поставлены, кухня оборудована, тропки Валерий Дмитриевский протоптаны, и лагерь принимает обжитой и даже уютный вид. И после сделанной работы возвращаешься сюда с таким же желанием и предвкушением хорошего отдыха, как и домой .

Теперь надо подготовить всё для сегодняшней поездки. Баженов стал собирать рюкзак. Положил фляжку, котелок, кусок полиэтиленовой плёнки – от дождя спасает лучше всякого плаща, да и легче. Подумал и на всякий случай сунул в боковой кармашек фонарик: дорога предстояла дальняя, возможно, возвращаться придётся затемно. На вездеходе, конечно, фары есть, но если потребуется ремонт, без фонаря не обойтись. Достал полевую сумку, проверил, на месте ли компас и дневник. Полез во вьючник за картой и почувствовал, как давешнее неуловимое беспокойство в груди незаметно материализовалось в учащённое сердцебиение. Кровь сильными толчками продавливалась по сосудам, ладони стали влажными, возник безотчётный страх. Он прилёг на спальник и закрыл глаза. «Ещё и хуже бывало, – повторил он мысленно, – надо просто полежать, пройдёт» .

Как и всякий мужчина, он не любил лечиться и всегда до последнего откладывал поход в поликлинику. Надеялся, что обойдётся. И действительно, обходилось. Но лет восемь назад прихватило всерьёз – гипертонический криз. А началось вот так же, с какого-то почти неощутимого дискомфорта. Пролежал тогда в больнице недели полторы. С тех пор для порядка Баженов возил с собой какие-то таблетки. Но проглотить таблетку – значит, признать себя больным. А больным быть не хотелось, у больного совсем другой режим существования: этого нельзя, того не смей, – а обстановка требует твоих немедленных решений. И он терпеливо пережидал приступы недомоганий, пока не возвращалось нормальное состояние, позволяющее в полной мере осуществлять ту деятельность, которую он считал для себя необходимой .

Врачиха, беседуя с ним при выписке, сказала: «Следите за давлением. А то может подскочить так, что случится инфаркт или ещё хуже – инсульт. Хорошо, если умрёте, а жить останетесь – будете парализованы, и каково родным потом за вами ухаживать?..»

Баженова, едва оклемавшегося от недуга, прямо-таки оцарапало её беспощадное напутствие. К тому же он знал, что даже если случится такое, в семье он будет окружён искренней заботой. «Хорошо, если умрёте…». Она, конечно, хотела как лучше, внушая ему, к чему приведёт легкомысленное отношение к своему здоровью. Но не такими же словами… Эти врачи совсем бесчувственны к переживаниям своих пациентов. Хотя, наверное, им и нельзя иначе. Если каждую боль, каждую трагедию воспринимать как свою, невозможно будет работать, спасать людей от смерти. Так же вот и полководцам

–  –  –

нельзя думать о солдатах как о живых людях. Иначе не смогут они их на смерть посылать… По лагерю разнёсся звонкий стук – Татьяна «ударила в рынду», оповещая, что можно идти завтракать. Рындой служил старый рукомойник, подвешенный возле кухонной палатки наподобие колокола. Минуты через две послышались голоса, народ потянулся умываться. Народ в этом сезоне состоял в основном из молодых парней, никому не было и двадцати пяти, и Баженов, имея на плечах полвека с большим гаком, годился им в отцы, а некоторым и в деды. Впрочем, он не знал, что между собой они так и называли его Дедом. Когда комплектовалась партия, Баженов взмолился: «Дайте хоть одного нормального специалиста! Ну что я буду делать с этим пионерским отрядом?» В ответ услышал обычное: молодёжь тоже надо обучать… а с вашим-то опытом… мы вам доверяем… ничего, справитесь… – и прочая такая же лирика. В работе парни вроде старались, хотя умели ещё очень мало, и Баженов терпеливо всё показывал и объяснял. Но вот приучить их подниматься заранее он пока так и не сумел. Конечно, у них теперь у каждого ноутбук, и вечерами в палатках до полуночи, а то и позже крутились диски с музыкой или фильмами, поэтому здоровый сон брал своё как раз по утрам .

Баженов осторожно встал. Кажется, немного отлегло. Но никуда не ушла противная слабость в теле, осталось лёгкое головокружение. Да, ехать самому сегодня, видимо, не придётся. Надо отлежаться. Он потихоньку пошагал на кухню .

Пионерский отряд наконец умылся и тоже прибыл подзаправиться перед работой .

Валька Симонов, усевшись за стол, задал свой обычный вопрос:

– Что у нас сегодня в меню?

– То, что дадут, – ответствовала Татьяна .

– Предполагаю, что на первое – с гуся вода, – начал Валька .

– Первое на обед бывает, а сейчас…

– Завтрак, ясное дело. Значит, сразу второе. А на второе у нас, наверное, ни рыба ни мясо, – продолжил Симонов .

– А на третье – седьмая вода на киселе, – закончил Баженов, через силу пытаясь придать голосу обычную бодрость .

– Откуда вы знаете? – Валька был разочарован тем, что не удалось выдать шутку за свою .

– Это ты мне лучше скажи, где раскопал старые номера «Крокодила» .

Валерий Дмитриевский

– А-а, ну конечно, я и забыл, что вы, Санпалыч, – ровесник прошлого века, – сказал Валька. – А у нас дома ремонт затеяли перед моим отъездом, столько барахла откудато повытаскивали. Там вот и почерпнул немного ветхозаветного юмора .

После завтрака Баженов пошёл к себе, включил рацию. С базы новостей особых не было, ценных указаний тоже. Покашляв для приличия, в палатку заглянул Гоха, вездеходчик .

– Палыч, так ты передай, чтобы торсионы на запас прислали. У меня всего один остался, а ездим тут, сам знаешь как… Одни камни. И башмаков штуки четыре-пять .

– Уже передал. Завтра поедешь на стыковку, обещали подвезти .

– Ну добро. – Гохина голова исчезла .

Баженов ещё послушал переговоры, потом вышел к народу, который, как обычно, расселся покурить на сухих сосновых сутунках, расставленных вокруг кострища. Гоха, бросив в огонь окурок, пошёл заводить свой ГАЗ-71. Костёр догорал, чадя синим дымом .

Баженов обрисовал в общих чертах, что сегодня нужно будет сделать. Потом сказал наконец главное:

– Ну вот что, орлы, на Улунтуй поедете без меня. Устал я что-то, отдохну, камералку подтяну .

Он заметил, что Валька с Костей понимающе переглянулись. Мол, чудит старик, хочет посмотреть, как мы без него справимся, вот и придумал себе усталость. Ну и хорошо, пусть так и думают .

– Дорогу я вам на карте показал. Вот тут ближе к борту распадка держитесь, к ручью не суйтесь – марь с валунами, гуски порвёте. Здесь вот на этот пологий склон немного подыметесь и вездеход оставите. Протопаете километра два, выйдете к этой лысой сопочке. Побегайте вокруг неё, посмотрите, что за породы. – Он обвёл на карте карандашом место, где надо было провести поиски. – Ходы я вам каждому наметил. Через сто метров будете брать пробы .

Он ещё растолковал им в деталях предстоящую работу, раздал карты.

Спросил напоследок:

– Всё понятно?

– Да вроде бы, – ответил за всех Женька Чиж .

– С огнём там аккуратнее. А то лесники нам насчитают – не расплатимся. Окурки на ходу не бросайте. Поесть-попить взяли?

– Естественно .

– Осматривайтесь почаще, клещи не все ещё сдохли. И накомарники не забудьте .

Валерий Дмитриевский

– Да ну их, Санпалыч, только об ветки задевают, – сказал Кокос, в миру Костя Кобылкин. – Дайте лучше «Дэту». Намажешься – и три часа без проблем .

– Ладно, как знаете .

– А кстати, Санпалыч, объясните такую штуку, – встрял Валька. – Вот напёрсток – надевается на перст, то есть на палец. Или наручники – ясно, надеваются на руки. А накомарник – надевается на комара? Чтобы не кусался?

Молодёжь охотно загоготала. Баженов только рукой махнул .

– Надевайте куда хотите .

Сам он постоянно носил в рюкзаке накомарник. Потому что больше комаров и паутов докучает мелкая мошкара, которая и кусаться-то не умеет, но постоянно толчётся в воздухе возле лица и лезет в нос, в рот, в глаза и куда только возможно, и лучше накомарника от неё защиты нет. Мошкара эта особенно раздражает бессмысленностью своего существования. У кровососов есть хоть какая-то цель в жизни: напиться человеческой крови, и они упорно пытаются этой цели добиться. Причём честно предупреждают: пауты жужжат, комары пищат – идём, мол, «на вы», и все стараются изловчиться, но получить доступ к телу и выполнить то, что природой предназначено. Больно, конечно, и неприятно, но их воспринимаешь как достойных врагов, тоже имеющих право на существование и на свой кусок хлеба с маслом. И с ними хоть можно бороться, когда твоя реакция оказывается чуть быстрей, и ты успеваешь прихлопнуть вонзивших жала в твою плоть хищников .

Азарт, как на охоте. А эта мелкая мухота вьётся вокруг без всякого смысла и бестолково подыхает у тебя в носу или в горле, вызывая чихание и кашель. И убить каждую тварь в отдельности почти невозможно… Вокруг той лысой сопочки, в густой траве на полянах много их должно водиться. Но эти ребята ещё в таком возрасте, когда советы старших воспринимаются как мелочная опека, без которой они уже вполне могут обойтись. Ладно, пусть на себе экспериментируют, потом дойдёт .

