WWW.NEW.PDFM.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Собрание документов
 

Pages:   || 2 |

«ВЫПУСК 2(64) 2016 Наталья Духина Содержание Александр Голиков Евгений Берман Аркадий Снитковский Кирилл Берендеев Елена Калинчук, Жаклин де Гё Алексей Семяшкин Анна Райнова Ирина ...»

-- [ Страница 1 ] --

EDITA

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЖУРНАЛ В ВЕСТФАЛИИ

ВЫПУСК 2(64) 2016

Наталья Духина

Содержание

Александр Голиков

Евгений Берман

Аркадий Снитковский

Кирилл Берендеев

Елена Калинчук, Жаклин де Гё

Алексей Семяшкин

Анна Райнова

Ирина Клеандрова

Виталий Карацупа

Джей Эм

Сергей Игнатьев

Дмитрий Иванов

Павел Амнуэль

ISSN 1866-6310

Выходит 6 раз в год

В связи с увеличением объема критических и полемических материалов редакция сообщает: мнения редакции и авторов публикаций не обязательно совпадают .

КОСМОС Евгений Берман Минск МЫ НАУЧИМ «СОЮЗ» ЛЕТАТЬ… Пролог — Мама, ну что ты застряла? Идём скорее, — девчушка с голубыми бантиками на подвязанных «дульками» косичках стояла в дверном проёме и с недоумением смотрела на маму, что-то разглядывающую на стене .

Женщина медленно, словно пробудившись от сна, обернулась. Её глаза как-то странно блестели .

— Нет, дочка. Больше мы никуда не пойдём. Наш новый дом будет здесь .

— Но почему? Ты же сама сказала, нам ещё несколько квартир посмотреть надо.. .

— Подойди сюда. Посмотри, что от прежних жильцов нам досталось, — женщина закрыла лицо руками, не в силах больше сдерживать слёз .

Девочка подошла. Ахнула, обняла маму и заплакала вместе с ней. Со стены, с пожелтевшей фотографии, вырезанной из старой газеты, на неё смотрело лицо отца .

...Валя босиком неслась по горячему песку, едва не обжигаясь, подставляя лицо ветру. Солнечные зайчики играли на чуть подёрнутой рябью воде озера, тёплой и манящей. Вот оно, любимое место, куда они часто тайком бегали с деревенскими подругами купаться. Но теперь она одна .

Сарафан упал на песок, вслед за ним — и всё остальное. Один шаг, другой... И вот звенящий хрусталь уже плещется внизу, обнимает колени, влечёт к себе. Плыть, плыть, загребая ладонями чистую озёрную воду, любоваться камешками на дне, пока не устанешь — а потом лечь на спину, как учил дедушка, и отдыхать, глядя в чистое небо с барашками облаков. Хорошо!

— Откуда ты взялась здесь? — Бабочка ничего не ответила, только взлетела и ещё раз уселась девочке на лицо, махнув по носу крылышками. Лёгкое, почти нечувствительное касание... и почему-то запах мимозы. — Перестань сейчас же, мне щекотно!. .

— С праздником, любимая! — Володя держал в руке большую ветку, всю в пахучих, цыплячье-жёлтых шариках, и легонько касался ею Валиного лица. — Одно солнышко уже давно взошло, а другое просыпается .

— А-апчхи! Вовка, опять ты со своими шуточками! Посмотри, всю кровать пыльцой уделал! — Валя попыталась натянуть одеяло на лицо, но не тут-то было — перехвативеё руку, он стал покрывать лицо жены лёгкими поцелуями. — Перестань сейчас же, дети увидят!

— Ну и пусть увидят. Хорошему не грех поучиться у родителей. А вообще они сейчас очень-очень заняты, так что не зайдут .

— Чем это они заняты?

— Готовят праздничный завтрак. Точнее, Женя готовит, а Иришка стол украшает. Пускай привыкают к самостоятельности, оба большие уже. Женя — тот и вовсе взрослый парень .

Валентина приподнялась на кровати. Неожиданно серьёзно посмотрела мужу в глаза. Его последние слова пробудили в ней смутную тревогу .

— Когда? — она не уточняла, но Владимир понял, о чём речь .

— В середине апреля. Или в конце. В любом случае, скоро летим в Тюра-Там .

— Ты не можешь отказаться? Ты ведь уже летал.. .





— Могу. Но не хочу. Корабль новый, всякое может быть. Нужен кто-то опытный, вроде меня или.. .

моего дублёра. Но рисковать Юрой... Сама понимаешь.. .

— А тобой, значит, можно, да?

— Валюшка, милая моя, — он обхватил ее лицо ладонями, притянул к себе. — Даже если бы Юра в 61-м не полетел, даже если бы не было ничего остального... ты же знала, за кого шла. Я лётчик. Лётчик-испытатель. Это моя работа — рисковать .

— Да, знала. Прости .

— Ничего, — он улыбнулся. — Идём открывать твой подарок. Дети уже ждут .

— Что это? И как ты это довёз, оно же даже в багажник нашей «Волги» не влезло бы, — ошеломлённо проговорила Валя, рассматривая огромных размеров коробку .

— Влезло, как видишь. Хотя и с трудом, — улыбаясь, ответил муж. — Открывай, Валюша .

Дети, как по команде, зааплодировали. Столовый сервиз был шикарным, другого слова не подобрать. Валя осторожно взяла фужер за тонкую талию, полюбовалась изящной резьбой .

— Вот тебе пополнение в хозяйство. Пригодится, когда будешь принимать гостей .

«Будем принимать. Мы будем», — хотела исправить его Валя. Но почему-то промолчала .

— Слушай, а чего тебе в голову взбрело закатить такое празднество?

— Чего-чего, день рождения у меня. Круглая дата. Можно сказать, юбилей .

— Так вот и я о том же. Дата-то такая... сорок лет. Не делают так обычно. Примета плохая .

— А, вот ты о чём. Да брось, Витя, не верю я в эту чепуху. Вздор и мракобесие. Ладно тебе, пошли обратно в дом. Там Валюха с кухней совсем зашивается, помогу ей хоть немного .

— Дети помогут. Не спеши. Поговорить надо .

— Да что с тобой такое сегодня? Ну ладно, вот он я. Давай, говори .

Виктор помешкал немного, потом махнул рукой .

— Ай, знаешь... не бери в голову. Может, и правда пустое это всё. Пошли к твоим .

Иришка кинулась Владимиру на шею, как только он вошёл в комнату .

— Давно не виделись, — подмигнул он дочке. — Целых полчаса — ого-го!

Она сначала молча прижалась к нему, часто и горячо дыша над самым ухом. Потом приподняла голову и строгим тоном спросила:

— А о чём это вы с дядей Витей секретничали?

«Совсем как Валя» — невольно подумалось ему. Опустив девочку на пол, он чмокнул её в щеку .

Улыбнулся и ответил:

— Ну почему сразу секретничали? Просто ходили воздухом подышать .

— Не курили? — голос дочери сделался ещё строже .

— Ну что ты, как можно? — подыгрывая ей, ужаснулся Владимир .

— Вот-вот, и правильно. Космонавтам курить нельзя, — она хитро сощурила глаза .

В соседней комнате зазвучала музыка. Тихая и грустная. Иришкино лицо, ещё мгновение назад озорное, приняло задумчивое выражение .

— А кто такой Экзю-бери? — прислушавшись к словам, вдруг спросила она .

— Экзюпери, доча, — поправил он. — Был такой французский лётчик, Антуан де Сент-Экзюпери .

А ещё он писал отличные книги. Помнишь, я тебе его «Маленького принца» читал?

— «Опустела без тебя земля», — вслед за певицей повторила девочка. — А он что, умер?

— Да. Погиб на войне .

— Я так и думала. Потому что песня грустная .

— Грустная. Но хорошая, правда? Дядя Юра её тоже очень любит, — и, обняв ещё раз Иришку, он направился в кухню, откуда уже расходился по всей квартире запах жареных цыплят .

— Как спалось, Володя? — Выражение лица генерала было, как обычно, серьёзным и требовательным, но в голосе слышалось беспокойство .

— Нормально, Николай Петрович. Лёг рановато, сначала уснуть не мог. А потом до самого подъёма — как младенец .

— Давай вниз. Все уже там .

Автобус, стоявший у входа, был полон. Нет, у них было принято провожать друг друга на старт, но чтобы столько народу? В полумраке салона его окликнул Валера, командир второго экипажа. Завтра ему предстояло стартовать вслед за Владимиром, чтобы, состыковавшись на орбите, отправить двух человек на борт его корабля через открытый космос. Садиться должны были уже втроём, а вслед за ними — и сам Валера. Неудивительно, что все трое отправились провожать его .

— Как твои орлы? — спросил Владимир, осторожно пробираясь между рядов, чтобы не сорвать ненароком медицинские датчики, уже облепившие его тело со всех сторон. — К полёту готовы?

— Крыльями бьют, в бой рвутся, — откликнулся Валера. Сидящие за ним Алексей и Женя согласно заулыбались. — Ты, главное, лыжню хорошую на орбите нам протопчи .

— По части лыжни — это к Николаю Петровичу, — отшутился Владимир. Страсть генерала к лыжам была известна всему Звёздному. — Но шальные метеориты пошугаю маленько .

Юру он увидел в самом конце салона. Не спеша прошёл дальше и сел рядом с ним .

— Как ты? Волнуешься? — дублёр был как-то странно задумчив .

— Что мне волноваться? Я же второй раз лечу. Можно сказать, как к себе домой .

— Брось. Ты знаешь и я знаю, что корабль сырой. И все это знают. Госкомиссия замечаний накопала под двести штук. Три технических пуска — и все аварийные .

— Автоматика — ненадёжная штука. Правильно Сергей Павлович, вечная ему память, сказал: «Заавтоматизировались». Нельзя в космосе на одни железяки полагаться .

— Что верно, то верно. Американцы, кстати, того же мнения. Николай Петрович как-то поделился со мной, только... ты поменьше об этом, информация сам знаешь откуда, — Владимир понимающе кивнул, и друг продолжил. — Говорит, что их астронавтам здорово пришлось повоевать с тамошними «автоматизаторами» — и ведь добились же своего! На их «Джемини» практически всё можно делать вручную.. .

— И мы добьёмся, увидишь. Вот слетаем, состыкуемся, приземлимся, и будет у нас с конструкторами очень основательный разговор .

— Хорошо бы, — Юрий помолчал немного. — А всё-таки немного жаль, что сегодня лечу не я .

К лифту подошли вчетвером: генерал, Главный и они с дублёром. Главный конструктор обнял его и пробормотал что-то нечленораздельное. Владимиру показалось, будто у Главного дрожат руки. Все знали, что Василий Павлович время от времени основательно «закладывает за воротник», но перед стартом он себе такого обычно не позволял. Волнуется, подумал Владимир. Генерал был, как всегда, сдержан и немногословен, но и в нём чувствовалось напряжение. Когда они с Главным развернулись и направились к выходу, Юра положил Володе руку на плечо .

— Я с тобой .

— Ты что? — испугался Владимир .

— Не бойся, не в космос, — улыбнулся дублёр. — Поднимусь до корабля в лифте, провожу тебя и вернусь. Руководство в курсе .

— Внимание! Минутная готовность!

Самая длинная минута на свете, подумал Юрий. Верно говорят, ожидание хуже всего. От задумчивости его отвлёк голос генерала .

— О чём вы там с ним говорили, Юра?

— Да так, о мелочах всяких. Сказал мне, какую музыку ему включить, пока подготовка идёт. Ну ещё об охоте поговорили. О детях. Он за парня своего переживает, тот в последнее время шебутной немного стал. Вы же знаете: летишь в космос — думаешь о земном .

Тишину снова нарушили команды .

— Ключ на старт!

— Протяжка один!

— Продувка!

— Протяжка два!

— Ключ на дренаж!

— Темнишь, Юрий Алексеевич, — произнёс наконец генерал. — Для всего этого не обязательно к люку подниматься. Ну ладно, дело твоё, ты всё же дублёр .

— Зажигание! Предварительное... промежуточное... главное... Подъём!

Разрывая предутреннюю тьму, из-под ракеты вырвался мощный сноп пламени. Секунду казалось, что она по-прежнему стоит на земле, потом пламя окутало её целиком, и огненный шар начал медленно подниматься .

— Хорошо идёт. Ровно, красиво, — вполголоса произнёс генерал. И добавил ещё тише, так, что услышал только Юрий, который всё ещё стоял рядом. — Слишком уж хорошо .

— Вышли на связь? — Председатель госкомиссии не скрывал нетерпения .

— В КВ-диапазоне — молчание, пробуем связаться по УКВ. Должен ответить .

На командном пункте повисла тягучая, молчаливая пауза, нарушаемая только треском радиопомех .

И вдруг через шумы прорвался искажённый статикой, но такой долгожданный голос:

— «Заря», «Заря», я «Рубин». Самочувствие хорошее, параметры кабины в норме .

— Ну, слава Богу!— в комнате раздался общий вздох облегчения. — Чего по КВ не отвечал?

— Пробовал, не работает почему-то .

— А всё остальное?

— Левая солнечная батарея не раскрылась. Зарядный ток не больше 14 ампер. Если так будет продолжаться.. .

— Да. Энергии не хватит. Тогда придётся тебя сажать досрочно. Не хотелось бы, но... Что с закруткой на Солнце?

— На автомате не прошла, пробовал вручную — тоже не получается. Давление в двигателях ориентации упало до 180 .

Юрий видел, как заиграли желваки на щеках генерала при этих словах. Видел он и то, как поспешно вышел из комнаты Главный конструктор .

— Что думаешь? — спросил генерал. Вся бессонница прошедших ночей, казалось, отражалась в этот момент на его лице .

— Надо пробовать, Николай Петрович. Другого выхода нет .

— Слышал, Володя? — повысил голос генерал. — Давай ещё раз закрутку на Солнце, вручную, естественно. Рабочее тело только экономь. А ты, Юра, собирайся, полетишь на КП в Евпаторию .

Юрий козырнул и, развернувшись на каблуках, собирался уже выйти, когда генерал придержал его за плечо .

— Как думаешь, справится Володя?

— Не знаю, товарищ генерал-лейтенант. Знаю одно — на его месте никто бы не справился лучше .

— Даже ты?

— Я — тем более. На сегодня он лучший из нас .

— Ладно тебе, не скромничай .

— Я не скромничаю. Это так и есть. Разрешите идти?

Третий виток, третья попытка. Сотни раз он отрабатывал на тренажёре самые разные манёвры, всевозможные штатные и нештатные ситуации. Кроме одной: как вывести эту чёртову солнечную батарею, если она не желает выходить. Простой, как грабли, пружинный механизм, никаких сложностей .

А стопор, держащий пружину, отчего-то заклинило. И ни в одной инструкции не было ни слова о том, как с этим справиться .

Думай, парень, думай. Если там просто что-то перекосилось от случайного толчка, значит, такой же случайный толчок может вернуть всё на место. А может и не вернуть, это уж как повезёт. Но пробовать надо .

Владимир мягко оттолкнулся и подплыл к месту крепления солнечной батареи. Как можно крепче ухватившись за переборку, согнул ногу в колене и изо всех сил ударил пяткой в пол. Или в потолок, это уж как смотреть. Главное — не оторваться, иначе по инерции отлетишь так, что точно костей не соберёшь .

Удар. Ещё удар. Ему показалось, что под ногой что-то скрежетнуло. Скорее к иллюминатору — проверить, как оно там. Ничего. Батарея сидит, где и сидела. А мы продолжаем полёт. Как там в той песенке? «На честном слове и на одном крыле». На одной батарее и без закрутки на Солнце. Это даже не на одном, а на четверти крыла. С энергией плохо. А будет ещё хуже. И если всё рабочее тело уйдёт на закрутку, то и садиться будет не на чем. Стану первым человеком, похороненным на околоземной орбите .

Волевым усилием Владимир отогнал мутную волну страха. Запаникуешь — конец. Ещё раз попытаться вышибить наружу эту чёртову батарею. Сеанс связи уже скоро.. .