Гоха наконец завёл свою шушлайку. Геологи побросали рюкзаки и молотки в кузов, залезли сами. За ними последовали «пролетарии» – грубая неквалифицированная рабсила из числа старшеклассников и недоучившихся студентов, летом подрабатывающих где придётся. По классификации Баженова, они тоже входили в категорию пионеров .

Полный комплект, не хватает только вожатого – самого Баженова. Ничего, обойдутся сегодня. Соображение-то у них есть, пусть применяют его на практике. Ветра в голове, конечно, много, но шишек понабивают, опыта наберутся, поймут, что к чему .

Его самого в юности испытывали гораздо строже. Распределился он в Якутию, на поиски золота, осенью приехал, не успел даже толком освоиться – зимой забросили одноВалерий Дмитриевский го на дальний участок, на канавы. Наворотил он там делов, пока не приехал старший геолог и при нём не переделал всё как надо. Зато это был такой опыт, какой не получишь, слушая лекции или кабинетные поучения. «Испытай породу будущего пса: брось кутёнка в воду – выплывет ли сам». Он не помнил, чьи это были стихи, но ситуация как раз соответствовала. Тогда посчитали, что он всё-таки выплыл, и летом поручали уже более ответственные дела .

«Посмотрим, как мои ребятишки сегодня побултыхаются» .

Он уже думал об их поездке без него как о давно задуманном деле. Пора, пора их к самостоятельности приучать .

– Санпалыч! – словно прочитав его думы, крикнул с вездехода Валька. – Всё будет путём, не переживайте .

Баженов кивнул. Вездеход, пощёлкивая гусеницами, тронулся и скоро скрылся за кустами. Баженов ещё постоял немного, потом взял вёдра и пошёл на ручей за водой .

Принёс, поставил возле кухни, присел на скамеечку передохнуть. Вышла Татьяна .

– Ты, Палыч, не гоношись, иди лучше полежи. Серый ты какой-то с лица сегодня .

Я тебе на обед потом что-нибудь сделаю, а пока схожу недалеко, ягоду посмотрю. А ты отдыхай, а то всё шастаешь по горам, как молодой. Себя и пожалеть тоже надо .

Валерий Дмитриевский Да, подумал Баженов, не молодой, и далеко не молодой. Вот лет тридцать назад бегал по горам, как лось, да и вся их компания была такая. Ещё в институте сдружились, вместе ездили на выходные полазить по скалам, побродить по тайге, или подавались на Кругобайкалку – сидели у костра, песни пели, слушали прибой. А в Саянах на альпиниаде однажды в спасработах участвовали, вытаскивали двух девчонок с «тройки-Б» – они попали под камнепад, получили серьёзные переломы, и их всю ночь несли на носилках по долине Кынгарги – семь километров до Аршана по валунам, наледям, прижимам. Сейчас можно только удивляться, сколько, оказывается, было сил в ногах, в руках, как чётко работало сердце. Или вот работали на Делюн-Уранском хребте. Три недели не было лётной погоды, съели все продукты, выкурили весь табак, посадили батареи на рации, но вертолёта так и не дождались, и пришлось по карте издания сорок второго года выходить к Витиму. Там была обозначена деревня, но ведь сорок с лишним лет прошло, стоит ли она ещё… Три дня шли, и он, Баженов, мог подняться с рюкзаком на любую гору, а в рюкзачке было уж точно килограмм сорок всякого груза, который никак нельзя было бросить. В тот раз повезло: хотя деревни уже и не было, но как раз в этом сезоне сюда приехали старатели – золотишко мыть на косе, у них и рация была с нужной частотой, и продуктами они поделились, а через пару дней прилетел наконец вертолёт. В посёлке им все завидовали – такие они вернулись худые и стройные, ни одной жиринки. А теперь Баженов и сам завидовал себе тогдашнему… Он прошёл в палатку, лёг на нары и закрыл глаза. Сердце работало неровно, то ускоряя темп, то успокаиваясь, а иногда билось с какими-то перебоями, то и дело замирая на пару секунд. «Как муха в паутине», – нашёл сравнение Баженов .

Да, укатали Сивку… Он подумал, что это наверняка аукается ему вчерашний переход. Гоха запросил для вездехода день ремонта, и Баженов оставил молодёжь в лагере камералить да пробы просеивать, а сам, чтобы не терять погожий день, пошёл с одним из «пролетариев» в маршрут на самый край площади работ, километров за восемь от лагеря .

Вернулись они уже в сумерках. Ходить медленно Баженов не умел, к тому же рядом легко и быстро шагал молодой паренёк, который на удивление хорошо запомнил дорогу, поэтому, когда возвращались, он шёл не вслед за Баженовым, а чуть впереди и даже не догадывался притормозить. Было видно, что он с простодушным эгоизмом радуется своей прыти, тому, как ловко у него получается перепрыгивать рытвины, взбираться на крутые скальные стенки и совсем почти при этом не потеть. Но Баженов упёрся и не хотел показывать ему, что не поспевает в таком темпе. Чтобы немного передохнуть, он останавлиВалерий Дмитриевский вался – якобы поколотить коренные выходы, приглядеться к породам. Паренёк в это время нетерпеливо топтался рядом. Немного отдышавшийся Баженов, сделав вид, что уяснил для себя что-то, двигался дальше, и юный Гермес в своих крылатых сандалиях тотчас снова оказывался шагов на десять перед ним. И даже если он заворачивал не туда, и голос Баженова прерывал его иноходь, всё равно через минуту впереди снова пружинисто маячила угловатая худая фигура, и приходилось идти на форсаже. Вниз по склону было ещё ничего, но при подъёме на гору дыхания не хватало, сердце колотилось гулко, отдаваясь толчками в висках и груди, и Баженов срочно искал очередное обнажение или глыбу. В ногах усталости не было, ноги давно привыкли к таким нагрузкам, а вот мотор не вытягивал. Но в своей слабости он не мог признаться даже себе самому .

Это всё распроклятое с-с-советское воспитание, зло думал он теперь, напряжённо ловя в себе каждое шевеление сердца и опасаясь, что вот возьмёт оно с места в галоп или, того хуже, замрёт совсем. Надо хоть таблетки на виду положить, что ли. Вздохнув, он всётаки взял одну в рот и проглотил, не запивая. Поздно себя переделывать, если ты из тех, которые впитали в себя эту отраву, что называется, с молоком матери. Всегда были готовы лечь костьми, закрыть собой амбразуру, отдать рубаху, руку, душу… А правившие страной небожители, как понимал он теперь, намеренно и цинично через книги, фильмы, песни внедряли в их сознание прелести бескорыстного покорения природы, благородство бытового аскетизма (словечко даже придумали – «вещизм»), презрительное отношение к «длинным рублям»… Иначе перекошенная экономика не потянула бы все эти плотины, рудники, каналы и нефтепромыслы. Рубли-то, конечно, были длиннее, чем где-нибудь «на материке», но эти сто раз воспетые палатки на снегу, сборно-щелевые балки, неизменное бездорожье и прочие романтические атрибуты требовали если не ежедневного героизма, то сознательного отречения от всяческих мало-мальских удобств. Это теперь все узнали о заграничном цивилизованном, но скучном мире, где в контрактах прописано, что ты сам не имеешь права даже гвоздь дома забить – не дай бог тяпнешь по пальцу, потеряешь трудоспособность, придётся фирме тебе медицинскую страховку выплачивать, а кто твою работу сделает?.. А у Баженова на факультете при распределении шла настоящая битва за самые глухие медвежьи углы, и тем, кому досталась Камчатка или посёлок Певек на побережье Ледовитого океана, жутко завидовали остальные, которым предстояло ехать в прозаическое Забайкалье или куда-нибудь в Казахстан на разведку угля. Он не попал тогда в число счастливчиков и долго по этому поводу переживал. Само собой, не из-за повышенной зарплаты. Да он почти даром готов был работать, чтобы сделать всё по своему разумению. А раэумение было на уровне, чего скромничать. И вдохновение в работе было, Валерий Дмитриевский азарт увлечённого игрока: ага, вы нам такие проблемы преподносите, а мы их вот так решаем! Деньги были не главное, да просто хватало их тогда на всё. Сейчас, когда тянешь от получки до получки, какое уж там вдохновение… …По ночам над самой головой, на стрежне Млечного Пути, горит яркая синяя звезда. С детства её приметил, потом узнал название – Вега. Название тоже очаровало, и он выбрал её своим талисманом. Если что-то не ладится или просто грусть накатит без причины, посмотришь на неё – и всё будет хорошо. Талисман поможет… А совсем рядом – созвездие Лебедя. Он летит над Млечным Путём, широко раскинув могучие крылья, и одним из них словно прикрывает Вегу от любопытных взоров обеих Медведиц, Кассиопеи и прочих обитателей звёздного неба. И сколько раз бывало, что, взглянув в ночное небо и найдя Вегу, он действительно обретал бодрость, и навалившиеся неприятности не казались такими уж фатальными… Но давно всё это было, ещё когда на стихи тянуло. «И в созвездье Индейца кому-то нет сна, кто-то тоже надеется Разум узнать по какому-то следу, сигналу лучом…». Потом закрутился-завертелся в серьёзных делах, «огрубел от скитаний», как пелось в одной из костровых песен, перестал на небо заглядывать… А когда-то мог найти на небе почти все созвездия, знал имена самых ярких звёзд. Где ты, Вега, помнишь ли меня?. .

Он не заметил, как задремал, а очнувшись, с сожалением понял, что не досмотрел до конца сон не сон, видение не видение, – что-то из прошлой жизни, когда мир был таким простым, светлым, открытым, каким бывает он только в юности. О чём был этот сон или видение, вспомнить не удавалось. Что-то мимолётно мелькнуло по самому донышку сознания, оставив на поверхности лишь слабый отсвет, туманный намёк, размытое изображение. Но Баженов решил, что он обязательно должен это вспомнить, иначе мимо него пройдёт что-то очень важное. А для этого надо думать о чём-нибудь другом, тогда невспоминаемое само выплывет из потёмок души. И он переключился на сегодняшнее утро .

Славные всё-таки ребята в его пионерском отряде. Ему удалось найти с ними нужный тон, установить ту дистанцию, которая не допускает никакого панибратства, но и не отдаляет настолько, что ни с той, ни с другой стороны никто никого не слышит. Когда они впервые появились перед ним, он спросил, есть ли у кого опыт работы. И Женя Чиж, этот Чижик, как мысленно прозвал его Баженов, гордо заявил ему, что у него уже год полевого стажа. И добавил: «Я работал в Бодайбо». Словно это уже само по себе было блестящей рекомендацией. «Ну надо же – целый год!» – вслух восхитился Баженов. Сам-то он уже отмотал больше тридцати полевых сезонов, в том числе и в Бодайбо, но до сих пор считал, Валерий Дмитриевский что многого не знает. И чтобы парнишка впредь не задавался со своим Бодайбо, он при первой же возможности ткнул его носом в «элементарнейшие ошибки» и прочёл короткую лекцию о вреде излишней и ничем не оправданной самоуверенности .

А вот Валя Симонов, наоборот, не стал уверять Баженова, что он крупный специалист и многое испытал в своей жизни, а честно воспроизвёл где-то прочитанное: «Науки юношей питают, а мысли в облаках витают», относя это к себе. Он вообще был начитанный молодой человек и любил блеснуть цитаткой или чьей-то остротой. Но начитанность его ограничивалась в основном беллетристикой, а в безбрежный океан геологической литературы он, похоже, далеко не заплывал. И всё-таки был у него интерес к работе и желание разобраться во всех премудростях профессии, которые Баженов понемногу приоткрывал им каждый день .

Третий, Костя Кобылкин, рассказал, что у него родители геологи, лет с двенадцати брали его с собой в поле, но кроме как на производственной практике он ещё нигде не работал и надеется научиться всему у Баженова. «Нам в отделе кадров сказали, что вы легендарная личность», – заявил он напоследок, и Баженов по его интонации так и не разобрал, что это: неприкрытое желание сделать начальству приятное или же, наоборот, скрытое недоверие: мало ли что нам там наговорили, а мы сами теперь посмотрим .

Да уж, легендарная личность... Этот след тянется за ним с молодости, когда он, вдохновившись первым полноценно проведённым сезоном, в котором у него многое стало получаться, тиснул в городской молодёжной газете подборку стихов, сделав к ней для солидности примечание: «Из цикла «Таёжные мотивы». Продвинутый читатель должен был понимать: это ещё не все стихи, это немногие из одного только цикла, значит, и другие циклы есть... Циклов, конечно, никаких не было, и вообще уже в следующем сезоне наивная восторженность испарилась без следа, и стихов он больше никогда не писал. Но одно стихотворение в этой подборке было неплохим, многим запомнилось, и ежегодно в профессиональный праздник кто-нибудь декламировал его на торжественном собрании в актовом зале управления. Так со временем он и стал «легендарной личностью». Потом стихи в стране вообще стали как-то неактуальны, декламации прекратились, но эпитет прирос к нему навечно. Почти все уже забыли, чем эта легендарность обусловлена, и молодые коллеги, не знавшие её истоков, предполагали за Баженовым особые заслуги в области поисков кладов земных. А он никого и не разубеждал: давно понял, что бесполезно. Хотя заслуги кое-какие всё же были. С тем и вступил в пенсионный возраст .

Опять о возрасте… А куда деваться, если он всё настойчивее напоминает о себе .

По восприятию мира, по неугасающему желанию жить на всю катушку, как и было всеВалерий Дмитриевский гда, он себя чувствовал лет на десять-пятнадцать моложе. Но сначала этот криз, потом участившиеся недомогания заставили-таки осознать, что он стареет. Вот и пенсию стал получать, но так и не осел в тёплом кабинете на какой-нибудь бумажной работе. Да и не предлагали, честно говоря. Хочешь – работай в поле, то есть выезжай каждое лето на поиски, на бурение, а то и зиму прихватывай. Не хочешь – живи на одну пенсию, а тёплые кабинеты у нас уже все заняты…

За палаткой послышались шаги, потом Татьянин голос:

– Ну чо, Палыч, живой, чо ли? – Она распахнула брезентовые створки и вглядывалась в полумрак палатки .

Баженов отозвался со всей возможной беспечностью .

– Ну тогда иди похлебай маленько. Я там супчик по-быстрому сварганила, поешь да и снова ложись. А я ещё на пару часов уйду, на голубицу поблизости наскочила. А после приду, ужин сделаю .

– Да я не хочу пока. А ты иди .

– Так я тебе сюда принесу .

– Да я сам потом встану .

Он и правда не чувствовал никакого голода. И не хотелось подниматься, чтобы лишний раз не тревожить сердечко. Оно никак не могло найти нужного ритма и всё так же, отдаваясь ноющей болью, беспорядочно барахталось в грудной клетке. Баженов пытался не прислушиваться к тому, что там происходит, но вдруг с ужасающей отчётливостью представил, как сердце, ещё немного поколыхавшись, совсем перестаёт пульсировать. Будто мячик, весело прыгавший по полу, вдруг наскочил на торчащий гвоздь и лежит теперь бесформенным комочком, который осталось просто выбросить… А ведь и с ним может это случиться, ведь когда-нибудь всё равно это произойдёт, и почему он решил, что не сегодня?.. Он не верил в предначертанность каждой судьбы свыше, да и что в этом толку, если своего срока всё равно знать не дано. Но сейчас вообразил, как неведомый кто-то, посмотрев на часы, подходит к большому щиту со множеством тумблеров и, отыскав на нём один с табличкой «Баженов», равнодушно поворачивает его в положение «Выкл.»

Не хватало ещё запугать себя до кондрашки, подумал Баженов, покрывшись холодным потом. Поживём ещё, какие наши годы! На бессмертие не претендуем, но лет двадцать надо бы ещё небо покоптить…

Валерий Дмитриевский

«Это всё мнительность, – успокаивал он сам себя, – это всю жизнь со мной». Он и вправду, не любя ничего, что выбивалось из установленного порядка, всегда мучился ожиданием самого худшего даже в простых житейских ситуациях. То жена на работе задержится, то дочка по беспечности молодости не предупредит, что ночует у подруги, – у него сразу начинали возникать самые нехорошие предчувствия. Он сознавал, что зря всё представляет заранее в чёрном цвете, но придумал себе оправдание: если подумаешь о худшем, то по теории вероятности не может быть такого совпадения, что оно, это худшее, на самом деле случится. Впрочем, какая-то вероятность непоправимого всегда была, и это мешало оставаться спокойным, пока всё не разрешалось благополучно. Вот и тогда в больнице он мрачно прикидывал, что всё, отгулял своё, и с болезненным любопытством наблюдал за собой как бы со стороны. А когда на вопрос, скоро ли его выпишут, врачиха не сказала ничего определённого, он понял, что недолго, видимо, осталось… Но вот поди ж ты, сколько лет после того прошло, а он не только живёт, но ещё и по горам бегает, и напрасно тогда надевал по себе траур… Два года назад, случайно включив рацию на полчаса раньше, он услышал чьи-то переговоры. Сквозь помехи Баженов разобрал, что вчера вечером при возвращении из маршрута стало плохо одному из геологов. Студент, что ходил вместе с ним, побежал в лагерь за помощью, но когда он вернулся с людьми, помощь была уже не нужна… В эфире потянулись разговоры о вызове вертолёта, о том, как сохранить до его прибытия тело, потом в наушниках прозвучала фамилия – Маркевич. Баженов был потрясён. Это был известный геолог, в прошлом сезоне они даже вместе работали. Хотя Маркевичу было уже за семьдесят, он каждый год ездил на полевые работы, а накануне первого июля сам попросил Баженова: «Завтра я обязательно должен сходить в маршрут, за тридцать лет я ещё ни разу эту традицию не нарушил». Но осенью, когда возвращались в город, он сказал Баженову: «Всё, наверное, больше не поеду, тяжеловато уже, да и сердце шалит». Выходит, всё-таки передумал, или уговорили его. Такие зубры ценятся много дороже нынешних молодых, с позволения сказать, «специалистов». И вот… Вечером того дня Баженов достал одну из припасённых на разные случаи бутылку водки, и они всем отрядом помянули старшего товарища. А Трофимыч, старый геолог и почти ровесник Маркевича, тоже всю жизнь проведший в экспедициях, сказал в конце своего тоста: «Красивая и достойная смерть. Я бы тоже хотел умереть, как он, в маршруте» .