— Мама, а папа сейчас ещё в космосе? — раздался за спиной Иришкин голос. Валя и не заметила, как дочка пришла на кухню .

— Конечно, в космосе. Ему ещё долго летать. Иди уроки делай, не крутись тут под ногами .

— Я уже сделала, — обиженно произнесла девочка. — Давно. Проверишь?

— Некогда мне пока. Видишь, котлеты жарю. Ты же не хочешь, чтоб они сгорели. Сама пока перепроверь, а я потом посмотрю .

— Я уже три раза проверяла! Правильно всё... ну я так думаю .

— И стихотворение выучила?

— Ага. Мамочка, а можно, я Лене Гагариной позвоню? Мы пойдём с ней немного погуляем, а к ужину я вернусь .

Валентина молча кивнула. Ей и самой хотелось остаться одной, слишком уж тревожно было на душе, а дочка своими вопросами, сама того не понимая, ещё больше усиливала эту тревогу, заставляя прокручивать в голове самые жуткие варианты. Она обернулась к плите и стала одну за другой переворачивать котлеты .

Дверь за спиной скрипнула. Ну чего ей снова нужно, этой девчонке?

— Мама, а почему у нас телефон не работает?

— Что значит не работает? Наверное, занято у твоей Лены, может, болтает с кем-то сама .

— Нет, когда занято — там гудки такие вот: «Пип-пип-пип!». А сейчас нет никаких гудков. Просто тихо в трубке, и всё .

Валентина подошла к телефону и сняла трубку сама. Нажала несколько раз на рычаг, потом выдернула из розетки и снова воткнула вилку. Всё было напрасно. Телефон молчал. Володя ей рассказывал, когда и зачем так делают. Когда с лётчиком происходит что-то плохое, у него дома отключают связь .

Чтобы друзья и знакомые не звонили. Не нагнетали панику. Как будто для паники обязательно нужны чьи-то звонки .

— Что делать будем? На пятнадцатый виток пошли, а воз, в смысле, солнечная батарея, и ныне там .

Запуск второго корабля по плану через.. .

— Отставить. Не будет никакого второго корабля. Госкомиссия уже собиралась, всё решили. Тут бы первый как-то посадить .

— Мне сказать экипажу второго? Ребята в полной готовности, ждут .

— Не надо. Сам сообщу. За Валеру я не волнуюсь, он парень надёжный, а вот Лёша и Женя — ребята горячие, могут накуролесить. Они, конечно, не такие бедокуры, как Герман, но тоже с характером. Я скажу, они поймут. А что будут опять все бочки на меня катить, так мне не привыкать .

— Да бросьте вы, Николай Петрович. Не будут они вас ни в чём винить. Знаете, как вас ребята уважают? Как за глаза называют?

— Я не об этом. Что с космонавтами общий язык найду, я не сомневаюсь. Но моё начальство всё равно выставит виноватым меня. Ты же знаешь, у них большой талант уходить от ответственности .

Что у Главного, что у моего непосредственного.. .

— Кстати, где Главный?

— У себя заперся. Подозреваю, пьёт. Ну и чёрт с ним. Самое важное сейчас — чтобы Володя сел .

Давай, готовь следующий сеанс. На шестнадцатом витке опять можно будет связаться.. .

— «Заря-3», я «Рубин». На борту порядок. Параметры кабины: давление 800, температура 17,5 .

— Готовьтесь к автоматическому спуску с ионной ориентацией. Все идет нормально, все спокойно.. .

— «Заря», я «Рубин». Вас понял .

— «Рубин», это «Кедр».Ждем тебя на Земле, дорогой. Товарищи передают горячий привет и желают мягкой, хорошей посадки .

— Большое спасибо. Осталось до встречи немного, скоро увидимся .

«Кедр». Юра. Дублёр. Многое хочется сказать другу, но не время сейчас. Потом, на Земле. Если удастся сесть, конечно. Понимает ли он? Да ясное дело, понимает. Но молчит. И правильно делает .

— «Заря», я «Рубин». Ориентация не прошла .

— «Рубин», отбой спуска! Отбой спуска на 17-м. Ручной спуск на 19-м. Баллистический. Не спеши. Все должно быть нормально .

Значит, баллистический спуск. Будут сильные перегрузки, но это ерунда. Главное — сориентировать корабль .

— Я «Рубин». Через минуту включаю ориентацию. Конец связи .

Последний виток. И последний шанс. Ориентация — вручную, рабочего тела — на один пуск. На тренировках чего только не делали, а такого никто предусмотреть не мог. Премьера без репетиций .

Промах — и всё. Ладно, об этом лучше не думать. Как там ты говорил, Юра? Поехали.. .

— «Рубин», я «Заря-10». Вызываю на связь. Что там у вас?

— Все идет нормально! Корабль сориентирован правильно. Сижу в среднем кресле. Привязался ремнями. Самочувствие отличное. Все в порядке .

— Тут товарищи рекомендуют дышать глубже. Ждем на приземлении.. .

— Спасибо. Передайте всем. Произошло раз.. .

— «Рубин», я «Заря». Мы вас не слышим. Как слышите нас? Прием... Прием... Прием... Прием.. .

— Всё, связи не будет. Вошёл в плотные слои атмосферы. Выключайте .

— Что он сказал, я не понял .

— Видимо, отсеки корабля разделились. Теперь ждём. Предполагаемая точка приземления — километров пятьдесят-сто к востоку от Орска .

— А с поисковым «АН-12» связь есть?

— Да, скоро должны выйти в эфир .

В комнате госкомиссии воцарилась долгая напряжённая тишина, нарушаемая только мерным стуком — это Главный нервно барабанил пальцами по столу. Когда в динамике громкой связи раздался треск, все, как по команде, подняли головы и посмотрели друг на друга .

— Вижу «Союз». Рядом люди. К кораблю идут машины, — прозвучал искажённый помехами голос из динамика .

— Сел! Ну наконец-то! — Главный не скрывал своего облегчения. Люди вокруг заулыбались, ктото предложил бежать за шампанским, «пока Николай Петрович не видит» .

И в это время громкая связь включилась снова .

— Сигнал ракетами от спасателей. Расшифровка: «Космонавт требует срочной медицинской помощи в полевых условиях» .

— Что за ерунда! Какой медицинской помощи?

— Может, когда он садился, рядом люди оказались и теперь им помощь нужна?

— Да нет же, самому космонавту нужна помощь!

— Что это за сигналы, которые невозможно понять однозначно, чёрт побери! Кто-нибудь понимает, что там происходит?

— А что здесь делает пресса? Немедленно уберите журналистов! Ну и что, что спецкор «Комсомольской правды»! Вам всё равно не было положено находиться в помещении, где работает госкомиссия. Товарищ майор, проводите его на выход!. .

11 .

Ил-18 тронулся с места и начал набирать скорость. Генерал откинулся в кресле и закрыл глаза. Полёт до Орска недолгий, хоть с часик подремать, всё же двое суток без сна. К счастью, самое опасное уже позади: корабль сошёл с орбиты. Эту новость им сообщили сразу перед вылетом .

Самолёт мягко качнуло, уши слегка заложило от набора высоты. Генерал сглотнул и снова погрузился в дрёму .

— Товарищ генерал-лейтенант, срочное сообщение! С места передают: объект приземлился в шестидесяти пяти километрах восточнее Орска .

Зря я всё же за Володю боялся, подумал генерал. Молодец он, обуздал-таки эту сырую по всем статьям машину. Теперь можно немного и отдохнуть.. .

Он проснулся, когда самолёт уже снижался над городом. Неприятный городишко этот Орск, даже с высоты птичьего полёта. Серые, тоскливые «панельки», дымы заводских труб. А когда спустишься, к этому добавляется ещё и пыль. Огромные тучи пыли, которая, кажется, не оседает никогда. Ну и ладно, нам здесь недолго быть .

На бетонных плитах взлётной полосы стоял автобус, а возле него — несколько человек в форме ВВС. Генерала, заместителя командующего округа он узнал сразу. Посмотрел в его лицо, на лица других офицеров рядом с ним. И всё понял .

— Что? — только и смог спросить он, совершенно забыв про уставную форму .

— Докладываю: космический корабль «Союз-1» приземлился в 6:24 в 65 километрах восточнее Орска, корабль горит, космонавт не обнаружен .

— На место. Немедленно. По ходу расскажете подробности. Где поисковый вертолёт?

...Корабль ещё догорал, когда они садились. Вокруг стоял кордон оцепления, суетились поисковики и ещё какие-то люди. За кордоном шумела огромная толпа местных жителей .

— Они первыми на место прибежали. Землёй забрасывали. Говорят, снижался очень быстро, практически падал. Видимо, стропы парашюта перекрутило — сказал кто-то из поисковой группы .

— Раскапывайте!

— Товарищ генерал-лейтенант, бесполезно же. Никаких шансов, там перекись, всё выгорело дотла.. .

— Вы поняли приказ?

— Так точно .

— Ну так исполняйте, а не рассуждайте, чёрт побери!

Копать пришлось долго, не меньше часа — пытаясь затушить землёй горящий корабль, местные постарались на славу. Внутренности корабля превратились в мешанину оплавленных, скрученных, обгоревших деталей. Тела нигде не было видно .

— Товарищ генерал-лейтенант, а это что?

«Нет, это не он... Это не может быть он... Этот чёрный, жуткий, обугленный комок... Что общего у него может быть с Володей?»

Растопыренные остатки кисти руки торчали из чёрной массы. Стоящий рядом молодой лейтенантик-спасатель согнулся в три погибели в приступе неудержимой рвоты .

— Давайте связь, — произнёс наконец генерал. — Буду докладывать Москве.. .

12 .

— 23 апреля 1967 года в Советском Союзе был выведен с целью летных испытаний на орбиту Земли новый космический корабль «Союз-1», пилотируемый лётчиком-космонавтом СССР Героем Советского Союза инженер-полковником.. .

Радио на кухне было включено, и торжественно-скорбный голос диктора разносился по квартире, летел через открытую форточку на улицу .

—...была полностью выполнена намеченная программа отработки систем нового корабля, а также проведены запланированные научные эксперименты .

Зачем они всё это говорят? Для чего? Кому это теперь нужно? Пелена слёз мешала смотреть, знакомые лица расплывались как в тумане, сливались в один сплошной бессмысленный хоровод. Люди шли и шли, дверь в квартиру не закрывалась. Они обнимали её, что-то говорили. Валя отвечала. Бессвязно, невпопад. Не всё ли теперь равно, что говорить?

— После осуществления всех операций, связанных с переходом на режим посадки, корабль благополучно прошёл наиболее трудный и ответственный участок торможения в плотных слоях атмосферы и полностью погасил первую космическую скорость.. .

— Валюша.. .

Она подняла глаза. Рядом стоял Юра. Почти такой же, как обычно, только бледнее. И от его знаменитой улыбки не осталось и следа .

— Мне не дали на него даже взглянуть напоследок, — сказала она .

—...в результате скручивания строп парашюта космический корабль снижался с большой скоростью, что явилось причиной гибели.. .

— Так надо, Валя. Не нужно тебе смотреть на... то, что от него осталось. Помни его таким, каким он был. И мы... мы тоже будем. Мы научим «Союз» летать. Это будет лучшим памятником Володе .

—...Безвременная гибель выдающегося космонавта инженера-испытателя космических кораблей.. .

— Ты посмотри, посмотри только, что они мне выдали, — голос Вали сорвался чуть ли не на крик .

— Это же издевательство. Кто мне теперь поверит, что я вдова космонавта?

—...является тяжелой утратой для всего советского народа .

Юрий раскрыл свидетельство о смерти .

— Причина смерти: обширные ожоги тела. Место гибели: город Щёлково, — прочёл он .

— Какое, к чертям собачьим, Щёлково? Какие ожоги тела, если от тела ничего не осталось? — казалось, ещё немного, и с Валентиной случится истерика .

Юрий обнял её за плечи, посмотрел в глаза. Помолчал немного, потом протянул руку .

— Давай сюда эту мерзость. Я с ними разберусь. Я им покажу «Щёлково».. .

Он повернулся и, не оглядываясь, быстро вышел из квартиры. Почти выбежал. Она не заметила, как в кухню вошла Иришка. Стала позади матери, обняла её, прижавшись носиком к спине .

...Только пусто на земле одной Без тебя, а ты всё летишь, Слёзы хлынули у них одновременно. Как будто прорвало плотину. Четыре ручейка. Два маленьких и два побольше .

...И тебе дарят звёзды свою нежность.. .

Эпилог — А я тебе говорю, его последние слова Штаты перехватили по радио! — белобрысый парень яростно размахивал руками в пылу спора. — Он прекрасно знал, что с ним будет и по чьей вине. И перед смертью крыл матом и Политбюро, и коммунистов. Я даже ссылку в инете нашёл на аудио, только не открылась почему-то… Его собеседник, невысокий крепыш, лишь пожал плечами .

— А знаешь, вот мне совсем неинтересно, кого и чем он там в последнюю минуту крыл. Не это главное. Он погиб, чтобы другие спаслись — вот в чём всё дело .

— Какие ещё другие? — не унимался белобрысый .

— Да экипаж второго «Союза» хотя бы. Пойми ты, они должны были к нему на борт переходить потом. Там специально три кресла стояло. Почему, ты думаешь, он без скафандра был? Места не хватало! А дефект с парашютом был в обоих. И если бы второму дали стартовать, то оба вместе бы и разбились. А то, что с «Союзами» после этого не было ни одной серьёзной аварии — это тебе о чём-то говорит?

— Угу, не было, как же. А экипаж Добровольского?

— Там дело было не в корабле, а в спускаемом аппарате. Не знаешь — так не болтай… Старик Матвей сидел на ближайшей к памятнику скамейке, глядя в белёсое небо. Мальчишки-спорщики удалялись, и степной ветер заглушал их слова, уносил с собой, рвал, превращал в лохмотья .

Всё почти как в тот день. Он тогда вот так же смотрел вверх, жевал травинку и мечтал о том, как уедет в город, поступит в лётное, выучится и станет героем космоса. Коровы разбрелись, ему надоело за ними следить — никуда не денутся. И когда раздался резкий, с завыванием, свист, когда от удара вздрогнула земля, когда в панике шарахнулось стадо, он сначала подумал, что война, бомбёжка, что надо, как учили на гражданской обороне… да нет же, какая война, кого бомбить в этой степи… и он что есть сил побежал к тому месту, где горело… и когда всё понял, стал швырять землю горстями на пылающий остов, а подбежавшие односельчане помогали… а потом сел вертолёт, и выставили оцепление, а их прогнали, а он всё рвался помочь, и капитан его обозвал сопливым щенком… а потом вечером он плакал под одеялом, тихо, чтобы сеструха не услышала, смеяться же будет, и в лётное его не взяли, а теперь и жизнь прожита, и ясно уже, что не будет ему ни неба, ни космоса… вот только внук, с его всегдашним «Хочу туда, где космонавт упал», а сегодня затемпературил, с мамкой сидит, а он снова здесь, будто больше и податься некуда… — Матвей Степанович, — вывел его из раздумий смущённый голос. Оба мальчика стояли рядом .

Он и не заметил, как они вернулись. — А расскажите нам, как на самом деле всё было. Вы же очевидец .

Кирилл Берендеев Москва

ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТЬ

Вася оказался в больнице с инсультом, уже вторым за два года. Лежа на узкой больничной койке, он молча плакал за цветы, — говорить пока не мог, только кивал медленно, шевелил пальцами неподъемных рук и вздыхал. Так же молча пообещал как можно скорее поправиться, он и так нас подвел с юбилеем, тем паче весна на дворе, неудобно в такую-то погоду. Мы ему так и не сказали, что со вчера снова закрутила вьюга, температура упала до нуля, а снег лег на землю. В точности, как тем вечером, когда Васина соседка по коммуналке вызвала скорую .