<

Валерий Дмитриевский

Баженов тогда только поморщился. Достойная – да, но красивая... Нелепое сочетание. Как может быть красивым прекращение бытия? На всю жизнь запомнилось: в школе на уроке литературы учительница назвала красивой смерть Радды и Лойко Зобара.

Вот это характеры, вот это страсть! Баженов единственный из класса пытался возражать:

– Бессмысленное убийство. Они укокошили друг друга из-за каприза, и кому от этого стало лучше?

Но его никто не поддержал.. .

Где-то Баженов читал: смерть не страшна, когда чувствуешь, что на этом свете тебе ничего уже не нужно, да и ты ничего больше не можешь дать окружающим. Подвёл для себя итоги, всех простил, тебя все простили, и можешь уступать место в этом мире другим, молодым и энергичным. Наверное, так и есть… А вот если ещё полон сил, не потерял вкуса к жизни, если каждая клеточка тела стремится к деятельности, если достиг с годами такой мудрости, что без досады воспринимаешь жизнь, как она есть, не только с радостями, но и с огорчениями – тогда твой переход в мир иной представляется чудовищной несправедливостью. Баженов пытался представить себя на месте Маркевича. Наверное, возвращаясь вечером, он уже думал о завтрашнем дне, намечал себе мысленно, куда пойти, что сделать. И не представлял, что «завтра» для него уже не будет .

А какие же итоги мог бы подвести ты, Баженов?.. Жил вроде по совести, гадостей никому не делал. Но это же так и должно быть, это не доблесть. Друзей нажил немного, зато доверял им, как себе, недругов в чём-то даже уважал, мошкару, вьющуюся вокруг, презирал. О жене заботился, детей вырастил, хотя мог бы дать им больше, ведь всю жизнь, каждый год с весны до осени пропадал «в полях». Много брал на себя, иногда рисковал репутацией и должностью, но всегда делал то, что считал нужным. Больших находок не сделал, не каждому дано что-то открыть, это уж как повезёт. Но и провалов не совершал… «Ну вот, совсем мужик с горы съехал», – остановил он себя. Итоги взялся подводить, не хватает ещё вызвать нотариуса и завещание продиктовать. Чем больше думаешь о неизбежном, тем сильнее приближаешь его – организм сам перестраивается… Ребята приедут, а он тут лежит, как бревно. Нет, кончай валяться, а то и вправду отдашь концы втихаря. Надо бы дров наколоть, что ли. Татьяна ещё утром говорила, а он отложил до вечера: приедут – сделают. Но когда они ещё приедут. Пару чурбаков он и сам расколет, хватит ужин сварить. Клин клином…

Валерий Дмитриевский

Баженов заставил себя подняться – сначала сел, потом попытался встать, опираясь руками на стол, сколоченный из досок. В груди залегла какая-то тяжесть, сердце часто колотилось, всё так же временами сбиваясь с ритма. Он сделал пару коротких шагов. Ничего, ходить можно. Вышел из палатки, зажмурясь от яркого солнца. Середина августа, а днём ещё хорошо пригревает. В лагере стояла тишина. Татьяна ещё не вернулась, а собаки, наверное, с ней убежали. За кухонной палаткой возвышалась горка лиственничных кругляков. Вот молодёжь, подумал он беззлобно, пока не скомандуешь, и дров не наколют. Он нашёл колун, выбрал не слишком толстый чурбачок, поставил на широкую колодину. Дрова колоть он любил и знал в этом толк. Это не пилой возить туда-сюда – монотонно и скучно. Он размахнулся и вогнал колун как раз по диаметру чурбака. Тот послушно распался на две части. Расколов их помельче, Баженов потянулся за следующим чурбаком, но вдруг всё тело окутала какая-то слабость, и он присел на колодину. Сердце с пулемётной частотой билось о рёбра, удары гулко отдавались в голове, в глазах потемнело, кружилась голова. Он испугался, что может отключиться, и с усилием помотал головой влево-вправо – раньше помогало. Потом упёрся локтями в колени и опустил голову на ладони, закрыв глаза… Вездеход высветил в сумерках белые полотнища палаток и свернул к брезентовому навесу, где Гоха оборудовал стойло для своего железного коня. Здесь стояли бочки с горючим, пустые канистры, лежали запасные катки и разная металлическая дребедень .

Женька проворчал:

– Чего это Дед движок до сих пор не завёл. Темно, как… Не договорив, он спрыгнул с вездехода и стал принимать подаваемые сверху рюкзаки. Над горящим поодаль костром висели на железных крюках вёдра, но у огня никого не было. Валька направился к кухонной палатке, которая изнутри слабо освещалась неровным огоньком свечки, и тут от груды нерасколотых дров навстречу метнулась Татьяна .

– Александр Павлыч… – испуганно начала она. – Там лежит…

– Где? Почему лежит?

– Не знаю. Я думала, он в палатке у себя спит. Ужин вам разогревала, дрова у меня кончились, пошла принести, а он там.. .

Баженов лежал на спине с открытыми глазами, сжав в руке колун. Возле колоды валялось с десяток свежерасколотых поленьев. В темнеющем небе, переливаясь синеватым блеском, разгоралась звезда. Других звёзд ещё не было .

Октябрь – ноябрь 2012 Валерий Дмитриевский

Оказывается, сделать лыжи очень просто .

Нужно взять две доски-дюймовки метра по полтора длиной, лучше обрезные, чтобы не выравнивать топором вручную кромки. Хорошо бы ещё сухие – лыжи будут легче, но в крайнем случае и сырые пойдут. Стесать лишнюю толщину, не трогая среднюю часть, где будут крепления, и заострить носки. Затем поставить на печку ведро с водой, опустить доски заострёнными концами в воду и кипятить несколько часов. Древесина станет мягкой, и можно будет загнуть носки будущих лыж, зажав их между какиминибудь упорами. Пусть высыхают и принимают нужную форму .

А доски у нас на участке всегда были. Мы ящики керновые из них делали, столики, скамейки, полочки разные – для образцов, для посуды, да и просто для уюта: книжки поставить, фотографии домашние, запас сигарет сложить. Доски шли и на ремонт жилых балков и буровых тепляков: починить крылечко, дверь уплотнить, прибить рубероид на крыше. Да мало ли куда могут доски понадобиться! И вообще полезно иметь у себя запас всего, что может для жизни пригодиться. Чтобы потом не засорять эфир истошными криками: везите нам то да везите нам это! А вертолётчики, оказывается, уже вылетали саннорму в этом месяце, а другого экипажа нет. Или погода установилась нелётная. И вот, скажем, нет какой-нибудь гайки для бульдозера – и всё, бурение остановилось. Нечем сделать площадку для следующей скважины, нечем перетащить буровую на новую точку .

А это уже невыполнение плана и потеря заработка .

И большой скандал вплоть до высокого начальства, потому что прирост запасов под угрозой… В общем, очень много проблем возникает, если нет под руками какой-то нужной мелочи. Поэтому в начале сезона завозили на участок всё, что могли предусмотреть. И не жалели для этого лётного времени. Потом всё равно дороже обойдётся. Летом, правда, когда стаивал снег и сходили наледи, месяц-полтора можно было проехать сюда на машинах. Тогда мы не так зависели от вертолёта и могли заказать всё, даже арбузы, которые привозили на БАМ в конце августа .

Когда носки лыж загнулись, пора заняться креплениями. Из лямок старого рюкзака или просто из брючного ремня нужно сделать проушины для ног и прикрепить их к лыжам. А чтобы ноги не выскальзывали при ходьбе, мы делали резиновые петли из кровоостанавливающих жгутов, имевшихся в каждом комплекте аптечки. Такие аптечки с леВалерий Дмитриевский карствами первой необходимости, бинтами, йодом и прочими лечебными средствами выдавали нам перед началом каждого сезона. А наши профсоюзные деятели выдавали ещё транзисторные приёмники (дабы мы ненароком не одичали в отрыве от цивилизации и были в курсе политических событий и мудрых решений партии и правительства), волейбольные мячи и сетки, а иногда и небольшие библиотечки. Но вот лыжи не выдавали. Не каждый сезон заканчивался в снегах, обычно в сентябре мы уже улетали домой. А тут задержались с бурением, октябрь на подходе, а нам ещё работы недели на три. Приходится лыжи делать самим .

Ну вот, крепления готовы, теперь можно и передвигаться. Желательно, конечно, приделать снизу к лыжам полоски камусов, чтобы легче идти в подъём. Но это уже роскошь, главное, чтобы лыжи держали на глубоком снегу и не проваливались. Мы же не охотники, которым без камусных лыж – никуда. Пойти на буровые, сходить пострелять куропаток поблизости, встретить вертолёт и утащить в лагерь то, что он привёз – вот, пожалуй, и все походы. На буровые, конечно, быстро тропу натаптывали твёрдую, и пока не было снегопада, ходили на смену без всяких лыж. А потом опять начиналась пурга, тропу заметало, и снова приходилось вставать на лыжи .

А снег здесь, в горах, ложится рано. В середине сентября – уже глубокая зима, правда, ещё без сильных морозов. Вылетаешь на вертолёте в Нижнеангарск – а там всё зелёное, жёлтое, красное, бабье лето в разгаре, и Байкал так уютно синеет. Ни вьюг, ни туманов, ни снега – красота!