Посидели недолго, приемный час заканчивался, в будни он короток, пообещали зайти все вместе в четверг, после работы и еще в субботу. Света вызвалась прибыть завтра, ее отпустят пораньше, она мыла полы в конторе, именуемой КБ Общего машиностроения, и зарабатывала прилично, тысяч двадцать за два этажа и лифтовые холлы. Хвасталась, что инженеры — и те получают меньше. Минут через пятнадцать посещения Вася совсем раскис, Света успокаивала его, как могла, он что-то пытался вымолвить враз онемевшим ртом, и больше всего походил на рыбу, выброшенную на берег рукой всемогущего рыбака. Я сам едва сдерживался, когда видел его таким: так быстро истаял верный мой друг, а ведь и не пил вовсе, не то, что некоторые, не курил .

Сердце стало у него пошаливать еще в тридцать, потом пошли осложнения, теперь вот это. Страшно, когда близкий человек, еще два дня назад травивший анекдоты и бегавший, ну почти бегавший по лестнице на свой третий этаж, вдруг превратится в развалину, в полутруп: когда его забирали врачи, он и вовсе не мог пошевелиться, смотрел остекленевшими глазами на мир и все пытался что-то сказать, получалось лишь долгое, невыразительное «а-а-а», которое никак не кончалось, словно перегорающая сигнализация с окончательно севшими аккумуляторами .

Когда мы вышли из здания, Света не выдержала, расплакалась на моем плече. Макс шел рядом с бледным, насколько это возможно для него, лицом, кусал губы. Не выдержал и предложил зайти в кафе неподалеку, у рынка, все же сегодня праздник. Да, жаль, что Вася так и не сможет составить компанию… но ведь, все-таки, юбилей. Двенадцатое апреля. И постукивая клюшкой, решительно потащил нас к остановке трамвая .

Старики, какие же мы старики, думал я, шаркая усталыми ногами по брусчатке дороги, а ведь тому же Максу, старшему из нашего отряда, еще и шестидесяти восьми не стукнуло. И уже с палкой .

Я сам родился в конце сорок шестого, говорят, на два месяца раньше срока. Моя мать, тогда ей было всего четырнадцать, связалась по малолетству с одним из «лесных братьев», весенний этот роман закончился зимней ссылкой обоих — по разным этапам. На одной из перевалочных станций случился я, нежданно-негаданно. Фельдшер меня пожалел, отобрав у матери и отдав в местный роддом. Мне так говорили, много позже, когда я стал задавать неудобные вопросы. Была ли это ложь во спасение или факт, не знаю, не узнал до сих пор: я так и не отыскал ни мать, ни отца. Будто ответы эти отрезали от них ломтем, иногда бывает стыдно за себя, но так ни разу и не собрался хотя бы покопаться в архивах .

А затем меня и от детдома отрезало. Весной прибыло начальство, оно не раз к нам заглядывало, уж больно аварийное здание, но тот офицер, в чине капитана, прибыл по другому поводу. Поинтересовался успеваемостью, посмотрел данные по здоровью, пригласил пятерых из старшей группы, в том числе и меня, на обследование. Форма у него была летчицкая, потому голубые мечты советских школьников того времени о небесных просторах немедля расцвели в наших сердцах .

Но на самый краткий период времени. Он сообщил, что готов отобрать самого достойного из нас в качестве испытателя на завод, многие сразу сникли; после недолгой, довольно вялой борьбы, в актовом зале остался я, молча взирающий на своего не то избавителя, не то повелителя, ведь из одних серых стен меня забирали в другие неведомые цеха, куда-то в Казахстан, ехать целую неделю в один конец. Наверное, расстояние тоже сыграло роль. Я всегда был сам за себя, и по себе, в детдоме подобные качества только усиливаются, и если от природы подобного не дано, значит, либо прививаются искусственно — все равно к семи годам последние надежды тают бесповоротно, — либо не даются вовсе, и тогда индивида можно только пожалеть. Что вряд ли сделает стая сорванцов, выросшая в питомнике за забором .

Неудивительно, что я, да не только я один, мечтал вырваться хоть куда-то из душных стен и бетонных оград, вот только попадать в другие стены за другие ограды не многим хотелось. Я показал полное в этом плане отчаяние, не потому, что меня били больше других, просто этот крохотный мирок я воспринимал исключительно как звереныш свою клетку: быть может, от этого именно, так часто ломал себе зубы о стальные решетки .

Наверное, Максу было куда хуже, ведь в любом месте нашей страны он был чуждым; не то, чтобы его били именно по этой причине, но свое отличие от прочих выучил твердо, раз и навсегда. Наверное, поэтому в его злости всегда проглядывало еще и отчаяние потерявшегося в этом мире человека .

А вот Света изначально была дочерью врага народа, так что лагерные порядки отпечатались на ней тяжелой несмываемой метой, въелись так, что до сих пор не отошли, да и не отойдут уже до самого последнего вздоха. Васька совсем иное дело, он вообще исключение из правил, но о нем отдельная история. Света же самая яркая девочка в нашем отряде, притягивающая взоры не внешней красотой, каюсь, что говорю это, но внутренней энергией столь несокрушимой силы, что позавидовал бы любой пацан. Она не пробивала, проламывала себе дорогу. И проломив, вдруг сжималась, съеживалась, замолкала — становясь серенькой, незаметной, вся прежде брызжущая через край страсть испарялась мгновенно: махонький зверек, сокрушивший железобетон, вдруг осознавал свой титанический поступок и будто бы ужасался ему, замирая .

Ежится ей приятней всего было на мощной груди Макса, крепкой эбеновой, будто специально подставляемой. Нет, конечно, специально, что я говорю, они сошлись как-то сразу и всерьез. А ведь ей только стукнуло тринадцать по приезду, что она, пигалица, понимала в этих тужурах, Макс вряд ли сильно отличался от нее, такой же оторвыш, он жадно прижимал своего мышонка, как именовал Свету, к крепкой груди пятнадцатилетка, сразу вызывая в памяти строки из романа «Белеет парус одинокий», — я не бог весть как любил читать в те времена, страсть эта охватила меня позже, но роман запал в душу; как и острая потребность в таком же внимании, схожем проявлении чувств, в чем-то куда большем, чем та пустота, что окружала меня на тот день, и которой я только и мог поделиться. Я бродил кругами, иногда пытаясь встрять, но Макс лишь вяло отшвыривал претендента, целиком сосредоточившись на своей любови .

И тем более странен был ее поступок, по прошествии семи лет случившийся во время только наладившийся официально семейной жизни, спокойной и неторопливой, удивительной той размерностью, которая наверное казалась чуждой нам всем. Света тогда пришла ко мне в комнату, постучала, я открыл, немного удивленный ее появлению, до того она несколько месяцев всячески чуралась меня, точно завидев белые одежды прокаженного или заслышав колокольчик. Прошла в комнату, помню на улице шел долгожданный дождь, я последовал за ней, будто привязанный.

Света остановилась посреди, обернулась и тихо произнесла единственную фразу, верно, заготавливаемую заранее:

— Я пришла жить к тебе, — и помолчав чуть, едва слышно добавила: — во грехе .

И тут же оборвала все мои возражения. Но разве они могли быть? Ведь я впервые с момента приезда обрел то, о чем и мечтать не смел, нет, грезил, конечно, грезил, но когда это последний раз было? Я уже не помню .

А тут — все вернулось, отмотав эти семь лет назад, почти в самый момент моего приезда в маленький поселок, затерянный в бескрайней степи. С сопровождением своим я прибыл туда в самом начале мая, Света немногим ранее. Название Тюратам не говорило никому и ничего, да и сейчас не говорит, разве тем военным спецам, что и по сию пору работают в двух километрах от тюркского поселка, в городе, возникшем и расстроившимся всего за пару десятков лет и носившем в те годы имя Заря .

Помню, когда выбрался из теплушки на некое подобие станции, оглядываясь по сторонам, сквозь спины молодых солдат и офицеров, дружно отправившихся по дороге в никуда, к перегородившему горизонт железобетонному забору, я ни с того ни с сего решил, что меня, наконец, отвезли на завод при лагере, где находится либо мой отец, либо мать. Это имело смысл — глухой поселок, сплошь из глинобитных, реже деревянных домиков в один этаж, продуваемый всеми ветрами, находился рядом с крупным железнодорожным узлом, двухколейной дорогой, ведущей прочь от забытого всеми места .

Самого города еще не было видно, он терялся за стеной с вышками, колючкой, КПП: всеми лагерными атрибутами, куда меня, подпихиваемого в спину сопровождающим капитаном, и повели, не дав оглядеться по сторонам. Подходя к воротам, я готов был предстать перед одним из родителей, и все пытался подобрать нужные слова, отчего я решил, что именно на встречу с ними попаду в конце этого долгого пути?

Я дошагал до ворот, мимо нас, по раскатанному асфальту неторопливо ползали грузовики, завозившие что-то внутрь и порожними возвращающиеся на станцию. На вахте меня задержали для дознания двое часовых, один из них переговорил с кем-то из начальства по телефону, другой в это время перебрасывался с сопровождающим вязкой мешаниной специфических слов, из которых я понимал едва ли треть, и никак не мог сопоставить друг с другом, ибо все еще верил в неизбежность лагерной встречи, да только не мог найти тому подтверждения в разговоре .

Наконец нас пропустили, мы оказались за воротами. Дверь бухнула, и тут же раскрылась снова, пропуская еще одного жителя Зари .

Я замер, не веря виденному. Прямо передо мной, всего в сотне-другой метров находился новенький, с иголочки поселок, словно расчерченный по линейке: главная аллея, обсаженная молоденькими тополями, вела вдаль, ряды трехэтажных кирпичных домиков, укрывались за еще чахлыми кустарниками, слева от меня находилось какое-то техническое сооружение, что-то вроде подстанции, далее, чуть глубже, располагался огромный водозабор, снабжавший жителей и технику столь необходимой в раскаленной добела летней степи влагой. И снова домики, аллейки, кустарники. Я будто попал в иной мир, совершенно недоступный пониманию .

После долгого разглядывания, подталкиваемый спешащим офицером, я наконец произнес:

— Здесь что, построили коммунизм?

Он улыбнулся, но ответил серьезно .

— Почти угадал. Впрочем, сам увидишь, — и снова подтолкнул, приказывая двигаться дальше .

В нештукатуреной казенной жизни я впервые увидел такое чудо; позабыв обо всем, буквально напитывался каждым шагом, проделанным по широкой, размашистой аллее, кончавшейся, как мне тогда казалось, прямо перед горизонтом. Мы не торопились, я вертел головой по сторонам, осматривая все и пытаясь увидеть чуть больше, благо улицы пустовали, странно, но входившие военные растворялись в городке, будто он разом поглощал их, не давая унылой форме даже коснуться свежих, только что заасфальтированных мостовых, которые совсем недавно, а прибыли мы заполдень, успели заново помыть, и теперь они источали томную прохладу, столь удивительную после долгих дней пути по бескрайней пыльной равнине, где единственная колючка, вздымающаяся на метр от земли, уже ориентир для уставшего однообразием путника .

А этот городок, яркий, цветущий, устремившийся навстречу солнцу, столь резко и беспрекословно разнился с окружающей его данностью, что я уже не удивлялся ни бетонному забору, ни колючке, ни КПП и строжайшей проверке документов на въезде и выезде, обыску всех автомобилей с собаками и зеркалами. Не удивился и тому, что нигде не слышал иной речи, кроме русской, не видел иного лица;

казалось, невзирая на интернационализм, присущей тогдашней державе, туземцам вход в этот райский уголок заказан .

Первым делом меня провели к врачу, тот сперва разглядывал карточку сданных нормативов, прилагаемую к значку БГТО, потом мою медицинскую книжку. Приказал десять раз отжаться и послушал сердце .

— Ему еще нет четырнадцати, — заметил он капитану .

— Будет в ноябре, — отрапортовал я, хоть в чем-то находя повод для показного бесстрашия перед неизведанным. — Сдал досрочно .

Меня взвесили, измерили и послали мыться в душ и переодеваться в курсантскую форму. После чего офицер снова пришел за мной, препроводив в столовую, где таких же свежевымытых пацанов в накрахмаленных сорочках находилось около полудюжины. Среди них оказался Вася, старше меня почти на год. Его я не сразу приметил, Вася сидел с самого края и в разговоры не вступал, он всегда был молчуном, потому и получил вскорости прозвище Тихоня. Впрочем, немногословие его было только на руку самому пареньку, как я приметил, шибко говорливых удаляли из отряда в первую голову, невзирая на показатели .

Обретя свою порцию, я присел, стал осторожно выспрашивать про город, его обитателей, но ответа не получил: все оказались с этого поезда, все прошли того же врача и только пытались приноровиться к новому быту. Единственное, что нас объединяло, это детдомовское прошлое — других в отряде и не было. Как только этот факт выплыл на поверхность, мы все невольно насторожились, а мне старший по столовой, в чине старшего же сержанта, сделал замечание, чтоб не теребил других. «После сами все узнаете», — многозначительно добавил он и прошел в кухню, оставив нас молча переглядываться до тех самых пор, покуда не пришел майор в парадной форме и не приказал собираться, и следовать за ним. Нет, через черный ход. Помнится, Вася выбрался первым, я тогда не придал этому значения, что именно он повел нас лабиринтами строения, словно зная этот означенный нам сержантом выход — он и в самом деле знал, шутка сказать, знал здесь каждый уголок, каждое строение, да не просто знал, помнил, когда как и что появилось в Заре. Ведь так получилось, что он оказался сыном одного из тех, кто возводил этот закрытый от мира город .

Вообще-то с семьей здесь не полагалось. Здесь много чего не полагалось, и всякие отступления сурово наказывались. Но Васины родители, так получилось, или так повернулась к ним судьба, работали вместе, на обслуживании пуска, он в КБ схемотехником, она наладчиком, оба имели нужную секретность для получения допуска в Зарю. Они приехали по вызову четыре года назад, вместе с ребенком: им могли отказать, но не отказали .

И раз жизнь всякого в Заре принадлежала небу, то и путь Васи в этой жизни оказался предопределен. Конечно, десятилетний мальчик не много понимает в происходящем, вечно путается под ногами и мешает не только родительской работе, но и всему коллективу, что с девяти и до девяти мотовозом увозился на пусковую площадку и им же возвращался назад. Верно, тихоней он стал от этого постоянного нахождения либо в одиночестве, либо в компании няньки из столовской обслуги, тогда в Заре все общественные расходы, а так же питание и развлечения жителей брало на себя государство, взяло на себя и Васю; постепенно он стал своим в Заре. Наверное, поэтому родители, как ни старались, не могли отговорить его от столь решительного, не по годам, поступка, наверное, поэтому его решение столь много для него значило: первое, чего он добился, решив стать самостоятельным и не зависящим от тех, о ком больше слышал, чем видел воочию. Это тоже немаловажно .

Гуськом мы потянулись следом за ним на край поселка. В одном из трехэтажных домиков была оборудована казарма для таких как мы, собранных едва не со всего Союза. Позже, когда мы перезнакомились, названий каких только городов на карте своей родины я не узнал, в каких только отдаленных поселках рассказами товарищей не побывал. Тем более, что многие из товарищей, не успев толком перезнакомиться и рассказать о себе, исчезали: отправлялись в иные города и веси получать специальность, а то и просто сбегали на не такую и далекую по меркам огромной страны Целину — в те годы взрослели рано и мужали быстро. Их место занимали другие, часто так же быстро исчезавшие;

так продолжалось до самого конца лета, когда список первого отряда в шестьдесят человек был утвержден госкомиссией. Старшим в ней был средних лет невыразительный человек с пронзительным взглядом, всеми уважительно именовавшийся Главным, именно он предупредил оставшихся, что формирование отряда не завершено, всем надо будет «выжать двести процентов», чтобы остаться .

Уже тогда в отряд вошло и десять девочек, Света, стоявшая ближе всех к сцене актового зала, на которой стоял Главный, буквально пожирала его глазами. Несколько раз он, будучи привлеченным этим взглядом, смотрел на нее, они будто в гляделки играли. Наконец Главный, прокашлявшись, и так же пристально глядя на Свету, объяснил, зачем ему столько подростков в закрытом от всего мира городке .