На лыжах можно и до трассы добраться при надобности, это всего пятнадцать километров через невысокий перевал и вниз, по долине Гоуджекита. Там уже строится будущий разъезд, и есть вагончик, заменяющий вокзал. Настоящие поезда по БАМу ещё не ходят, но зато каждое утро на разъезде останавливается «бичевоз» – рабочий поезд из двух вагонов. На нём можно часа за два добраться до нашего посёлка. Если уж не попал на поезд, не проблема поймать попутку. На БАМе все подвозят всех, и никаких денег не берут. Не принято .

Короче, простейшие лыжи у нас научился делать каждый. Но не сразу мы постигли эту технологию, и поначалу вышагивали по снегу как есть, в сапогах да валенках, высоко поднимая ноги, будто цапли. Потом Леонидыч, буровой мастер, покумекал и сделал из дощечек снегоступы. Однако ходить в них было неудобно, и он стал экспериментировать с лыжами. Кто-то что-то стал подсказывать, и вот усилия коллективного разума увенчались успехом. Теперь в каждом балке имелись лыжи для выходов в свет .

Валерий Дмитриевский

Я сижу в кабинете за письменным столом, пишу очередной проект поисковых работ. На подоконниках зеленеет помидорная рассада – наши геологини приспособились выращивать её здесь, потому что окна большие, во всю стену, солнца много. Закипает чайник. Конец марта, но на улице валит снег, ветрено, с крыш слетают белые вихри. Хорошо смотреть на всё это из тепла, а тогда, тридцать лет назад, такие вихри каждый день тёрлись о наши лица, то румяня, то беля щёки, оседали на усах и бородах инеем и сосульками…

–  –  –

те полутора километров над уровнем моря. Искать среди них сухостой некогда, да и не везде можно подъехать к нему: мешают каменные россыпи. А солярка стоит копейки, и в порядке вещей разжигать с её помощью огонь и поддерживать горение. Ёмкости с соляркой находятся возле буровых, в километре от лагеря. У буровиков выходные – месяц кончается, табеля и наряды составлены, и люди несколько дней на работу не пойдут – будут отдыхать, кто как умеет. Впрочем, отдыхают всегда одинаково: Леонидыч загодя ставит бражку, и после закрытия нарядов начинается небольшой гудёж с расслаблением, именуемый в просторечье «выхлоп» .

Я смотрел на это сквозь пальцы. Надо же буровикам отдохнуть – весь месяц вкалывали по двенадцать часов в день (что не допускается трудовым кодексом, поэтому в табеле стояли вполне невинные «восьмёрки») да без выходных, потому что сдельно. Вылететь на отгулы в посёлок – это потерять неделю или больше: вертолёт не такси, не вызовешь точно к сроку, да и погода могла подвести. Поэтому отгуливали в лагере. Драк или скандалов почти не бывало – выпьют свою флягу за пару дней, песни погорланят, потом устроят постирушки, сбегают на охоту – и снова на месяц запрягаются. Конечно, браговарение считалось серьёзным прегрешением, и если бы начальство узнало, мне был бы большой втык. Но сам я не рассказывал никому, а мужики, естественно, молчали тем более .

В общем, нужна солярка, а я уже несколько дней занимался бумажной работой. На бурении много всякой документации ведётся. Засиделся в своём «кубрике», вот и решил прогуляться. Полчаса туда, столько же обратно – всего и делов .

Взял канистру, затолкал её в рюкзак, надел свои самодельные лыжи и пошёл .

Начинались сумерки, но это не пугало, дорога была хорошо знакома. Какая уж там, впрочем, дорога – просто след от ножа бульдозера, немного сгладившего неровности. Сколько раз тут летом было хожено! Дороги, правда, сейчас не видно, замело, но отдельные деревья, ложбинки и пригорки давно примелькались, и по этим ориентирам, думал, и пойду .

Однако вместе с сумерками, едва я отошёл от лагеря, упал туман, и всё вокруг сразу стало незнакомым. Иду вроде правильно, держа направление туда, где буровые, а местность не узнаю. Вот дерево какое-то кривое показалось – было оно тут раньше или нет? А вот россыпь валунов под снегом – где же это у нас такая россыпь была? Туман скрыл перспективу, и все приметы мои или пропали, или стали настолько по-другому выглядеть, что я перестал их опознавать. Да ладно, думаю, заблудиться здесь невозможно, впереди всё равно водораздел полукольцом, далеко не пустит. Только бы угадать направление на участок .

Валерий Дмитриевский

Компас, конечно, не взял, ещё не хватало на буровые по компасу ходить. Да и не ожидал я, что туман свалится. Вышел минут десять назад – не было никакого тумана .

Так и иду, стараясь не отклоняться от прямой. Но настроение такое, немножко тревожное. Неприятно находиться в этом густом, мутном киселе, не зная, где что. Это как у Стругацких в одном романе, когда курсанты-выпускники сдают экзамен на космонавтов .

Человека в скафандре забрасывают в пространство, подальше от обжитых трасс, и он там болтается сутки или двое в космическом вакууме, в невесомости, а вокруг на многие тысячи километров ни одной живой души, только звёзды с острыми холодными лучами. Даже Солнце там не ласковое, земное, а колючее, хищное, беспощадное. Конечно, он знает, что его потом найдут по пеленгу: в скафандре непрерывно работает передатчик. Но осознание своей одинокости в этом бесконечном, безжизненном мраке, полная потеря ощущения времени жутко давят на психику, и некоторые не выдерживают, впадают в истерику. Их тут же, как щенков за шкирку, вытаскивают из пространства. А меня в случае чего кто запеленгует?

Ладно что лыжи держат на снегу хорошо, и ноги в креплениях надёжно сидят. Вот только иду медленно, всё-таки чуть-чуть в подъём, ну и не по твёрдому. Сумерки загустели, но там где-то вверху луна висит и немного подсвечивает туман. По крайней мере, не кромешная тьма. И довольно тепло, мороза большого нет.

В голове назойливо вертится известная песенка – почти как раз в тему:

Люди сосланы делами, люди едут за деньгами, убегают от обиды, от тоски .

А я еду, а я еду за туманом, за мечтами и за запахом тайги… Туристы на вокзалах часто поют её под гитару. Но мы к туристам всегда относились чуть снисходительно... да нет, пожалуй, даже высокомерно. Занимаются баловством, в тайгу на прогулки ездят. Эх, ребятки, а вот бы вас сейчас сюда. Вы ехали за туманом?

Ну вот вам туман. И что вы станете с ним делать? А я приехал как раз за деньгами, грубо говоря, потому что это моя работа. И нужен мне этот туман, а также запах тайги и всё прочее, как зубная боль на день рождения… По моим ощущениям, буровые должны быть уже недалеко. Надо посматривать внимательнее, может, ёмкость покажется, или тепляк, или насос под навесом на берегу ручья. Но впереди скоро угадывается что-то плоское и ровное, как каток. Ага, понятно!

Это же озеро. Тут полно таких небольших ледниковых озёр. Парни, что здесь работали до Валерий Дмитриевский нас, назвали его Тарбаганьим. Летом идёшь по усеянному плитчатыми обломками сланцев береговому склону, а тарбаганы встанут столбиками возле своих нор и резким тревожным свистом оповещают соседей, чтобы те не хлопали ушами, а то могут и подстрелить. Но всё равно настреляли мы их тут порядочно, главным образом из-за меха на шапки. Хотя многие попутно и мясо их употребляли .

Теперь, когда я привязался к местности, стало спокойнее. Ушёл я намного правее, чем надо. Вот и строения показались из тумана, только это не буровые, а склад взрывчатки. Тут сторожка и сарайчики для хранения аммонита и детонаторов. Сейчас здесь пусто, взрывные дела мы закончили летом. Но можно зайти посидеть, отдохнуть, перекурить .

Хорошо, что я уткнулся в озеро, а то так и шёл бы до хребтика, опоясывающего нашу неглубокую котловину. И определился бы гораздо позднее и, главное, дальше от нужного места. А теперь надо опять правильно выбрать направление и не промахнуться мимо буровых. Отсюда до них всё тот же километр .

Вышел из сторожки, прикинул по памяти, где должны быть буровые, и двинулся .

Какое-то время брёл вдоль берега озера, потом он отклонился вправо и потерялся, и везде была одна белая, чуть покатая равнина, даже без деревьев. Вокруг смутно видно метров на двадцать-тридцать, тут не сориентируешься. А всё-таки хорошо, что здесь котловина, и не очень большая: километра два-три в диаметре. Цепочка окружающих её гор не даст уйти далеко, если я проскочу мимо участка. С востока она, правда, открыта, там широкая долина, по которой бежит ручей, вытекающий из Тарбаганьего озера. В той стороне наш лагерь, и на обратном пути надо будет очень постараться, чтобы не пройти мимо, иначе, гуляя по этой долине, незаметно окажешься чёрт знает где. Но об этом я пока думать не хотел, да и сперва надо было ещё найти буровые .

Шёл вот так, искал в мутной, близкой полутьме зацепки для глаз и вспомнил, как однажды в маршруте так же в сумерках, но без тумана, хорошенько плутанули мы вдвоём со студентом из политеха. Вообще-то я любил в маршруты ходить один. Тем более если местность гольцовая, леса почти нет, далеко видно во все стороны, заблудиться невозможно. Идёшь, сам с собой рассуждаешь о том, что видишь, потом сел, записал, покурил, дальше отправился. Никто не стоит над душой, не отвлекает, не задаёт дурацких вопросов. А за студентом нужен глаз да глаз: чтобы не отставал, да замеры радиометром брал регулярно, да где-нибудь со скалы не сверзился бы, чего доброго. Того, что я сам могу сверзиться со скалы, я никогда не допускал. Хотя из-за таких вот случаев и были строгонастрого запрещены одиночные маршруты. А также из-за возможности наткнуться на Валерий Дмитриевский волков там или медведей. Считалось, что если идут двое, то, по крайней мере, кто-то один спасётся, чтобы было о чём рассказывать другим. Только я всегда был уверен, что со мной никогда ничего не случится. Вот и предпочитал ходить один. Но практика есть практика, ведь и со мной когда-то тоже начальник партии возился, учил геологическому умуразуму .