Он говорил долго, иногда замолкал и вглядывался в Свету, точно по ней судя, верно ли то, что говорит сейчас этим шестидесяти, правильно ли. Наконец закончил и замолчал .

В зале установилась удивительная ватная тишина. Никто не смел слова сказать в ответ, все смотрели на Главного, покуда он, смутившись этой тишиной, не сошел со сцены со словами «давайте, ребятки, покажите себя», и быстро не покинул актовый зал, где проходила вся встреча .

Шила в мешке не утаишь. Нам в точности не говорили, к чему именно готовят первый отряд, но ведь Заря находилась всего в нескольких километрах от стартовых комплексов, в том числе того, легендарного, с которого чуть менее трех лет назад отправился в космос первый спутник, «Спутник-1»

как тогда его величали. И как величали, в целях невообразимой секретности, все корабли, взмывавшие из-под Тюратама. Поднявшийся в мае шестидесятого носил название «Спутник-4». То, что он представлял из себя и происходило с ним, давало понять всякому прибывавшему пацану, для чего их собирают здесь, и к чему следует готовиться. Главный только официально признал подлинность слушков и домыслов, бродивших среди нас .

Тот весенний старт не был удачен: корабль хотя и вышел на расчетную орбиту, однако система ориентации дала сбой при торможении, она, несовершенная, неудобная, могла забрать много жизней .

Нам очень сильно повезло, что все, кого она взяла с собой, были лишь лучшими друзьями человека — собаками .

Система торможения новых «Спутников», из серии «Восток», слишком хитро устроена. Полый шар спускаемого аппарата с огромным по нынешним меркам иллюминатором под ногами космонавта совмещался с конусом приборного отсека варкой металлических лент и пиротехническими замками для отделения при спуске, а также шлейфом кабелей, соединяющей их в один рабочий механизм. Двигатели ориентации, находившиеся на приборном отсеке, перед спуском должны развернуть корабль «ногами вперед» и дать команду двигателю системы торможения. Вот в этом и состояла закавыка. Чаще всего корабль не делал сальто-мортале, а просто включал двигатели, отправлявшие его куда повыше, откуда ему возвращаться «своим ходом» несколько лет .

А в Заре невозможно укрыть ни подготовку к старту, ни сам старт, разве что на недели забраться в убежище, да и то вибрация самой земли даст знать о пуске ракеты. О результатах посадки можно догадаться по лицам техников .

В мае так и случилось. А вот в конце июля, следующим запуском взорвалась сама ракета, едва поднявшись от стартового стола, обе собаки, в том числе любимица Главного, Лисичка, погибли. Систем спасения тогда не существовало, и когда ракета поднималась, оставалось лишь надеяться, что она доберется до цели, а корабль вернется обратно, привезя целым и невредимым свой экипаж .

Следующий четвероногий экипаж готовили в спешке, ракета для запуска уже находилась в монтажно-испытательном корпусе. В середине августа запуск «Спутника-5» прошел на ура, обе собаки, Белка и Стрелка, остались живы и здоровы, нервное напряжение, царившее в Заре с мая, немного разрядилось. И вот только тогда Главный вышел к нам, рассказать о нашей особой миссии .

Начал издалека, наверное, чтобы и мы, и он сам подготовились. Разработанный конструктором Феоктистовым спускаемый аппарат крайне мал, большую его часть занимает спасательная капсула, отстреливаемая при спуске, сейчас ведутся доработки, чтоб убрать капсулу, не проигрывая в безопасности, но все равно работы растянутся надолго, а нам надо спешить. Он вздохнул, и продолжил:

— Мы подготовили в феврале отряд космонавтов, куда вошли шесть человек. Руководствовались следующими критериями: рост до ста семидесяти, вес до семидесяти, возраст до тридцати. К сожалению, этот отбор не оправдал себя. Работать с приборами в скафандре внутри такой тесной капсулы полноценно не сможет ни один из них. Значит, надо либо резать приборы, либо… — он снова помолчал и начал с новой строки: — Я решил собрать другой отряд, на первый запуск. Рост до ста шестидесяти, вес до пятидесяти, возраст не более шестнадцати. Вы все прошли первые испытания, все готовы на сто процентов. Но надо еще больше, выжать двести процентов, потому что один из вас станет первым в космосе. Первым человеком в космосе, — повторил Главный и замолчал, снова остановив взор на Свете. И оторвавшись от нее, продолжил в ватной тиши: — Я отберу четверых, первый отряд будет сформирован к ноябрю .

И пусть он дальше сообщил, что это секретная миссия, что имен наших никто, под страхом трибунала, разглашать не будет, что мы летим в космос, иначе в космической гонке у наших заклятых противников, идущих ноздря в ноздрю, не выиграть, что официально на нашем месте будет красоваться и принимать почести другой человек, «другой портрет», как сказал он — все вышеперечисленное, проговоренное Главным в спешке, комкано и сжато, не имело значения. Все ждали именно того, первого объявления. Ждали, но никто не надеялся. Верили, и не верили случившемуся. Помню, когда за Главным захлопнулась дверь, все думали, что будет какое-то еще объяснение, что их как-то свяжут с теми, кто уже бывал здесь, с той шестеркой засекреченных летчиков, одному из которых предстояло, вроде как в декабре месяце, стать первым космонавтом. Что с ними, как все это произойдет и что потом станет с нами, отобранными .

Нет, последний вопрос встал куда позже. Но тогда все мы, шесть десятков, стояли, держа равнение на дверь, точно на параде, выстроившись так, что пролети муха, и звон ее крыльев станет слышен в любом уголке зала. И лишь затем, да, Света закричала что-то, подпрыгнула, вцепившись в шею Макса, едва не повалив его, потом накатило на меня, а затем общая истерия охватила всех .

С ней всегда так — середины она не знала. Взлеты и падения, в ритме ударов сердца, если на горизонте только проступала прямая линия неспешной, скучной, спокойной жизни, это для нее означало клиническую смерть — как прямая осциллографа, соединенного с сердечной мышцей больного. В больнице Света только на нее и смотрела, едва вошла, уже потом обратилась к Васе, а сперва минуту или больше, не отрываясь, глядела на сердечный ритм, вялый и неровный, только приходящий в норму. Макс напомнил ей о цветах, она спохватившись, присела на край кровати, поцеловала Василия в обе щеки, он, не в силах обнять, поднять руки даже, расплакался беззвучно. Ей хватило сил удержать собственные слезы, в такие минуты Света становилась скалой, за которою можно ухватиться, чтобы переждать бурю .

Правда, только на этот краткий период. Позже она либо замыкалась в себе, лагерное это воспитание или собственная генетика, я так и не понял, вряд ли одно ходило без другого, либо становилась непривычно склочной, мнительной, раздражительной, терпеть которую можно только с очень тяжкой любви. Нам с Максом подобное и оставалось, ему первому досталось познакомиться с подобной Светой, то истеричкой, то аутисткой .

Однажды, за год до «жизни во грехе», я встретил ее в магазине, тогда они только отпраздновали с Максом скромную свадьбу, где присутствовали мы с Васей и еще несколько выветрившихся из памяти знакомцев обоего пола. Поздравили, посидели, выпили, закусили, немного, для приличия — ведь назавтра новые испытания, так что начало новой жизни пусть и не стало новым глобальным понедельником, но хотя бы в тот день было отмечено таковым. А на следующий, нет через день, вот как раз понедельник и случился, я встретил ее в магазине. Даже не узнал серую мышку, съеженная, вобравшая голову в плечи, она бродила меж прилавков, набирая продукты, затем подошла к продавщице, та, видимо, в курсе происшедшего недавно, поздравила, стала делать нарезку колбасы и хлеба, Света упорно молчала, глядя прямо перед собой — в никуда. Я вышел, не решившись потревожить ее пустоту во взоре. Не попытавшись прогнать ее. Позже, все позже. А тогда я все отдал Максу, и хорошее, и дурное. Все, что было в ней .

Когда в начале сентября шестидесятого начались новые испытания, я тоже все отдал ему, оставаясь чуть в стороне. Так спокойней, так меньше болело сердце. Не могло не болеть, хоть я и считался тогда едва не абсолютно здоровым. Как и позже, после первых испытаний, семь лет спустя, когда Света пришла ко мне жить. Я не сразу спросил, что значит эта фраза в ее устах, вздрогнул, когда получил обезоруживающий, выбивший почву из-под ног ответ. Грех она подразумевала в другом: она пришла ко мне, не изменяя Максу, по-прежнему его любя, и не в силах оставить эту любовь. Только разнеся ее на кусочки, только попытавшись задавить ее в себе, только… Я не слушал ее, кажется, тогда я впервые заплакал при ней, чувствуя себя полностью, абсолютно бессильным перед этой женщиной. Девушкой. Странно, Света лишь на несколько месяцев старше меня, но всегда казалась многоопытной, повидавшей всего, наломавшейся уже в те годы, когда иные и не понимают всей тяжести этого слова .

Недаром сразу по завершении сумасшествия в актовом зале, она пошла, сама пошла к Главному, добилась встречи, чтобы выяснить, возможно ли появление в качестве первого космонавта женщины, помню, она так и сказала женщины, наверное, с тех самых пор я не мог воспринимать ее иначе. Будь я чуть тоньше натурой, во время любовных сцен я бы «выкал» ей. Может быть. Она заслуживала того, право же, и вовсе не в ревности, а исключительно в уважении дело. Хотя может, я перегибаю палку и по-прежнему злюсь на нее, но где-то настолько в глубине души, что не замечаю этого даже сейчас, когда мы едем в трамвае. Сев, Света положила голову на плечо Макса тем естественным, внутренне неосознанным движением, от которого у меня сжалось сердце. Я сидел напротив, смотрел на то, как Макс, в свою очередь, осторожно положил свою распухшую лапищу на ее колено, так не глядя друг на друга, да и на меня тоже, будучи где-то далеко, они проехали эти две остановки. Мы сошли, заковыляли, направляясь к недалекому кафе, где Макс предложил нам остограммиться по поводу .

В шестидесятом его мы добивались долго, упорно, сквозь пот, кровь и адову боль месяцев ударных, во всех смыслах тренировок. В Заре испытательный комплекс уступал находившемуся тогда в Звездном городке, что в Подмосковье, близ поселка Монино. Кажется, он изначально предназначался для последней доводки уже подготовленных космонавтов, а прежде служил полигоном для испытания перегрузок на животных. Следующими подопытными стали как раз мы, «бобиками», как шутили сами, ведь та же центрифуга, она не простаивала, даже когда вечером выплевывала последнего из нас — те же тесты проходили и собаки, их миссия окончательно завершилась только в конце года .

А прежде была еще одна катастрофа. Нет, не по нашей программе, другая. Под самый конец наших испытаний, когда Главному осталось выбирать уже из дюжины вконец измотанных счастливчиков, за пару недель до ноябрьских праздников, на соседнем стартовом столе, где готовилась межконтинентальная баллистическая ракета, всего годом ранее принятая к разработке. Наша «семерка» не годилась как надежное средство сдерживания противника, с коим мы вели и космическую гонку, требовалась более компактная, менее громоздкая, эффективная ракета. Новые двигатели требовали иного топлива, схема не была отработана даже на стендах, но разработчики спешили к дню Октябрьской революции, погонять солдат и инженеров прибыли главком РВСН Неделин и сам разработчик Янгель. В итоге ракета, недостатки которой ликвидировали на ходу, за часы до старта, полыхнула и взорвалась прямо на столе, уничтожив всех, кто пытался довести ее до ума и лишь случаем пощадив самого изготовителя. Кладбище на окраине Зари тогда враз пополнилось на семьдесят пять могил; главкома же похоронили у Кремлевской стены, объявив погибшим а авиакатастрофе, а саму трагедию засекретили так, что о ней узнали только спустя сорок лет .

Тут еще Совмин постановил отправить первую экспедицию в космос не позднее середины декабря сего года, противник не дремал, нас подгоняли, как могли, бросив все силы на доработку «Спутника» .

Кажется, о модификации для нормальных, взрослых людей, уже позапамятовали в спешке этой немыслимой гонки, во всяком случае, работы над ней приостановились до нашего старта. Который только и мог определить будущее пилотируемой космонавтики .

В этой нервозной обстановке и проходили последние испытания. Главный, как и обещал, в начале ноября собрал дюжину оставшихся и произнес четыре фамилии тех, кто войдет в первый отряд .

Впрочем, и остальным не было приказа расформироваться, сейчас, пытаясь посмотреть на происходящее глазами Главного, я понимаю, он желал подстраховаться на случай чего, ведь наверху уже знали, что за ситуация складывается в Заре. Возможно, у Главного просто не оставалось выбора, не нам его судить. Нет, нам конечно, но я все равно не собираюсь этим заниматься .

А тогда, оглядев оставшихся в первом отряде, Вася произнес фразу, ставшую пророческой:

— Кажется, он всех нас решил испробовать .

Я сперва не понял, о чем он, потом оглядевшись, сообразил сам. Главный выбрал обычного детдомовца со стандартными заморочками, девочку, пусть и непростую, но выжившую всех остальных товарок, единственного на весь тогда еще сотенный левшу, да еще и белую кость, лучше всех разбиравшегося в технике, на которой его испытывали. И еще Макса, Максимку, негра .

Он засмеялся, смеялся долго, нервно, затем умолк. Кажется, Света дала ему пощечину, или я путаю что. Точно помню, мы постояли так довольно долго, не разговаривая, только обмениваясь взглядами .

Затем Макс ожил, решительно отправившись к себе, и тем самым, вытаскивая нас всех на свежий воздух, морозный воздух казахстанской степи, обжигающий легкие. Мы шли медленно, приходя в себя, Вася оглядывался на нас, будто прикидывая, кто же полетит. Но ничего больше не сказал в тот день .

На другой я его не видел, он сказался приболевшим, впрочем, нас всю следующую неделю бил колотун. Только когда возобновились тренировки, по обновленной программе, немного отпустило. Ненадолго, новая авария, казалось, перечеркнула разом все наши надежды. Помню, Света занемела разом, глаза ее остекленели, я подал руку, как сейчас, когда сходил с трамвая, чисто машинально, она так же машинально ответила мне. Взглядами мы с ней не встретились, я попытался посмотреть в глаза Максу, но его взор был так же прикован к руке. Что тогда, что сейчас .

Будто ничего и не было, будто все было только что. Мы с ним никогда не дрались из-за Светы, ни тогда, ни позже, находили другие поводы, но, быть может, подсознательно давая выход накопившемуся, все же считали именно ее причиной раздоров. Может быть именно поэтому, Макс тогда отпустил ее ко мне — «жить во грехе», — как она сама это назвала? Или в самом деле больше не мог любить слишком близко, как признался потом. Как оба сказали потом — не мне, Васе, через него, лучшего друга, я узнавал, что происходит в нашем треугольнике .

Мы с ним довольно быстро сошлись — две противоположности, отчего-то пытающиеся найти друг в друге некую общность. Не знаю, что именно увидел во мне, что позволило мне стать другом, другое дело я: Вася у нас был исключительностью в любом смысле: мягкий, отходчивый, душевный, никогда ни с кем не схватывался, все решал миром, изыскивая такой способ, чтоб противнику не было постыдно согласиться, охотнее других делился, что для детдомовцев довольно сложно принять — да, мы не делили на свое и чужое, но что-то, не принадлежавшее тебе, надо либо выклянчить, либо отобрать. С ним просто в удовольствие дружить, пусть в последние годы он и сидел на голой пенсии в шесть тысяч и смущенно просил взаймы, понятно, что без отдачи; впрочем, о чем это я? К Васе просто тянулись, как к чему-то светлому, странным образом появившемуся в нашем темном мире, наверное, в те годы с той же охотой устремлялись только к недостижимому коммунизму .

Тянулся и я, вот только он ответил мне куда охотнее, нежели остальным, признаю, до сих пор не пойму в чем дело. Может, в Свете. Нет, о ней он никогда не грезил, такой тип девочек скорее пугал его, всякий разговор с ней смущал довольно долго, пока он не научился, кажется, моими стараниями, беседовать с ней, не сбиваясь, не торопясь высказаться, не замирая, когда она начинала говорить о чем-то своем, настолько личном, что он краснел и смущенно бормотал в ответ несуразицу. Света всегда воспринимала его как брата, то недостающее в ней самой, что могло бы слепить родственника, столь нужного ей. Разругавшись с Максом, шла к нему, и только после — ко мне. И так же было со мной. И всякий воспринимал этот союз четырех, без любого из звеньев рассыпавшегося бы в прах, как естественный, наиболее нам подходящий .

Все же Главный не ошибся с выбором — видимо, он наблюдал за нами куда внимательнее, чем ктолибо мог предположить, и вглядывался куда глубже, не только в души, но и в грядущее этих душ, предвидя, быть может, главное, что с этими сердцами может произойти .

Пока происходило только тяжкое. Первого декабря был произведен запуск «Спутника-6». Поначалу все шло нормально, корабль вышел на орбиту, Заря отметила это долгими здравицами, мы тоже вздохнули с некоторым облегчением, ведь Главный после катастрофы с Р-16 клятвенно пообещал не отправлять в полет никого из нас, пока хотя бы дважды, он не один раз повторил эти слова, дважды корабли с собаками не вернутся в целости и сохранности с орбиты. И только потом вы .

Система торможения. Она никак не хотела вписываться ни в приказы Совмина, ни в заклинания Главного. Снова авария, корабль при спуске перемахнул территорию СССР, по линии пошел приказ на подрыв. Услышав, я побелел, Вася первый раз в жизни, увы не последний, схватился за сердце .

Светку заколотила отчаянная истерика, она все рвалась высказать все в лицо Главному, Макс едва смог удержать ее. Кричала про Васю, не сомневаясь, что именно он отправится в гибельный полет, именно его разнесут на куски, стоит кораблю только приблизиться к территории врага, стать досягаемым для кораблей ВМФ, самолетов и вертолетов, барражирующих в нейтральных водах. Ведь в тот раз, едва осколки «Спутника» упали в океан, за них началась молчаливая схватка флотов, ищущих все, что только могло всплыть или оказаться на малой глубине .

Страх буквально сковал нас. Странно, что только Вася избег его, почему-то будучи абсолютно уверен, что первым отправят либо Макса, а если Главный захочет выкрутиться по полной, то Светку. Все остальные же думали на него, глядя почти как на призрак, особенно, стоило ему повернуться спиной к собеседнику .

Я зачастил к психологу. Прежде находил успокоение с Васей, но сейчас, глядя на него, как на первого космонавта, и возможно, именно из-за этого как на призрак, беседы не помогали. У Ерофея Ивановича, да не сочтет кто-то подобные посещения изменой нашей дружбе, меня только и отпускало. От него я научился держать свой пульс в руках, шепча про себя заветные «шестьдесят пять», количество ударов в минуту у спящего, особенно когда они, эти удары, зашкаливали за полтораста. Самовнушение сильно помогало нам, детдомовцам, верно, только это и могло помочь .

Не знаю, как, главное, к чему, в это время готовили «больших космонавтов», о них в Заре не говорили ничего, раз только, после аварии приезжала депутация из Звездного. Недолгие совещания — Совмин на следующий день одобрил план отложить первый полет человека до начала шестьдесят первого, поручил выправить дела с системой торможения. Вздох облегчения, втихую попраздновав день, Заря вернулась к адовому своему труду. Запуск следующего дублирующего корабля, их всегда теперь выпускали парами, готовился в конце декабря. От его пуска зависело очень многое, если не все, но все равно, передышка, данная сверху, заставляла работать уже не за страх .

Вася простил меня за психолога, не нашел причин, по которым мне следовало бы просить прощения. Как тогда, при первом его ударе, когда он полдня пролежал на кровати и лишь только придя чуть в себя, подполз к телефону и позвонил мне. Мы сговаривались в тот день поехать на рынок, я долго ждал звонка, почему-то будучи уверен, что Вася закопался по своему обыкновению, и все не решался беспокоить его сам. Когда услышал хриплый шепот, даже скорее сдавленный шум сердца, у меня самого отнялся голос. Немедля вызвал неотложку и вперед нее прибыл к Васе, соседка, она только вернулась, открыла дверь. Счастье, его комнатка не запиралась, замок давно сломан, иначе я, вышибая, непременно ударил бы его, пытавшегося выбраться наружу .

Почему я вспоминаю это сейчас, оглядывая ежащихся под ударами снежной бури своих товарищей?

Света совсем сдала, жалась к Максу, но и того не хватало, чтобы противостоять стихии, мы отложили старт к кафе и пережидали, переводя дыхание, заряд на остановке, не могшей защитить ни от снега, ни от ветра, ни от чего бы то ни было вообще .

— Жаль, что так случилось, — произнесла, раздышавшись и Света, почуяв мое состояние; она всегда говорила, что чувствует и мои мысли, и мое настроение, и вообще много чего чувствует, именно поэтому и пришла тогда ко мне жить, пережидая, пытаясь найти успокоение, даже нет, пытаясь бежать успокоения, переждать затишье перед бурей. Ведь она всегда любила только одного, мои чувства в расчет не брались. Да и были ли они, эти чувства, я и сам толком понять не мог. И сейчас, когда все вроде бы устаканилось, ушло в прошлое, холодным, не совсем холодным но немного отстраненным взором глядя на перипетии наших взаимоотношений на протяжении истекших в небытие лет, я не могу ответить даже на столь простой вопрос. Казалось бы, очень простой .

Она всегда нравилась, своей неуемной, неукротимой, необузданной жаждой жизни. Я питался ей, что греха таить, все мы подпитывались этой светлой энергией, дававшей удивительное напряжение нашим сердцам, чтобы продолжать биться в ритме ста двадцати ударов в минуту при встречах, вольных или невольных: как та, когда она пришла ко мне жить во грехе, и в добавление, в утверждение своих слов, притянула к себе и поцеловала, настойчиво, непреклонно, — невозможно не ответить тем же .

И даже тогда, когда она лежала, переломанная, в больнице, спустя год после аварии только начавшая приходить в себя, она свершила ту же процедуру, заставив сердце заходиться ходуном, когда я глядел на худенькое тело, почти сплошь покрытое бинтами, на лицо, в мелких железных оспинах, которые так хотелось стереть ладонью. А, нет, это было раньше, много раньше, едва ее перевели из реанимации в бокс, и Макс, он, конечно, прибыл первый, покинул нас, а следом удалился и Вася, все почувствовав, оставив нас наедине. Света открыла глаза, немедленно заставив мое сердце биться так, как она того желала. Говорить она не могла, но глаза приказывали .

Или это позднее. Я не помню, события того года мешаются в памяти — слишком уж страшен он был, тот холодный, беспамятный тысячу девятьсот шестьдесят седьмой. Для нас, для Зари, да просто страшный год. Все надеялись, что следующий будет непременно лучше. Об этом говорил и Главный, в шестидесятом, вызывав нас к себе и говоря, что это был самый сложный год в его жизни, и что следующий непременно станет удачливей. Просто потому, что иначе не может быть. Вот только в шестьдесят седьмом сказать так он не мог — умер в самом начале предыдущего, не менее тяжкого. А его слова так нужны были нам всем .

В конце декабря новый запуск. Инженеры перебрали все системы корабля вручную, не доверяя технике, прозвонили километры кабелей. Должно было сработать. Наверное. Подвела ракета. Рвалось не где тонко, а где хотелось, словно в издевку. Корабль совершил суборбитальный полет и рухнул в сибирскую глухомань, искали его долго, очень долго, а когда нашли — не поверили своим глазам. Обе собаки несмотря на лютый холод выжили, истошным лаем встретив поисковую экспедицию. Их вернули в Зарю, каждый хотел убедиться собственными глазами, что такое тоже возможно. Их тискали, ласкали, прижимали к груди, кажется, подобное испытание было посерьезней всего, что они пережили за прошедшие три месяца .

А потом собак забрали в Москву. Персонал Зари поспешил начать сборку и доводку новых кораблей — на этот раз трех, на кону стояло слишком многое, все три старта обязаны были получиться, ведь последним должен полететь человек .

Я, кажется, не верил в это до самого нового старта. Перестал веровать, успокоился и спокойно вработался в новый ритм жизни нового года, обещавшего стать судьбоносным — или для нас, или для наших противников. К марту и у них, и у нас все было готово .

Это спокойствие сыграло со мной шутку. Я стал непрошибаем, отдав пальму первенства Васе, тревожился лишь за него, все остальное выбросив из головы. Последние заключительные испытания на выживание казались рутиной, чем-то обязательным, но не тревожащим строй мыслей. Прежде я плелся в хвосте нашей четверки, сейчас же, не испытывая того стресса, в коем жили остальные, нежданно вырвался вперед, обойдя даже Васю. Тот факт, что оба «Спутника», девятый и десятый, удачно выполнили программу, кажется, едва коснулся моего затормозившегося сознания. Я словно все еще пребывал в невесомости, той, что создавалась на полминуты на самолете, когда мы могли хоть в какой-то мере, пока оставались выключены двигатели, представить каково это — вечно падать на космическом корабле на планету и все время промахиваться. Не удивился даже вызову Главного, он пригласил на собеседование меня и Васю и вкратце разъяснил, что же случится между одиннадцатым и семнадцатым апреля. Во время третьего старта .

Помню, я еще спросил тогда: «А как же Света?», так, будто это меня волновало куда больше. Главный посмотрел на меня, прищурившись, покачал головой. И заметил сухо .

— Я не могу рисковать .

Я никогда не говорил ей об этом коротком разговоре. Смолчал и Вася. И дело вовсе не в том, какой ответ последует очевидно, нет, она бы поняла, ни тогда, ни позже мне не хотелось тревожить ту взволнованно интимную атмосферу, внезапно родившуюся между нами .

Как будто повторившуюся, когда она пришла ко мне жить. С разницей в семь лет и одну жизнь .

Сколько ж их у нас было. Вроде бы простые смертные, но всегда мерили себя так, словно стали неподвластны решениям богов. Отдельно о Свете, ее жизнь куда как отличались от наших. Особенно тогда, после катастрофы, буквально перекроившей и ее, да и всех нас заодно .

К декабрю Света научилась заново ходить. Врачи не надеялись, готовили стационар, на первом этаже общежития, где она должна была провести остаток дней в инвалидной коляске — и то в лучшем случае, ежели прилежно станет исполнять рекомендации докторов. Она не стала, не такая. Осталась наедине с тренером, массажистом, ну и Максом, разумеется. И отгородившись стеною ото всех остальных, выкарабкивалась, вытаскивала себя на зубах, стиснув зубы до скрежета, боролась за каждый вздох, каждый шаг, каждый осиленный метр или поднятый килограмм. Она научилась жить заново, при этом удивительным образом оставшись сама собой. Казалось, происшествие не отразилось на ее душевной составляющей. Да, она стала спокойней, уравновешенней, бескомпромиссная стремительность исчезла, но в остальном это была все та же хорошо нам знакомая девушка первого отряда, единственная в своем роде для всех нас троих .

Впрочем, каждый из нас был, мне думается, уникален для других, образуя своеобразный тетраэдр, выпадение единственного звена коего нарушало всю общность конструкции. Помню Вася, позже, уже когда наш отряд расформировали за ненадобностью и мы разбрелись в поисках своего места в жизни, собрал нас сызнова, подарив каждому пакетик молока, как наглядную памятку нашего удивительного единства. Кажется, это было еще до того, как он попытался жениться на той, что стала потом его соседкой по коммунальной квартире. И как раз перед тем, как Света стала жить во грехе .

Помню, когда я прошел следом за ней в комнатку, мы долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова.

Только затем она спросила:

— Ты рад мне? — я немедля согласился, отчего-то не в силах встретиться глазами с ней. — Тогда почему ты молчишь? — продолжала она спрашивать .

Я сам не знал, что ответить, в вязкой тиши комнаты говорил какую-то ерунду, что-то вроде «ты пришла так неожиданно, так внезапно, я предположить не мог твоего появления».

Она улыбалась в ответ, а затем спросила, приблизившись так, что дыхание обжигало:

— Но ведь ты ждал меня, скажи, ждал?

Нет, это был не вопрос. Потому я просто кивнул в ответ. Света, удовлетворенная, притянула меня к себе. Нет, я… впрочем, мысли путаются до сих пор, стоит мне вспомнить тот день. Какое число и месяц — нет, я плохо помню даты, Света всегда обижалась на меня за это, за то, что не вспомнил, когда мы первый раз встретились, когда первый раз поцеловались, когда, наконец, самое главное, она пришла жить ко мне. Тогда, помнится, она обещала остаться навсегда, но голос дрогнул, больше Света не повторяла. Замолчала, а чтобы молчание не казалось невыносимым, принялась целовать меня. Только когда она, обнаженная, склонилась передо мной, я наконец понял, что она действительно у меня дома, что она пришла, что мои ожидания сбылись, и неважно, сколько продлится этот союз, главное — она здесь, со мной .

Нет, я еще долго не мог уверовать в нее. Мне казалось, это мечта, обретенная, непременно потеряется, стоит лишь ненадолго отвлечься от нее. Хорошо, тогда не изобрели мобильных: я бы звонил и спрашивал, где она и как едва ли не ежечасно. Но вынуждаемый покинуть ее, расстаться до вечера — каждый работал в своем режиме, на своем предприятии, — все часы, отведенные для работы, я думал лишь о ней, где она, как она, самое главное, вернется ли она, и мысли эти отвлекали от той безумной физической нагрузки, которой подвергали наши тела, освобождая души от усталости иного рода. Раз она не вернулась ночевать, я был уверен, что она снова у Макса, уверен настолько, что не позвонил ему, впрочем, в то время мы не общались вовсе. Странное это было молчание, каждый вроде как ждал от другого первого звонка, и, выжидая, терпел и мучился, порой просто сидя у телефона. Как это рассказывал позднее Макс, когда? — да сразу после катастрофы. Она будто разрешила все наши противоречия, будто она вернула все на круги своя, каждому давая утерянное прежде и отнимая дарованное, как незаслуженный или бессмысленный дар .

Нет, что я говорю. Ведь я… наверное, любил ее. Да и сейчас это чувство, если и притупилось от времени, больше от желаний, вернее, нежеланий самой Светы, но оставалось на глубине души, и именно это чувство, верно, давало мне понимание неустойчивости, заставляло бежать с работы и трясущимися руками открывать замок, всякий раз вслушиваясь в тишину за дверью. Мертвая или живая она .

Когда Света исчезла на два дня, я первый раз почувствовал всю глубину мёртвой, бессильный справиться самостоятельно, позвонил Васе, пришел к нему и напился из собственных запасов, ведь мой друг не пригубил за всю свою жизнь ни капли этого сивушного яда. Мы сидели молча, я находился в живой тишине, всякий раз, когда Вася пытался со мной заговорить, я обрывал его и продолжал напиваться. Ушел наутро с дурной головой, а вечером снова встретил дома Свету, настолько не ожидая ее появления, что несколько раз окликал девушку, покуда она не подошла и не встряхнула меня. И не спросила, почему я не мог позвонить на работу, ведь это так просто, она вынуждена была остаться в барокамере почти на сутки дольше запланированного, у них случилось ЧП, пробило баллон кислорода, ее жизнь висела на волоске, пока техники пытались устранить неисправность и возвращали ее с высоты в пять километров, а я…. Я только глупо улыбался в ответ, вновь не веря своим глазам .

— Я думал, ты ушла, — неловко произнес я .

Света обозвала меня больным на голову и поцеловала. Я жадно приник к ней, шепча какие-то благоглупости, она отстранилась, внимательно глядя мне в глаза, когда я отвел их, произнесла:

— Больше не смей так думать. Слышишь, никогда не смей. Я сама… — и замолчала, на полуслове .

И мы провалились друг в друга, дабы закончить эту мысль и не родить другую. Ведь к тому времени мы оба были уже бесплодны — в телесном плане. Теперь же добавилась еще и внутренняя пустота, с той поры сопровождавшая нас, мы старались привыкнуть и к ней, но я чувствовал, Света не сможет смириться, пусть я примирился, принял что угодно, лишь бы она оставалась со мной, но она, нет, она из другого теста и не способна жить в пустоте. Пусть и с тем, с кем обещала жить и ждать .