В тот раз мы с Витюлей уже ближе к вечеру спустились в какой-то распадок .

Нашли интересные породы, долго лазили там вокруг да около, образцов да проб набрали .

Потом подкрепились тем, что от обеда осталось – банку сайры съели без хлеба да чаю сварили на костре, выпили по кружке. Костёр затоптали. Пока всё это делали, стало темнеть – осень уже начиналась. До лагеря оставалось километра три, и всего-то надо было перейти через невысокий хребтик и спуститься в долину. Взял я азимут, и мы пошли вверх. Камней-то набрали много, идём тяжеловато. Небо облачное, и луны нет. Иду и посвечиваю спичками на компас. Но тут стала заедать стрелка, и как я компас ни тряс, она не вертелась на иголке свободно, а значит, не показывала нужное направление. Это была обычная наша беда. Впрочем, я не очень расстроился, убрав компас в полевую сумку .

Путь-то был известен: по прямой вверх да потом вниз. Идём, идём в глубоких сумерках, но вот склон становится пологим, значит, выходим на водораздел. Потом пошли по плоскотине, долго шли, а вот и начали спускаться – в долину, конечно. Только очертания гор на фоне потемневшего неба какие-то незнакомые. Ну, может, внимания раньше не обращал, мало ли что. Мы ведь поднялись, потом спустились, значит, правильно идём. И тут натыкаемся на кострище. Лежат почерневшие горелые ветки, таган валяется. Наверное, кто-нибудь из наших отдыхал, значит, мы почти дошли. Но чуть поодаль лежит… свеженькая банка из-под сайры, которой мы поужинали минут сорок назад .

Я даже не сразу понял, что произошло. Как эта банка оказалась здесь? Ведь она же осталась там, за хребтом. Шли всё время прямо, поднялись, вниз пошли… Наконец допетрил, в чём дело. Перевал через хребет был очень пологим, и мы, всё время незаметно уходя в темноте в одну сторону, просто описали дугу, когда шли по плоскому водоразделу, и спускаться стали не по другую сторону хребта, а по тому же склону, по которому только что взошли наверх. И пришли туда же, откуда и вышли, замкнув круг. Обычное, кстати, дело, если идёшь наугад, без ориентиров. И это ещё хорошо, что нам попалась наша банка из-под сайры, иначе бы мы считали, что хребтик перевалили, стали бы здесь искать свой лагерь и, конечно, не нашли бы ничего и неизвестно куда упороли бы в наступившей темноте .

<

Валерий Дмитриевский

Как не хотелось опять тащиться с тяжёлыми рюкзаками в гору! Но куда деваться – двинулись, теперь уже осторожнее, всё время стараясь намечать прямой путь в створе различимых ещё деревьев, валунов, выворотней. Пересекли ось хребта, пошли по склону вниз. И ещё издалека увидели большой костёр в той стороне, где лагерь. Молодцы ребята, догадались. Но мы никому не стали рассказывать, что чуть не заблудились. Компас – компасом, но и самим надо было в оба смотреть .

А Витюля, Виктор Сергеевич, уже лет десять как на свете не живёт… Поездил с нами по северам, потом в городе нашёл хорошую работу, купил квартиру, завёл дачу. Одним очень жарким летом резко начали таять снега в горах, река, на которой стоял город, переполнилась, стала заливать пойму. А дача у него как раз в пойме была. Взял он велосипед и поехал посмотреть, что там делается. Фазенду не затопило, но по пути пришлось переходить вброд пока ещё мелкую протоку, возникшую в сухой старице. Когда он поехал обратно, протока резко взбухла. Бывает, что накатывает с гор такой вот водяной вал. Ему бы переждать или поискать переправу в другом месте, а он сунулся с великом – глубоко. Сам выскочил, а велик как-то упустил. Полез обратно в воду его ловить, да не удержался, ухватило его течение, понесло вниз. Где-то он сумел уцепиться за кусты посреди протоки, но с берега никто его не видел, а если он кричал – голоса не слышали… Когда паводок кончился, он так и лежал под этими кустами, он просто замёрз: вода с гор, ледяная. А всего-то надо было ему верёвку кинуть или шест какой-нибудь протянуть. Вот так судьба над нами издевается: в экспедициях ничего с ним не случилось, а здесь, вблизи города, рядом с людьми… Кажется, километр-то я уже и прошёл, где же буровые? Опять холодком по спине пробежало опасение, что закрутил в тумане куда-нибудь в сторону. Но вот передо мной показалась тёмная полоска воды. Ручей! Это может быть только ручей Весёлый, за которым и находится участок буровых работ. Хотя снегу выпало много, но зимние холода ещё не наступили, и ручей не собирался пока замерзать. Журчал себе потихоньку .

Валерий Дмитриевский

На карте он вообще-то не был подписан – слишком мал, чтобы название иметь. Для удобства ориентирования мы сами давали имена таким вот безымянным ручьям, озёрам, вершинам. И чувствовали себя первооткрывателями, стиравшими с карт белые пятна .

Обычно большинство названий здесь были эвенкийские, которые существовали, наверное, ещё до Ермака, но когда на планшетах попадались озеро Мраморное, гора Мишкина Катушка, ручьи Семь Грехов, Аэлита и даже Бисмарк, явно это не тунгусы топонимикой занимались. Это наш брат геолог, или топограф, или охотник из местных. И вот имя, данное кем-то из них географическому объекту, прижилось на карте. И сохранится там для будущих поколений. Поэтому всегда в глубине души жила надежда, что и твои фантазии будут увековечены. Название Весёлый ручью дал я, хотя ребята и подшучивали: «Чего же в нём такого весёлого – холодный, мелкий и рыбы нет» .

Но как бы там ни было, а вот он – ручей Весёлый. Всё-таки я пришёл, куда хотел – в таком-то тумане, в сумерках. Вот слева в полумраке смутно обрисовалась дизельная на бревенчатых санях. Вот одна буровая, там, под горкой – другая. Третья где-то дальше, не видать. Заходить и перекуривать не буду, надо обратно двигать. Нашёл ёмкость, открутил кран, наполнил канистру, устроил её в рюкзаке. И отправился в лагерь .

Валерий Дмитриевский Конечно, самое разумное было идти назад по своему же следу, который слабо, но различался в мутном свете. Но этот путь вдвое длиннее, а у меня теперь на плечах килограмм двадцать груза. С двух раз не заблудился, авось и на третий пронесёт .

Туман теперь, конечно, до утра не рассеется. А вот луна, похоже, долго ещё будет светить. Хоть и не полнолуние, но всё-таки что-то видно прямо перед собой и чуть дальше, а потом взгляд начинает увязать в сером сумраке. Опять по зрительной памяти наметил себе направление. Иду и теперь глубже в снег проседаю, канистра давит. Вспомнил, что никому не сказал, куда пошёл и зачем. Балок мой в стороне стоит, буровики своими делами заняты. Да я ведь и не собирался долго путешествовать. Если бы не туман, я бы уже давно вернулся, ещё до полной темноты. А угадать направление в лагерь труднее, чем на участок. В ту сторону котловина открыта, в горы не упрёшься. Не уметелить бы неизвестно куда. Впрочем, известно: спускаясь по долине с плато, выйдешь к речке Грамне. А там никакого жилья нигде поблизости нет. Но до Грамны далеко, километров двадцать. О том, что плутаешь, догадаешься раньше. Только легче от этого не станет. Так что надо как-то умудриться не пройти мимо лагеря .

Ну что ж, риск для нас почти обычное дело. И это даже хорошо, что в наш просвещённый, цивилизованный, изнеженный век есть возможность пережить что-то похожее на то, что испытывали первые землепроходцы – те, кто открывал нашу планету и в конечном итоге сделал её такой уютной для жизни. За исключением некоторых мест, в одном из каковых мы сейчас и находимся. И я, конечно, врал, когда мысленно говорил воображаемым туристам, что не нужен мне этот ваш туман и прочие р-романтические прелести. Нужен, да ещё как. Без этого мир стал бы пресным, и профессия превратилась бы в скучное зарабатывание денег. Если возникают рисковые ситуации, конечно, и тревоги испытываешь, и страх иногда, и мёрзнешь, и из сил выбиваешься. Но когда всё заканчивается благополучно и оказываешься опять в тепле, среди людей, за кружкой горячего чаю или даже чего покрепче, жизнь становится такой замечательной! И к себе начинаешь относиться с уважением .

Вот и теперь я шёл в полном удовлетворении. Солярку я всё-таки несу, несмотря на глубокие снега, туман и темноту. И в лагерь обязательно попаду, не пройду мимо. И вообще – пьём за яростных, за непохожих и презревших грошевой уют! Всё будет нормально .