Наконец я вспомнил эту дату — двадцать второе марта шестьдесят первого. День, когда мы впервые поцеловались .

Я вышел из кабинета Главного последним, веря и не веря случившемуся, Вася все уже рассказал нашей группе: я полечу в космос в районе одиннадцатого-семнадцатого апреля, он сам будет моим дублером, готовясь по той же программе, проводит меня в космос. Едва я покинул кабинет, Света вихрем налетела на меня, обняла, впилась в губы, буквально кусая их, я не понял, что это поцелуй, пока не почувствовал ее страсть, ее страх, всю ее, до конца, на своих губах. И лишь затем, минута или больше прошло, мы разъялись. Света продолжала смотреть на меня, я же виновато глянул на Макса, но тот в свою очередь подошел, пожал руку, а затем так же крепко обнял, поздравляя без слов. Кажется, в тот момент не было произнесено ни одной фразы, только бессвязные обрывки, больше теряемые мною, нежели другими. Как и когда Главный объявил нас отправляющимися в космос и устроил новый отбор. Тогда мы истошно веселились, крича и сходя с ума, понимая, что на то сподобится лишь один, сейчас же все радовались так, будто я забирал в полет частицу всех их, и каждого отдельно взял бы с собой в космос, дабы не разрушить выстроенный судьбой — возможно, принявшей образ Главного — тетраэдр .

Уже на следующий день мы с Васей приступили к отдельным тренировкам, Макс и Света остались не у дел, едва не на весь срок до середины апреля, но все равно продолжали ходить в испытательный комплекс, следя за нашими усилиями. Это еще больше сблизило их, всего-то две недели, но хватило за глаза, чтобы оба ходили в комплекс с маслеными глазами, уже непонятно зачем, даже под конец не наблюдая, как проходят наши испытания, а любуясь исключительно друг другом, ибо каждому это давало то, чего он жаждал все время. Свете яркость эмоций, Максу невыразимое спокойствие уже от самой взбалмошной нашей товарки, от мысли, что она здесь, рядом с ним, и никогда не покинет его .

Разве что на тот период, когда они ссорились, со Светкиным темпераментом это случалось примерно раз в десять дней — две недели. А на следующий день мы снова видели их, бродившими взявшись за руки по территории комплекса, глядящими только друг другу в глаза и ни на что более .

Макс вспоминал позднее, что не верил, будто Света, вроде как выбравшая меня, останется с ним, да она и прежде говорила о его избрании, но и честно признавалась, что чувствует именно меня, не его, и это добавляло масла в огонь тревог. Нет, о том, что чувствует Света, сама она начала говорить только после роспуска нашего отряда, а тогда — тогда для них обоих наступила первая любовь — как компенсация отверженности от полета. Ведь никто не сомневался, что он будет первым и последним, да, новый корабль готов только в чертежах, и когда он появится, неизвестно, да, наш противник давит на всех фронтах, поджимая сроки, но первостепенное, как говорил Главный, снова поднять наше знамя над головой человечества, а там уж посмотрим .

Я всегда мечтал о подобной компенсации — покуда сам не обрел ее, с превеликим, как мне казалось тогда, запозданием, но в полном объеме. Света была со мной, просыпался ли я утром или садился ужинать, отправлялся гулять в парк или шел в магазин, всякий раз она находилась подле, я закрывал глаза, будто проверяя себя, или ее, даже не знаю, кого больше, и открывая, снова видел. Случай с исчезновением Светы в барокамере немного отрезвил меня, заставив понять, что наш союз не только мыслим, но и явственен, но с другой стороны, выбил весь флер, все ощущение прекрасно-несбыточного, что было в те месяцы в моей душе. Не сказать, что это трагедия, но мир посерел, Света сама почувствовала это, жалела, что вышло так, а может, нет, со свойственной ей практичностью, считала, что наставила меня на путь истинный. А то, что отношения поменялись, это уже вопрос времени, они в любом случае должны были придти к общему знаменателю, к тому пределу, что стремились с самого начала, раньше или позже… досадовать оставалось только мне, она, нет, выпив мою жажду себя до капли, осталась не напоенной ей. Напитать ее мог только один человек, тот что держал за руки, вызывая блажную улыбк, и тихо шептал что-то, глядя мутным взором на ее вечно встрепанные волосы .

Я уже не мог отвлекаться на них, по счастью. В этом смысле полет выглядел столь нужной и важной передышкой, на время которой, — за неделю до старта и еще невесть сколько после него — меня перевели в бокс, где досконально обследовали врачи всех известных специализаций. В соседнем боксе находился и Вася, но через неделю был отпущен к влюбленным, впрочем, ему, не питавшему к Свете подобного моему чувства, было куда как проще ужиться с ними .

За десять дней до старта Главный выбрал предполагаемую дату — двенадцатое; за неделю до времени «Ч» выкатили ракету со «Спутником», теперь именуемым гордо «Восток-1». Я немного потерянно брел следом за платформами, на которых везли ракету, задумчиво глядя на Главного, поднявшегося ни свет ни заря, и направлявшего движение. Путь оказался долгий, ракету перецепляли, заметая следы, этот странный процесс продолжается и до сих пор, тогда опасались врагов и шпионов-саботажников, теперь же, устраивая столь же доскональный осмотр всякого прибывающего на стартовые комплексы, ищут уже другое, но в целом сохраняя принятую пятьдесят лет назад традицию недоверия ко всякому пришлецу. Я шел у головного обтекателя, зачем-то пытаясь в прыжке достать его рукой; не получалось, да и не могло, слишком высоко на платформе располагался металлический кожух цвета хаки. Вот странно, думалось мне, ракету выкрасили в белый, а вот обтекатель оставили защитного цвета. И я снова подпрыгнул, ухватив пальцами воздух, метрах в пяти от заветного металла .

На меня стали оборачиваться техники, я неуютно сжался, Главный, не обращая внимания на то, что происходило позади него, шествовал в одиночестве, изредка поглядывая на мощные сопла пакета первых ступеней, еще закрытых заглушками. Солнце уже поднялось над степью, когда ракета достигла стартового стола. Вроде бы все, пора уходить, но я не спешил. Меня оттеснили от платформ, корабль готовили поднимать на стол, а я, отогнанный к громадному рву, стоял и глядел, как завершается процесс подготовки, как медленно начинает подниматься ракета, становясь в вертикальное положение .

Главный подошел ко мне, все это время он и сам оставался у носителя, мягко пригласил меня в обратный путь. Я повиновался, оглянулся еще раз, ракета застыла ненадолго под углом градусов шестьдесят, или мне так показалось, он положил руку на плечо и потянул за собой .

— Волнуешься? — я только кивнул. — Не надо, все должно пройти как по маслу. У меня предчувствие .

Первый раз он разговаривал со мной вот так, на равных, я взглянул на Главного, тот улыбнулся неловко в ответ, потрепал по плечу. Мы забрались в мотовоз, который отвез нас в монтажно-испытательный комплекс, пустой, только эхо гуляло под сводами, заставляя невольно ежиться с непривычки оглядывая обнажившуюся громаду помещения, где еще совсем недавно лежали, распростанные, ракеты-носители, торопливо собираемые кипучими технарями, точно муравьи, не ведавшими ни сна, ни отдыха. Теперь все замерло, казалось, насовсем, комплекс виделся едва ли не заброшенным .

Примерно такое же чувство я испытал, когда прибыл сюда в начале девяностых. Те же пустые цеха, выключенные лампы, рельсы кое-где поржавели от редкого использования и еще более редкого ухаживания. Казалось, огромный конвейер, прежде запускавший по нескольку ракет в месяц, ныне остановившись, уже не возродится никогда. В той мере, в какой кипела работа в конце восьмидесятых, уже, скорее, никогда. Но сейчас хоть раз в месяц, а вывозят новые ракеты на стартовые столы. Почти так же, как и пятьдесят лет назад. Ведь тогда и второй стол не пустовал, с него производились запуски военных спутников .

За день до старта, когда в ракету уже залили немыслимое количество керосина, заправили баки жидким кислородом, отчего она начала тихонько дымиться, к ней, упакованной плотно в мачты и фермы, прибыла еще одна делегация, из Звездного. Первый и второй «большие космонавты» почтили Зарю, а следом и стартовый стол своим визитом. С ними приехали и несколько человек в штатском, вооруженные съемочной техникой, службисты, коих в городке насчитывалось едва не половина, сразу признали в журналистах своих. Они долго выбирали ракурсы, затем облачили космонавтов в скафандры, кто-то, сообразив на месте, написал на белоснежном шлеме «СССР», после чего спектакль начался. Снимали до полудня, после чего вернулись в Зарю и продолжили работу, фотографируя панорамные обзоры городка, скорее всего, для внутренних целей, допуск у «журналистов» был высшей степени, так что возражений они не встречали, а вот зачем им понадобились свидетельства, до сих пор неясно. Из всех виденных мной кино и фотоматериалов, посвященных первому старту, ни один из сделанных одиннадцатого апреля так никуда и не попал. «Хроника событий», повествующая о полете в космос первого человека, была сделана неделей позже: «большой космонавт» просто повторил все то, что до него сделал я, в точном соответствии с протоколом .

Вечером меня отпустили к ракете, в свете прожекторов она выглядела загадочно, странно, непривычно. Что-то величественное, но в то же время совсем земное, даже мысленно разъяв фермы и разбросав мачты, трудно поверить, что эта махина способна оторваться от земли, а ведь еще как способна, я ведь видел это собственными глазами не далее чем несколько недель назад. А вот сейчас почемуто не верилось. Я побродил недолго возле стола, техники копошились, прозванивая километры кабелей, налаживая аппаратуру, что-то, как всегда, не шибко клеилось; чтобы не трепать себе нервы их тревогами, я поспешил обратно. Теперь мы жили не в общежитии, нас с Васей поместили в то, что впоследствии назовут гостиницей «Космонавт» — уютное строение на краю городка, рядом с электростанцией. Позднее здесь возведут еще две, для любопытствующих туристов из зарубежья и высоких гостей. Но это когда Тюратам станет называться Байконуром, в честь поселка, расположенного в трехстах километрах отсюда, я ни разу не был в нем, говорят — глушь, но секретности ради тыкнули в карту, связав два населенных пункта в один, поди догадайся. В окружении врачей, инженеров, команды психологов, мы пробыли здесь неделю перед стартом, видеться с кем бы то ни было запрещалось, это беспокойство о душевной и телесной гармонии космонавта сохранилось и по сей день. Здесь проживал последние дни перед стартом и Главный, впрочем, вечером одиннадцатого он переехал на КП, видимо, не клеилось серьезно. Впрочем, о том, что происходило, я узнал последним, по истечении нескольких месяцев со времени полета .

А пока мы с Васей беседовали накоротке, нас хорошо накормили, мы попрощались, последний раз перед стартом, ведь завтрак у меня уже будет у одного, он поедет в отдельном автобусе — не то секретность, не то безопасность, и вообще, начиная с этой ночи у нас все станет порознь. Пока я, обследованный, изученный, точно лабораторная мышь, коей по сути и являлся, не вернусь в общий вольер .

Поздним вечером, после расставания с Васей, на меня навалилась хандра. Как по заказу прибыл психолог. Ерофей Иванович побеседовал со мной по душам, вроде немного отлегло, напоследок предложил снотворное, я решительно отказался. Так и заснул, считая про себя «шестьдесят пять, шестьдесят пять». Помогла эта считалочка .

Утром меня даже разбудили, хотя обычно я просыпался за полчаса до срока, ровно внутри срабатывал некий будильник. Нервное напряжение отключило таймер. Очнувшись, я немедля с головой окунулся в предвкушение старта, волнительное, тревожное, счастливое, жуткое и радостное, перекидывавшее из одного состояния в другое, точно стеклышки в калейдоскопе. Главный любил все делать пораньше, впрочем, оно и лучше, будь старт назначен на заполдень, я успел бы известись. Да, полетом управляла автоматика, мне так и кнопки незачем нажимать, разве что для контроля моего состояния — жив, не очень, совсем нет. Но все равно, старт тревожил. Даже не ролью первооткрывателя всего и вся, но неким странным ощущением немыслимости происходящего .

Последние дни перед стартом я находился у врачей буквально на кончике пера, конечно, тревожился, все тревожились. Это первый «большой космонавт» был удивительно спокоен двенадцатого, напротив, успокаивал других, немудрено, ведь он в тот день снимался в Звездном. Там возможны дубли .

У нас же весь городок жил и дышал этим стартом, техники, провозившись всю ночь, все еще доделывали что-то в носителе, даже когда машины двинулись в сторону стартового стола. Наверное, от этого, чтобы немного разрядить обстановку, Главный предложил остановиться на полдороги, сходить, как он выразился, «на колесо», ведь сколько мне сидеть в кабине, неизвестно, а другая возможность будет разве что при приземлении. Традиция закрепилась, как, кажется, и все отступления, выдумываемые в тот день или за день до того, Главным. Легкий ужин, просмотр кино, позднее это стал фильм «Белое солнце пустыни», столь же простой завтрак, роспись на двери номера, нет, это кажется я, на всякий случай, хоть что-то после себя оставить. Отправка в разных автобусах космонавта и дублера, вот это «на колесо», отчет перед комиссией. И подъём с техниками в лифте на немыслимую высоту — казахстанская степь от края до края предстала моему трепещущему взору, кажется, в этот момент я утратил самообладание, накачанное целой бригадой специалистов, вжался в поручни и несколько тягостных минут цеплялся за них, боясь, если оторвусь невовремя — все, пропаду. Голос Главного вывел меня из ступора, техники уже заволновались, наверное, звонили Земле, я в тот момент не замечал ничего. Кажется, видел Васю, стоявшего в паре километров от стола, я был уверен, что видел, но сам Вася утверждал, что из автобуса не выбирался. Не знаю, может мне и показалось, как увиделась Света незадолго до отъезда, тревожно караулившая подле гостиницы. Спросить у нее я так и не решился .

Наконец меня засунули в капсулу, запаковали. ЦУП в лице помощника главкома по космосу, поинтересовался самочувствием, я ответил, голос дрожал, но уже обретал привычные нотки, его эхо я слышал собственном шлемофоне. Каманин сообщил, что до запуска остается два часа, надо проверить скафандр, с ним я возился так долго, словно это происходило сейчас. Всегда при воспоминаниях я представляю на месте подростка себя нынешнего, и уже не удивляюсь ничему из предстартовых волнений. Скорее, поражаюсь, как быстро я с ними справился, сейчас бы копался и копался, наверное, только Вася… да, вот слег с сердцем. Главный заиграл его, проверяя, нет, сейчас ни к чему вспоминать подобное. Главное, сам Вася никогда не держал на него зла, относился с пониманием ко всем самым тяжким экспериментам над собой. Я отчаянно злился на своего друга за эту щепетильную преданность, но и сам, в мыслях всегда отдавал дань, понимая, какой ничтожный шанс оказался вытащен мной не без его участия. И какие фантастические мечты осуществились. Честно признаюсь, никогда не просил о них, даже отобранный в Заре, даже войдя в четверку, став углом тетраэдра, я не мечтал стать тем, кем стал. Странное дело, я всегда желал, чтобы им стал Вася, до сих пор сожалею о решении Главного. Почему сокрушаюсь, что оказался первым? — не могу дать ответа. Это скорее вопрос чести, ведь друг мой был куда достойней меня во всем, был и есть, тревожно напомнил себе я, поглядывая по сторонам .

— Пора в путь, — произнес Макс. Снежный заряд, преградивший нам путь, начал стихать, ветер еще посвистывал снежком, но хоть дышать стало можно, рваные тучи отходили на юг, стремительно оставляя прежде завоеванные позиции. Макс снова взял Свету под руку, жестом столь знакомым, сколь и волнительным — для нас троих. Она улыбнулась в ответ, той самой улыбкой, которая никак не давалась мне, но всегда обращена к нему. Мы двинулись через улицу, до кафе, избранного нами местом празднования юбилея, оставалось всего ничего — пятьдесят метров и пять минут пути .