Собственно, и не туман это вокруг меня, а облака. Высота-то за полторы тысячи метров. Если в пасмурную погоду из долины Гоуджекита смотреть в сторону лагеря, горы наполовину скрыты облаками. Был у меня там один маршрут: идёшь вверх и понемногу Валерий Дмитриевский приближаешься к висящей над тобой белой пелене. И постепенно, как самолёт на подъме, входишь в облачность и тут уж идёшь только «по приборам» – считаешь пары шагов да почти не спускаешь глаз с компаса. Отсчитал, записал наблюдения, повернул, прошёл до следующей точки. А на спуске – как при посадке на аэродром: вот сквозь туман начинает поблёскивать речка, потом различаешь валуны, кусты на берегу, а вот уже кромка косматой мути остаётся над головой и снова начинает превращаться в привычные облака .

Снизу смотришь потом на них и думаешь, как Армстронг при взгляде с Земли на Луну:

неужели я там был?

Ну что, вот уже и лагерь должен быть где-то недалеко. Знать бы, где… Попрежнему вокруг ничего не видно. Стараюсь держаться прямого направления, но насколько это получается, трудно сказать. Наверное, надо начать делать боковые ходы в обе стороны, искать лагерь. И я сворачиваю налево под прямым углом. Пройду метров стодвести, и если нет признаков жилья, вернусь обратно по своему следу, схожу в другую сторону. И так пока не наткнусь на лагерь… Хоп! Одна нога вместе с лыжей провалилась вниз, и я упал на бок. Забрёл, видно, на крупный курумник и угодил в пустоту между валунами, засыпанную снегом. Надо както подниматься. Но ничего не получается: снег очень рыхлый, и как я ни упираюсь руками, они не находят опоры, проваливаются. Да ещё канистра с соляркой к земле прижимает. Кое-как сбрасываю с плеч рюкзак, потом начинаю ползать, пытаясь подгрести к какойнибудь глыбе. Лыжи мешают, загребают снег. Он сыплется за шиворот, набивается в рукава, налипает на лицо. Минут пять проходит в такой борьбе, но этот холодный, равнодушный, мёртвый снег без особых усилий одерживает верх в нашем поединке. Он засасывает в себя, как трясина. Он сыпучий, зернистый, он никак не уплотняется подо мной, и я просачиваюсь всё глубже в каменную воронку. Проделывая ногами замысловатые упражнения и упираясь изо всех сил, мне всё-таки удаётся освободиться от резиновых петель и скинуть с ног так мешающие сейчас лыжи .

Надо отдохнуть. И собраться. Не доводить себя до паники. Вот угораздило же так попасть! Если бы знать, что лагерь близко, можно было бы и покричать. Но где он, я понятия не имею. С опозданием приходит мысль, что нужно было хотя бы пары считать, особенно на обратном пути. Точность, конечно, не ахти, тем более на лыжах, да и в направлении я мог ошибиться. Но всё-таки имел бы хоть какое-то определение на местности. А сейчас я вроде того курсанта в космосе: болтаюсь в пространстве неизвестно где и никак не могу повлиять на своё положение. Тот хоть знал, что его в конце концов подбе

<

Валерий Дмитриевский

рут. А я, даже если и вылезу из этой неожиданной ловушки (а я вылезу, конечно!), ещё должен буду как-то найти лагерь .

Полежу спокойно, отдышусь. А ведь было уже со мной что-то похожее в позапрошлом сезоне. Были и туман, и снег, и неизвестность, а потом всё закончилось хорошо. Если можно так сказать… Тогда мы только начинали здесь разведку. И так же задержались с бурением до больших снегов. Из Нижнеангарска срочно затребовали материалы для какой-то комиссии. Погода была нелётная, и я собрал карты, разрезы, сложил всё в рюкзак и вышел вот на таких же самодельных лыжах на бамовский разъезд. Хотя уже начинался ноябрь, была хорошая оттепель. По такой погоде идти одно удовольствие. Солнце хоть и низкое, но яркое, небо голубое, горы в снегу, тишина. Белое безмолвие, как у Джека Лондона. Что такое пятнадцать километров на лыжах? Чепуха, максимум три часа ходу. Да не бегом, а просто хорошим шагом, тем более что надо идти почти всё время вниз по левому борту долины Гоуджекита – от самых его верховий, где он вытекает из большого озера, до трассы БАМ. Под сплошными снежными наносами еле угадывалась дорога, которую мы проложили на участок летом. Только на врезах в склоны она чернела каменистыми откосами .

Лыжи скользили хорошо, снег был рассыпчатый, сухой, скрипучий .

Впереди справа показалась свежая лыжня. Сашка Матвеев прошёл, наш бульдозерист. Я сам разрешил ему смотаться на пару дней домой, а вернуться мы должны были вместе на вертолёте. Отправился он из лагеря на полчаса раньше меня, захватив с собой «тозовку». Наверно, куропаток искал по склонам, потом свернул на дорогу. И я пошёл по его следу, надеясь догнать .

Чем ниже с гор я спускался, тем становилось теплее. И на лыжи начал налипать снег. Он уже не рассыпчатый был, а вязкий, липкий, хорошо прессовался и прочно приклеивался к лыжам снизу. Сделаешь пять-шесть шагов – и надо стучать каждой лыжиной об дерево, чтобы хоть немного стряхнуть прилепившуюся тяжесть. Какое уж там скольжение, просто идти и то невозможно. Это всё оттепель виновата. По морозцу так бы и шёл прогулочным шагом. А тут скорость у меня совсем упала .

Вот тебе и три часа ходу. За три часа я добрался только до притока Гоуджекита, который буровики прозвали Пьяным ключом. В июле-августе, когда на участок можно было проехать на «Уралах», после возвращения с «выхлопа» здесь обычно выпивалась последняя водка, захваченная с собой из посёлка. Дальше – всё, сухой закон на месяц. Отсюда до разъезда оставалось километров пять .

Валерий Дмитриевский Воздух становился всё мутнее. Оттепель напоила его влагой, влага стала превращаться в туман. Не такой уж густой, но тоже изменивший окружающий пейзаж. С трудом я узнавал окрестные склоны, распадки. И тут заметил, что Сашкин след стал уходить правее, чем надо. В тумане запросто мог он спутать направление. Я-то прошёл здесь пешком не один раз, а он всё время на машине, да с возлияниями возле Пьяного ключа. Уйдёт не в ту степь, пока поймёт, что к чему, уже стемнеет… И я повернул по его следу. Надо догнать, пока не поздно .

А двигался так же, в чаc по чайной ложке. Всё время останавливался и стучал лыжами о стволы деревьев, избавляясь от налипающего снега. Вот у Сашки, вспомнил я, лыжи на камусах. Снег на них не налипает. Вряд ли я его догоню. Но он же уходит не в ту сторону! Как его остановить?

Надо выстрелить! Мой ТТ со мной, по пустым банкам, пока сезон не кончился, я патроны ещё не расстреливал. Вытащил пистолет. В тишине раздался сухой и резкий звук, но не раскатился эхом, как обычно, а увяз в тумане. Если Сашка ушёл далеко, мог и не услышать. Я снова выстрелил, потом всё-таки попробовал пойти по его лыжне – надо же что-то делать! Только от частых постукиваний да от тяжести влажного снега самодельные крепления стали отрываться от лыж. Как я ни пытался их наладить, они уже не держались .

Плюнул я на это дело и забросил лыжи подальше в сугроб. Теперь надо было самому както выбираться. Тем более что уже и сумерки начинались .

Вправо уходил распадок, ведущий в долину Гоуджекита. Речка здесь текла с севера на юг почти по прямой, а потом резко поворачивала на восток. Там и настигала её трасса БАМ, туда мне и надо было. Если придерживаться дороги (которой я под снегом почти не видел), надо будет несколько раз спускаться в ложбины да подниматься на гривы, прежде чем выйдешь к карьеру. Там добывали диорит и тут же дробили его до щебня, из которого делали бетон для бамовских строек. От карьера до разъезда уже совсем близко. А где-то в долине Гоуджекита склад взрывчатки для работ на карьере. Можно пройти к разъезду и мимо склада, так даже удобнее. И я, чтобы облегчить себе дорогу, свернул по распадку в долину .

Да, идти по снежной целине без лыж – это занятие для Геракла. Ноги проваливались до середины бедра, шагал, переволакивая ступни на уровне колен. Хорошо только, что туман исчез, когда я спустился почти на самое днище долины. Он остался наверху, превратился в облака, ведь разница между ними только в высоте расположения. И стало хоть видно, куда идти. Правда, незаметно стемнело, но темнота не такая уж чернильная,

Валерий Дмитриевский

чтобы ничего не различать впереди. Стало веселее. Здесь-то плутать было негде, и хотя шёл я очень медленно, но сил будто даже прибавилось .

Залаяли собаки – это уже склад недалеко. Вот колючая проволока. На крылечко сторожки вышла какая-то фигура. Тётка с ружьём, при исполнении. Она имела насчёт меня страшные подозрения, и я это понимал, потому что кто же нормальный мог появиться со стороны гор по такому глубокому снегу да без лыж. Долго с ней объяснялся. Тётка напоследок спросила мою фамилию, чтобы потом – мало ли что! – было чем оправдываться, однако показала выход на укатанную дорогу. И я по этой дороге быстренько добрался до разъезда. По пути зашёл в вагончик-столовую возле дробилки и сказал, что денег у меня с собой нет, но дайте хотя бы чаю попить. И выпил два стакана, да ещё с сахаром. Это же БАМ! Здесь всё-таки есть братство, какое бывает между людьми, делающими общее трудное, но необходимое дело, и они всегда помогут другому, потому что вчера кто-то так же помог им, да и завтра поможет. Правда, тут тоже есть ханурики, которым только бы на машину заработать, а там хоть трава не расти. И глушат они рыбу в таёжных озёрах, и ягоду рвут до срока, и зверя бьют не в сезон. Дорвались до бесплатного. Но их мало, а большинство нормальные ребята и девчонки. И как не дать пару стаканов чаю такому славному парню, видно же, что издалека откуда-то, умаялся .