Света коснулась меня, так мы и пошли, Макс своим телом, пусть и потерявшим в мощи, сгорбленным и недужным, тропил нам путь, Света следовала за ним, я замыкал шествие, цепляясь за нее. Выглянувшее солнце слепило глаза, ветер все равно упрямо забивал дыхание, но Макс упорно тащил и тащил, я слышал его хриплое дыхание, тяжелое, усталое, как тогда, во время группового…, а ведь он тогда успокаивал меня, хотя у самого пульс зашкаливал за полтораста .

Если бы приходилось выбирать мне, Васиным дублером я поставил бы именно Макса. Самый возрастной, самый мощный из группы, той еще, из шестидесяти человек, он производил впечатление. И дело не в цвете кожи, Макс выделялся больше какой-то внутренней твердостью, Света с самого начала поняла, что это тот якорь, за который смело можно зацепиться и держаться, будучи уверенной, что с ней ничего уже не произойдет. Это та каравелла, которая всюду проложит путь, сколь бы долго его не пришлось прокладывать. Макс и к тренировкам подошел так же — ничего не пропуская, но и умудряясь если не добавить еще, то хотя бы понять сразу либо свои ошибки, либо недоработки; где-то внутри равнозначно фиксировал удачи и поражения, чтобы потом действовать по показаниям внутреннего я. Наверное, это и называлось интуицией, ведь он редко когда промахивался, а и промахнувшись, не паниковал, возвращался назад и продолжал путь с места падения, и так до тех пор, пока… К такому конечно, липли. Вот с Васей они не сразу сошлись, там где мой друг брал знанием, Макс штурмовал измором. Но в остальном они сходились, да и сошлись куда ближе, если б меж ними волей-неволей не оказался я. И Света, разумеется .

Если бы приходилось выбирать мне, я отдал с удовольствием все свои переживания, тревоги и радости первого, на то, что она дарила ему, а он отдавал ей. Посадил в кресло катапульты, оставшись с той, которая забрала мое сердце в краткосрочную аренду, из которой я никогда уже не мог, да и не собирался выкупать. Изменить природу вещей, вроде не заложенную изначально, но как же удачно совпавшую .

Хотя она ни словом не обмолвилась о Максе во время своего жития во грехе, разве я не чувствовал, мы оба не ощущали неумолимого присутствия третьего, делавшего наши попытки ненужными, ставившими крест на всяком устремлении к бегству от предначертанного. Макс никогда не был лишним, мы оба это понимали прекрасно, но все же старались, пусть неудачно, неумело, но старались, весь тот год, не сознавая бесплодность, а если и сознавая, никогда не признаваясь в ней. Или пытались понять каждый свой выбор, ведь для чего-то еще, кроме как бегства, пришла она жить ко мне .

Эти сторонние мысли помогли мне сосредоточиться, когда техники покинули корабль и стали закручивать гайки. Даже когда Каманин сообщил: приборы показывают, люк лег неплотно и надо развинтить и свинтить тридцать две гайки сызнова, я, отвлеченный думами, почти не отреагировал на происходящее. Помощник главкома еще заметил, что мой пульс шестьдесят пять, я подумал, он пытается успокоить, нет, правда. Не то чтобы я вовсе не волновался, тревожился, как же еще, вот только тревога эта, пробуждаемая постукиванием в металл корабля, пока не выплескивалась наружу, сдерживаемая и мной, и теми, кто был со мной на связи. Каманин все время сообщал о ходе работ, спрашивал самочувствие, сообщал пульс и давление, так рутинно, буднично, как я не припомню даже на давешних тренировках. За пятнадцать минут до старта микрофон перешел к Главному. Тот так же предупреждал, что все штатно, рассказал, как продвигается старт, рассказывал так, будто я находился на экскурсии, но плохо видел происходящее. И все время заставлял меня повторять им сказанное. Лишь только когда был дан ключ на старт, он сам, я понял по сдавленному голосу, уже не мог передавать возросшее волнение и замолчал, я слышал только команды, доносившиеся из бункера. Но когда ракета дернулась, ожила, затряслась и заходила подо мною, вздрогнула всем корпусом и сперва медленно, натужно, а затем все скорее, потащила меня ввысь, пожелал мне счастливого полета. Я ответил, мысли были уже далеко, вознесшиеся следом в небесную гладь .

Первая ступень отработала немного дольше положенного, счастье, я не понял, насколько. Все «Спутники» и «Востоки» выводились на низкую орбиту, если не сработает система торможения, корабль спустится сам, через двое-трое суток, максимум неделю. Именно недельный запас провизии закладывался каждому космонавту в пищеблок. Вот только лишние пятнадцать секунд работы первой ступени швырнули «Восток-1» на сотню километров выше — спуск бы составил месяц, случись что со своенравной системой торможения. Плюс к этому добавилось небольшое вращение корабля. Отчасти это даже кстати: иллюминатор, находящийся у меня под ногами, позволял увидеть куда больше, когда «Восток» выскочил на орбиту, я почувствовал, наконец, давно жаждаемую невесомость, и уже не отрывался от источника света. Меня спрашивали, тормошили, я однообразно отвечал: все мысли выключились разом, я позабыл обо всем, вернувшись в то блаженное состояние детства, из которого некогда был вырван. Я восторгался, восклицая что-то, выкрикивая, став обратно тем неугомонным сорванцом, который и знать не знал ни о какой Заре и ее обитателях, не ведал и не думал о космосе, а гонял в футбол тряпичным мячом, бегал в охоту на яблоки и в часы одиночества забирался на старую кряжистую сосну, глядеть на далекую реку, влачившую неспешно свои воды в бескрайние дали. Я вернулся туда на суковатую ветвь сосны, тепло пахнущую хвоей, но не один, меня слушали, поддакивали, просили описать и рассказать. А я удивлялся, что не вижу звезд, что материки столь громадны, а облака можно буквально пощупать рукой. Я видел заход и восход солнца в своем коротком путешествии за земные пределы, и то и другое показалось мне чудом, ни с чем не сравнимым, я пытался описать это, но слов не хватало, кажется, тогда я произнес свою фразу «спущусь, первым же делом в библиотеку» — ходившую потом за мной долго по пятам, в том числе и в самом книгохранилище, куда я в самом деле зачастил вскоре после приземления .

Но восторги мои слышались только бункеру, остальным «студия» передавала слова совсем другого человека, вещавшего параллельно со мной, но с десятиминутным запозданием, из Звездного городка .

Наши соперники по звездной гонке перехватили предназначенный для них сигнал, так мир узнал весть о том, что советский человек оказался в космосе, и имя этого человека. Юрий Алексеевич Гагарин. Просто Юра, иначе его никто не называл. Веселый, добродушный, с простым, но в то же время таким запоминающимся лицом и улыбкой. Открытый для мира, он идеально подходил для роли первого посланника, со временем даже я сам стал воспринимать его таковым. Да что говорить, когда он прибыл в Москву, на торжественный прием, мы, большие и маленькие космонавты, прибывшие следом и смешавшиеся с публикой, а еще ведущие специалисты, в том числе и сам Главный, с восторгом наблюдали за ним, ловя каждое его слово, и бешено аплодируя едва не после каждой произнесенной им фразы. Я очень обрадовался, что именно этот человек стал посланником Союза и для всей земли оказался первым: Главный, поистине, умел гениально выбирать. Я и сейчас, сколько там лет ни прошло, не могу сравнить себя с тем, кого забрало к себе небо, чтоб не нарушить единожды данную клятву молчания .

Восторги не успели стихнуть, как корабль стал тормозиться где-то над Атлантикой, снова что-то не сработало в системе, хорошо, хоть двигатели отпахали свое. «Восток» стремительно закручивался, все быстрее и быстрее, позже выяснилось, азот попал в рулевые сопла. И в этом кордебалете я мчался к Земле, уже сам не понимая, что происходит. Связь с бункером прервалась, я ждал разделения спускаемого аппарата, но три, пять, семь минут, а его все не было. Циклограмма полета разлетелась вдрызг, выходило совсем непонятно, куда я сяду и сяду ли вообще. Шторки я закрывать боялся, все пытался высмотреть, куда влетаю, успею ли попасть к своим, ведь если не смогу, меня ждет печальная участь «Спутника-6», подорванного над Тихим океаном .

Только через десять минут после запланированного произошло отделение приборного отсека, корабль ухнул вниз, как в бездонную пропасть. Перегрузка была такой, словно я падал в бездну, а затем ударился об ее резиновые стены; я все пытался докричаться до бункера, не помня уже, что меня сейчас не слышат, говорил себе, все в порядке, самочувствие нормальное, давление и пульс в норме, твердил свое «шестьдесят пять, шестьдесят пять», а потом — громкий хлопок, взрыв и ватная тишина. Катапульта выскочила из шара спускаемого аппарата, вынося меня прочь. Мнилось тогда, что корабль упадет в район Каспия, я стал судорожно оглядываться. Зрение прояснилось, когда оранжевобелый парашют распахнулся над головой. Затем выскочил и запасной парашют. Я срезал его, кажется, снова отключился, но на секунды, снова забормотал «шестьдесят пять» — и наконец, достиг земли .

Ко мне бежали люди, невесть откуда прибывшее человекоподобное существо приняли одновременно и за инопланетянина и за шпиона, в тогдашнем сознании это сочеталось самым естественным образом. Когда я поднялся и попытался говорить с ними, народ из деревни Смеловка попросту разбежался, в отдалении наблюдая за прибытием вертолета из Энгельса, моей погрузкой и возвращением в небо. Наверное, это не показалось им удивительным, ни явление инопланетного шпиона, ни то, как быстро за ним прилетел военный вертолет, солдаты мигом оцепили и оранжевого человечка и кресло, запихали все на борт и спешно отчалили. Спросили только, говорил ли я с кем, я качал головой и просил пить. Меня отпаивали, успокаивали и радостно хлопали по плечу, говоря, что уже все слышали по радио, и что голос с орбиты у меня совсем другой. Солидней, что ли. Я соглашался, я тогда со всем соглашался. И ни во что не мог поверить. Не могу сказать с уверенностью, сколько прошло времени, прежде чем осознал, вроде и парад отгремел в честь Гагарина, и чествования переместились в города и села, а мне казалось, что именно он, не я, оказался за бортом этого мира .

Хотя нет, что я. Осознание пришло в Заре, тринадцатого, днем. Когда выгрузили из самолета, а на взлетно-посадочной меня ждал первый отряд, не тот, что из Звездного, наш. Света подбежала ко мне, поцеловала, прильнула, прижалась всем телом, вот это поцелуй я и запомнил на всю жизнь, именно его, а не тот первый, ибо именно он показался мне куда дороже и важней. И я, почувствовав всю важность его, приник к Свете, и спросил ее просто: «Ты не оставишь меня?». Она улыбнулась в ответ, неожиданно отстранилась на вытянутые руки и долго смотрела в глаза, покуда не отвела взгляд. Но ничего не сказала тогда. Глаза, наверное, ее глаза выдали, она сразу спряталась за Макса, который уже шел со своими сердечными поздравлениями, пытаясь оттеснить Васю, сграбастав меня в охапку, он с силой прижал к груди, я едва не задохнулся. А потом ласково провел ладонью по шее. И снова прижал. Без единого слова — как и раньше .

Когда шесть лет спустя глаза снова ответили мне, я задавал тот же вопрос. Света отвечала на него легко и свободно, первый раз я спросил ее сразу после суточного отсутствия, вечером, ложась спать, она снова улыбнулась, я ждал молча, и тогда она произнесла короткое «да». И еще не один раз, позже, даже за две недели до катастрофы, она отвечала мне так же коротко и однозначно. Будто сама решила все для себя и уже не хотела ничего менять. Не веря в то, что не смогла и уже не сможет поменять ничего из путаных дерганых отношений, сложившихся меж нами. Или она знала, но пыталась изменить? Или лила бальзам на мою рану? — нет, только не последнее, утешать она не умела. Значит, говорила правду, и действительно хотела, пыталась уйти, все объяснив и окончательно решившись. И Макс, предчувствуя наперед, тихо отошел, дожидаясь своего часа. Всего год, много или мало? — но в следующей жизни, после катастрофы, она стала окончательно и бесповоротно его. Нет, она уходила ко мне, но что были эти уходы? Иллюзией, фантомом прежних отношений, о которых вспоминали с долей горькой иронии: она приходила ко мне, я стелил раскладушку для себя, и мы еще долго разговаривали перед тем, как забыться. Ничего не было, если об этом шла речь, было все, если о другом. Свете необходимо насущно необходимо выговариваться со мной, до этого она всегда слушала Макса, да в ответ он так же слушал, но… или это снова предлог, чтобы повстречаться за мной? Едва ли он умел не отвечать ей, оставаться холодным с ней или отшучиваться и говорить невпопад — с ней. Или, поминая прожитые вместе годы и годы впереди, все же мог? Света ничего не говорила об их отношениях, вплоть до последнего времени, тут все зависело от меня, от наших взаимоотношений на текущий момент .

А тогда, после катастрофы, после реабилитационного периода, после изгнания с должности помощника руководителя женского отряда космонавтов, она приходила куда чаще: поговорить, послушать, больше сказать свое, чем услышать чужое; в отличие от прочих женщин, Света не умела сосредотачиваться на ком-то еще, когда изнутри напирало особенно сильно, она становилась жуткой, ненасытной эгоисткой, требовавшей к себе особого внимания. Наверное, Макс, действительно не мог все время выдерживать ее порывы, наверное, это тоже послужило причиной и ее ухода, и его тайного согласия с разрывом. И ее уверенного «да» в ответ на мое «останься». Да еще она жаловалась тогда, что Макса все время — ну два или три раза в неделю, — волнует их интимная жизнь, со мной хорошо, ведь я так же быстро остыл, как и она, даже еще быстрее, по другим причинам, но со мной хотя бы проще общаться, не то, что с человеком, который требует к себе еще и того внимания, которое Света по изломанной природе своей не может ему дать .

Или это снова навет? Я в затруднении, я давно перестал отличать в ее устах зерна от плевел, наверное, сам виноват, когда начал потакать ее чутью — отчасти верному, но больше выдуманному, для утишивания Светкиного чувства гармонии. Ведь она всегда считала меня в сфере своего внимания и понимания, и я, потакая ей, до и после жизни «во грехе», особенно после, соглашался со всеми ее угадываниями. К чему бы они не относились, к погоде, влияющей на работу сердца, к переменам настроения, к моим мыслям о ней, наконец. Иногда очень точно угадывала — или действительно чувствовала, не знаю, снова не смею спросить, — иногда мне приходилось подыгрывать, продолжать спектакль, столь приятный нам обоим .

Начался он как раз в апреле-мае шестьдесят первого, когда Света впервые заговорила обо мне и моих переживаниях, виденных ею во сне. В то время мы находились в подвешенном состоянии, вроде бы главная задача выполнена, человек в космос запущен, можно остановиться и перевести дух, а затем уже ввести в дело «больших». Но никак не получалось, тут вообще странно вышло, не то шлея под хвост попала Главному, не то Совмин сам посчитал необходимым продолжить маскарад, дабы убедить всех в мощи державы: ведь существующие пока в чертежах «Восходы» не появлялись даже в виде макета. Трудно впихнуть в крохотную сферу троих пусть и субтильных мужчин, надо не просто увеличить объем, но и модернизировать ракету, чтоб выводила на орбиту хотя бы лишнюю тонну, а это время, и уж точно не год и не два спешной доводки до ума. Выходило так, что выбора не было. В конце мая правительственная комиссия согласилась с Главным продолжать исследования в рамках имеющегося. В планах на ближайшее будущее — полноценный запуск на орбиту, на сутки и более, возможность автоматической и ручной стыковки аппаратов, выход в космос и так далее и тому подобное. И самое основное, почему еще маскарад продолжался столь охотно: во всем хотелось опережения .