Переночевав на разъезде, утром я сел в «бичевоз» – так же без денег. Когда залетал на участок, не взял с собой ни копья, – зачем, если обратно будем возвращаться тоже на вертолёте? А магазинов в гольцах нет. Проводница с билетами, заглянув в купе, где я сидел один, увидела какого-то диковатого, бородатого парня в ватнике и даже подходить не стала: что, мол, с него возьмёшь. Из-за рубля страна не обеднеет, а человек видно же, что трудовой, наш, ну пусть прокатится, если ему нужно .

Всё заканчивалось хорошо. И только мысль о том, что я бросил Сашку Матвеева одного в тайге, надоедливым комариком потихонечку пищала в ушах. Но с другой стороны, что я мог сделать? Ходом я его не догнал бы без лыж, а выстрела он не слышал. Может, надо было запалить костёр побольше, вдруг бы он увидел? Но это вряд ли, тут же не степь, где всё просматривается на многие километры вокруг. Завернул за скалу – сзади уже ничего не видишь. Тем более – туман. Должен же он, думаю, сообразить в конце концов, что не туда попёр. И я ждал, что он появится ночью на разъезде. Не пришёл – ну, может, попалась ему попутка, и он уже, наверное, вперёд меня заявился в посёлок…

–  –  –

прибежали посмотреть, кто тут шумит. А может, сами по себе решили побегать. Молодые, им бы всё играть да носиться, даже по такому глубокому снегу. Хотя они-то почти не проваливаются. Ах вы умницы мои, с вами я не пропаду!

А собаки лезут мордами прямо в лицо, радостно пыхтят, лижут лоб и щёки. Я хватаю одну из них за шею, она ложится рядом, потом снова вскакивает, пытается вырваться, но я крепко вцепился в её шерсть. Она барахтается в снегу, загребает его лапами, и я чувствую, что понемногу выдёргиваюсь из этой «чёрной дыры». Собаке уже не до игры, она хочет освободиться и выскочить, она начинает поскуливать. Вторая вьётся рядом, моя на неё огрызается и отчаянно перебирает лапами, меся снег. Видимо, ей удаётся случайно нащупать лапой край валуна, и сильным толчком она выбирается наверх, а я вываливаюсь за ней и только теперь отпускаю. Потом, зацепившись рукой за одну из глыб, вытаскиваю лыжи и рюкзак .

Всё! Поход мой беспримерный закончен. Теперь по собачьим следам я легко и нежно, как говорил Остап Бендер, попаду в лагерь. Затоплю печку, благо есть теперь солярка, зажгу лампу керосиновую, напьюсь длинного чаю и лягу поверх спальника, впитывая тепло и покой… Как тот курсант-межпланетник, которого по окончании срока испытания выловили из космоса. А он уже на Земле принимает ванну, пьёт какао и думает: завтра объявят результаты… Сдал – не сдал? Ну ведь было что-то во время этого испытания, за что теперь неловко и даже стыдно. И как посмотрят на это строгие экзаменаторы – зубры Внеземелья, прошедшие все околосолнечные орбиты и имеющие теперь право оценивать готовность к этому других? Вот угораздило же вспомнить про Сашку Матвеева! Сдал или не сдал?. .

Он нарисовался в посёлке спустя несколько дней, как раз к вертолёту, и рассказал мне, что пошёл по следу соболя. Знал почти наверняка, что не догонит без собаки, но уж больно азарт охотничий разыгрался. Пробежал несколько километров, пока соболь в горы не ушёл. Вернулся, в той же бамовской столовке встретил старого кореша, ну и загулял с ним. Поэтому и не было его на разъезде. Но этот разговор вопреки моим ожиданиям не приносил мне никакого облегчения. И я снова возвращался памятью в тот мутный день, уже переходящий в вечер, когда заметил, что Сашкина лыжня отвернула в сторону. Да и теперь возвращаюсь .

Я ведь не догадывался, что Сашка за соболем пошёл, я был уверен, что он потерял ориентировку. Логики в этом было мало – он же охотник и обычно на зиму уезжал в Валерий Дмитриевский тайгу, у него был свой участок. Вряд ли мог он сбиться с пути. Но я же видел, что он уходит совсем не туда, куда надо, он мог заблудиться, замёрзнуть, пропасть с концами, и некогда было мне включать логику. Я сделал всё, что пришло тогда в голову, а сделать должен был больше. Может быть, надо было до последнего идти по его следу, ведь рано или поздно он остановился бы, когда понял, что идёт не туда. Может, он нуждался бы в моей помощи, может, ногу бы подвернул или на сучок в темноте напоролся. Может, он бы замёрз, а спичек с собой не оказалось, и я, как в давней песне, развёл бы ему костёр на снегу… Но я лелеял свою усталость и оправдывал себя тем, что без лыж да по глубокому снегу никак не настиг бы человека на лыжах. И не то чтобы так уж спокойно, но всё же оставил его одного зимой в ночной тайге. Ни шест не протянул, ни верёвку не бросил. И не сказал никому, что он там остался. Предоставил ему самому выбираться, как знает .

А он пошёл один за соболем без всякой надежды догнать его. И не догнал. Но его не жжёт сознание того, что было сделано что-то не так. И дело не в том, что он не спасать этого соболя шёл, а наоборот. Вовсе не в этом дело… И пусть он совершенно искренне считал, что всё было нормально. И в разговоре нашем ни слова упрёка не сказал, что вот я должен был идти за ним вдогонку, да не пошёл. Он-то знал, что не плутал. А я не знал .

–  –  –

СВЕДЕНИЯ О СЕБЕ

Дмитриевский Валерий Викторович .

Родился в 1952 г. в Нижнем Новгороде. Окончил Иркутский политехнический институт .

Служил в пограничных войсках командиром взвода. Работает начальником геологического отряда в ОАО «Сосновгео». Автор книг стихотворений «Вечерний этюд», «Воспоминание о настоящем», «Слепой дождь». Член Союза писателей России. Живёт в Ангарске.



Похожие работы:

«Оглавление Пояснительная записка I. РАЗДЕЛ Цели реализации основной образовательной программы среднего общего образования II.РАЗДЕЛ Адресность образовательной программы III.РАЗДЕЛ Стратегия образовательного процесса в образовательном учреждении.5 IV. РАЗДЕЛ Система оценки качества образования V. РАЗДЕЛ...»

«АКАДЕМИЯ НАУК СССР Г Е О Л О Г И Ч Е С К И Й ИНСТИТУТ В. А. К Р А Ш Е Н И Н Н И К О В ЗОНАЛЬНАЯ СТРАТИГРАФИЯ ПАЛЕОГЕНА ВОСТОЧНОГО СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ ИЗДАТЕЛЬСТВО " НАУКА" Мо с кв а 1966 ACADEMY...»

«Archaeology and Geology of Ukraine in Regional Context Edited by Masayoshi Yamada and Sergii Ryzhov Center for Obsidian and Lithic Studies (COLS) Meiji University (Tokyo) Taras Schevchenko National University of Kyiv (Kiev) Archaeology and Geology of Ukraine in Regional Context Археология и Геоло...»

«Ирина Машинская Офелия и мастерок AILUROS PUBLISHING NEW YORK Irina Mashinski Ophelia and the Trowel Poems Ailuros Publishing New York USA Подписано в печать 4 октября 2013. Редактор Елена Сунцова. В оформлении обложки использована фотография работы Ирины Машинской. Портре...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНСТВО ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОГО ТРАНСПОРТА Федеральный государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "Иркутский государственный университет путей и сообщения" УЛАН-УДЭНСКИЙ ИНСТИТУТ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОГО ТРАНСПОРТА филиал Федерального государственного бюджетного образовательно...»

«Russian Literature X X III ( 1988) 101-112 North-Holland ЮРИЙ ДЕГЕН T A T 'JA N A N I K O L 'S K A J A С оверш енн о забы ты й ныне п о э т, п р о з а и к и л и т е р а т у р ­ ный кр и т и к Юрий Е в г е н ь е в и ч Д е ге н ( 1 8 9 6 1 9 2 3 ) п р и н а д л е ­ ж ал к м ало и зу ч е н н о й г р у п п е п о э т о в, пы тавш ейся с о е д и н ­ и т ь принципы ак...»

«Доклад по итогам мониторинга дискриминации и насилия по признакам сексуальной ориентации и гендерной идентичности в Санкт-Петербурге в 2015 году ЛГБТ-инициативная группа "Выход" Оглавление Введение Методология Обобщенные результаты м...»

«Вестник МГТУ. 2016. Т. 19, № 4. С. 767–773. DOI: 10.21443/1560-9278-2016-4-767-773 УДК 656.61.08:519.21 М. А. Гладышевский, К. В. Пеньковская, В. Я. Сарлаев Морфизм между планируемыми рисками судовой операции и рисками при ее реализации Установлено, что, с од...»







 
2018 www.new.pdfm.ru - «Бесплатная электронная библиотека - собрание документов»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.