Главный говорил немного иначе. Собрав нас после майских, он утвердил следующую программу — в этом году будет произведен полноценный многовитковый запуск, после него стыковка двух «Востоков», а далее увидим. Но главное, пока все это возлагается на наш первый отряд, так что отмена тренировок, действовавшая месяц, окончена, все возвращаемся к будням. Вы необходимы, почему я выбрал вас: вы молоды, выносливы, вы еще обладаете теми свойствами человеческой натуры, которые с годами гаснут — быстротой реакции, удивительной интуицией — кивок в сторону Макса, — ловкостью, незамутненностью взгляда, молниеносной обучаемостью, особенно во время экстраординарных ситуаций, а их, поверьте мне на этой сырой технике на ваш век хватит. И пока «большие космонавты»

— он употребил наше словцо, — неспособны к подобному, козыри в ваших руках. Несколько лет я вам могу гарантировать .

Мы слушали и поневоле гордились собой. Особостью, избранностью. Подсознательно, конечно, понимая, что это все лабораторные эксперименты Главного перед серьезными испытаниями и исследованиями уже на «больших». Так что главное вовсе не наши удивительные способности, а наличие первого отряда под рукой .

Все знали, но все равно хотели верить в исключительность: так приятней, так сердце колотится быстрее и позволяет лучше выполнять поставленные задачи. А их вскорости оказалось весьма много .

Главный назначил дату следующего старта на середину августа сего года, полетит Вася, дублером у него Макс. Остальным не останавливаться на достигнутом, не терять ритм, не выбиваться из колеи, ведь следующий старт будет двойной и совсем скоро — у меня екнуло сердце, дважды, когда я понял, что полечу еще раз, но главное, что до этого я буду наедине с ней .

Вот так же екало, когда она, пусть даже много позже катастрофы, приходила ко мне «на почайпить»

— я что-то ждал от этих встреч, ждала она, мы садились на диване перед выключенным телевизором, обнявшись, сидели, молчали. Нам этого вполне хватало, вроде бы, но только каждый понимал внутренним своим разумением отсутствие главного. Я говорю сейчас не о Максе, но о той скрепе, что пыталась нас сводить вместе больше года, а, не сдюжив, разбросала. Выбросила ее — в ту самую жуткую катастрофу, когда Света ни с того, ни с чего решила все оборвать и вернуться, кошмарным для нее даже способом, на круги своя. Будто разом почуяв его — с надсадной болью, с колотьем в груди, до мучительной истомы; так она говорила мне, когда жила «во грехе», разлучаясь на время, вынужденная ночевать не дома или просто скучая, она чувствовала меня буквально, мучительно, жадно, я поддакивал, но видел лишь редкие обрывчатые сны. Где она присутствовала, но в каком именно облике — затруднялся сказать даже тогда, просто была, этого мне хватало. Как хватало и позже, и раньше .

Кажется, хватало .

Ведь во время подготовки Васи и Макса к полету мы сблизились, но странным образом, Макс тогда еще не мог отпустить ее, и потому Света дарила мне лишь одно свое присутствие. Мы даже не целовались, сидели обнявшись, глядя на стартовые столы, и молчали; изредка она вздыхала, погруженная в себя куда больше, чем в нашу интимную общность, затем, возвратившись из грез, начинала рассказывать что-то, неинтересное нам обоим, — и замолкала снова. А я блаженствовал уже от одного только прикосновения, объятия считая даром небес, о другом и не мечтая, ведь Макс рядом, нельзя же так .

У нее за все эти годы сложилось множество самых противоречивых суеверий, оставлявших ее на какое-то время, претерпевавших странные метаморфозы, исчезавших совсем или приходивших обновленными. Тогда она считала невозможным целоваться, когда Макс, да и Вася, готовится к полету, о чем-то более интимном, ни ей, ни ее воздыхателю не думалось вовсе, каким бы ни было наше воспитание, мы все равно оставались детьми. После, «во грехе», она почитала немыслимым встречаться с Васей, разве что на час, не больше, приходила к нему, мне же, напротив, рекомендовала его, как, наверное, паства рекомендует неофиту своего батюшку. Но после двухсуточного отсутствия, стала настаивать на прекращении встреч. Боялась, что тот может что-то нашептать на нас .

Были и еще: она всегда старалась наступать на трещины в асфальте, считая, что это даст ей что-то в будущем, — или тем, кто у нее уже есть. Вот и сейчас, подходя по щербатому асфальту, выискивала в снежном месиве под ногами и выискав совсем уж легкими туфельками наступала на бесчисленные разломы в черной корке, семенила или ускоряла шаг; Макс тащил ее, она сопротивлялась, но памятуя о Васе, продолжала, верно, считала, что этим поможет ему .

Перед самым стартом я встретился с Васей. Он обрадовался нарушению режима, долго жал меня в объятьях, предложил чай с плюшками и варенье на донышке, мы посидели, поговорили ни о чем, для общего спокойствия, после чего меня обнаружили в его номере и выгнали прочь. Он махал мне вслед до лестницы. И затем, обернувшись у лифта, махал перед самой посадкой в корабль. Вася был удивительно спокоен, вот ему следовало лететь первым, он легко перенес отправку на сутки, уверенно отвечал бункеру, рассказывал о своих ощущения обстоятельно и подробно. Задания у него несложными казались только здесь, на земле, там умение поесть, попить, поспать, стало жизненно важным. Он все исполнял с готовностью и проспал целых шесть часов, приятно удивив даже Главного. А проснувшись, занялся съемкой планеты, эти кадры теперь часто транслируют по ТВ, ведением дневника, решением прочих задач, приходивших с Земли. Удачно ориентировал корабль, благо такая возможность ему была предоставлена бункером. Затем приземлился в заданном районе, весь полет прошел на удивление гладко, так что вторым космонавтом без особых треволнений стал Герман Степанович Титов .

Они с Гагариным тоже подходили друг другу, и это мне казалось добрым знаком. Тогда знаки виделись во всем, особенно земные, те, что окружали меня, нас .

Вася вернулся — как будто никуда и не летал, разве что в отпуск: счастливый, довольный необычайно, я было подумал, в дороге он еще познакомился с какой-то проводницей или сотрудницей Зари, но нет, все дело в притяжении небес, точно забыл, каким блажным сам ходил недели две после приземления. Верно, забыл, ведь я же не видел себя со стороны, теперь только и увидал. В нашем возрасте характерно не сдерживать эмоции, несмотря ни на что, вот и Вася, он буквально лучился воистину неземной радостью. Семнадцать витков, не шутка, он перепробовал все, он многое увидел, он реально управлял кораблем, и теперь был на вершине блаженства — никаких неприятностей из тех, что вроде бы предсказывались учеными, с ним не случилось. А значит, возможно выжать из корабля и его будущих обитателей еще большее, Главный сразу после беседы с Васей распорядился о разработке проекта группового полета, а затем и стыковки кораблей. Время было, ведь «Восход» все еще проходил доработки, под него требовалась третья ступень, а там, дальше, чем черт не шутит, может, нас опять отправят уже на новом суденышке в новые приключения .

Тогда всеобщая эйфория захлестнула нас и долго не отпускала. Главный выдал нам отпуск в месяца полтора, который каждый, набесившись уже за две недели, стал тратить с умом. Пятнадцать лет скоро исполнялось, возраст немалый, тем паче, по нашему времени, неземному. Мы засели за учебники, спеша закончить то, что начиналось вроде как из-под палки в детдоме, а ныне превратилось в насущную необходимость. Конечно, это уже не школьная программа, совсем иное, вот как пример: сейчас я легко вспоминаю законы Кирхгофа и Кеплера, но могу заплутать в трех соснах, когда меня спросят что-то по истории, новейшей или античной, не суть. Несмотря на прочитанные тогда и позднее завалы классиков, я разве что научился говорить складно, но так торопился поглотить их всех, что в голове перемешались и Чехов, и Апулей, и Аполлинер, и Гофман .

А когда Света пришла ко мне, страсть перешла в иное русло. Мы рьяно, с жаром, отдавались друг другу, позабыв и о другом, и о других, особенно поначалу. Опаздывали, подводили, никогда на это не смотрели сквозь пальцы, как в случае с ее страстью к Максу, напротив, да только лишь подогревали запретами. Лучше сказать, дарили необходимое продолжение странного празднества, возможно, быстро бы превратившееся в рутину, чего так всегда бежала Светлана. Разве что с Максом ей удавалось оставаться в роли, которую он так жаждал, и которой в итоге добился, и до сей поры наслаждается. Вот уже двадцать лет, да, с самого выхода на пенсию, у него появилась возможность лицезреть ту Свету, кою он так жаждал все это время видеть, с начисто пропавшей страстью к саморазрушительным переменам. Не возраст тому причиной, новая, очередная, какая уж по счету жизнь, куда ни я, ни Света, никто из нас не мог вписаться, и не вписавшись, мы прогнулись, занятые тем, что просто пытались выжить. Именно это, а не разрыв, не катастрофа и долгое из нее выползание, вопреки всему, и не пенсия в сорок три, надломило Свету окончательно. Но то небытие, в кое мы впали после выхода, выбрасывания на свалку истории .

Именно тогда, в девяносто втором, Макс наконец-то стал обладателем той, которую ждал и лелеял всю свою жизнь. Пусть изломанной, пусть согнувшейся, но именно той, которая уже никогда никуда не уйдет от него. Я не могу его за это судить. Равно как и ее. Жизнь все расставила по своим местам, и за двадцать лет почти не переменила — мы будто вклеились как мушки в кусок янтаря, в новое бытие, и утишились друг рядом с другом .

Еще и поэтому отсутствие Васи, едва мы зашли в кафе и сели за столик, выглядело так жутковато .

Света первой обратила внимание, немедля поднялась и отставила пустой стул: ведь во всяком кафе, в любом заведении общепита, столики рассчитаны на четырех человек. А треугольными их никто не делает. Тем более наш тетраэдр не может встроиться в постылую двумерную плоскость стола .

Света села за стол, она выбрала себе место между нами. Я сидел против окна и прищурившись, зрение слабело, подобно догорающей свече, разглядывал Макса. Он улыбнулся и, показав большой палец, достал из кармана пальто початую бутылку. Я невольно улыбнулся, знакомый жест, еще с той поры, с времен группового полета. Несколько жизней назад .

Когда Главный распустил — или вынужден был распустить наш отряд, — конечно, это оказалось шоком для всех. Больше других переживал Вася, он, самый здоровый из четверки, тайком уже подписался под тайным согласием отправиться экспедицией (тогда еще ни сроков, ни ракеты не существовало) в один конец до Марса, установить там советский флаг, умыв противников в очередной раз, замахнувшихся на куда более мелкое и близкое, на Луну, провести исследования, пока кислорода хватит, и на том и закончить славную свою жизнь. Ему обещали имя в веках, этого хватило, чтоб соблазнить его. Он охотно взял билет в один конец и не сомневался, что и мы последуем его примеру. Пожалуй, я бы не оставил его одного, да только Главный усмотрел в моих показателях слабину, непригодную для долгого перелета, а без меня квартет разваливался, Светлана возмущалась и демаршем Главного и, главное, Васиной выходкой, без предупреждения, следом отступил и Макс; Марс помаячил красным глазком, превратившимся в красный же сигнал и потух .

После расформирования отряда Света пошла к Главному, о чем они собачились, я не скажу, и так понятно, только ничего это не решило: капсула на трех «больших» оказалась готова, а желающих из их числа отправляться хоть к богу, хоть к черту, набралось предостаточно. Да и последние полеты измотали нас до невозможности, необходима передышка, чтобы придти в себя, опомниться, а опоминаться некогда, когда дышат в спину столько человек. Света поняла это первой, она засобиралась уезжать из Звездного, куда мы перебрались после завершения экспедиций, в надежде втиснуться еще раз в отряд космонавтов, Макс уговаривал, но она пошла проститься с Васей. Только он смог оставить ее — именно тогда подарив нам пирамидки молока, с сакральной для нашего квартета сутью. Собрал нас, расползающихся по швам, вернул к работе, к учебе .

Вскоре не стало Главного, а еще спустя какое-то время Света ушла ко мне. Макс недавно рассказал, что перед этой эскападой он имел разговор с Васей, и сразу же после бегства тоже. Тот его уговорил не искать, а просто подождать, сколько бы времени ни ушло, ведь кто, как не он способен одним ожиданием своим добиваться куда большего, нежели другие бросками на открытые двери .

И после катастрофы, когда Света вернулась, Вася тоже просил ждать. Мы тогда расползлись снова, я работал в Медвежьих озерах, это недалеко от Монина, на станции слежения, Макс остался в Звездном городке, инженером-инструктором на тренажерах, Вася преподавал, не верилось, что обучал новобранцев в двадцать девять, но он и не был похож на молодого человека. Света, упертая, не умеющая остановиться и оглянуться, занималась с новым отрядом женщин-космонавтов, своих ровесниц, из которых только одна, Света Савицкая, отправилась за пределы неба. Она ездила ко мне рейсовым автобусом, когда снова становилось плохо, когда боль не отпускала и сил выгребать одной против течения не было, а Макс, а что Макс, он привык, страшное для нее слово, привык к своей заводи, а я так не могу, ты же знаешь. И тебе плохо без меня, это знаю я .

И мы оставались, жили и ждали, помогая друг другу жить и ждать. Макс тяжко воспринимал эти отлучки, начавшиеся, он видел, он все видел, еще во времена его дублерства. Но не мог воспрепятствовать им, ничего не противопоставлял, я думал, упорство, нет, не только, еще и уговоры Васи, знающего меня прекрасно, а еще и понявшего последствия нашего союза .

За неделю до катастрофы у нас случился разговор, приблизивший ее к бесповоротному утомлению от наших отношений. Начавшийся с вопроса, я удивлялся: странно, она же переносит мою тихую гавань, что ей мешало тогда, все это время, у Макса? Я не понимал, я был настолько слеп, что посмел спросить об этом напрямую. Сейчас вспоминать об этом неприятно, вот стоило помянуть, как луч света, пропоров тучи, ударился в полировку соседнего стола, немедля меня ослепив. Дурная игра природы, я отвернулся, Света зачем-то стала извиняться, мол, подожди, накопим на твои глаза, вот Вася поднимется. Я только рукой замахал, ну как можно так говорить, в самом деле. Макс молчал, глядя прямо перед собой. Потом накрыл своей лапищей мою ладонь, кивнул. Все так, все путем .

Так, как это было во время первого группового в августе шестьдесят второго. Главный решил дать Васе раздышку, отправлялись к звездам я и Макс. Странное сочетание, но, видимо, Главный решил перепробовать все. Моим дублером стала Света, Максовым — понятно, Вася, он шутил на эту тему, вот мол, будет повод работать не покладая рук, чтоб стране не позориться. Хотя изначально одобренный балаган все равно продолжился, нашими лицами стали Андриян Николаев и Павел Попович. Их и носили на руках, начиная со дня посадки. Впрочем, о чем это я, оба позднее, пусть и много позднее, но летали в космос. А пока же они замещали нас, как и мы их, каждый отрабатывая свое .

Нам с Максом предстояло свести наши аппараты на максимально возможное расстояние — желательно километр, или меньше, проверив ручное управление, а затем развести. Те, кто придут следом, Вася со Светой, должны состыковать два шарика, объявив тем самым о новой победе человеческого разума. В том, что на будущий год полетит эта пара, мы уже не сомневались. Главное, чтобы этот полет прошел удачно .

А вот этого, к сожалению, не случилось. Я полетел первым, сутками позже отправился Макс. Спецы, готовившие оба старта, сделали невозможное, корабли вышли на орбиту друг подле друга, всегото в шести километрах. Оставалось только подвести и развести. Вот только моя система забарахлила, едва только я коснулся ее. Шарик около суток оставался почти недвижим, приближаясь к своему соседу по метру в час, Главный торопил, одергивал, требовал. По прошествии первых суток решили созвать новое совещание, наверное, Главному предлагали отменить все и возвращать космонавтов, ведь и так успех, он отказался. А затем аппаратура, прежде выдававшая в час по чайной ложке, неожиданно сработала на полную, мой шарик неуправляемо понесся навстречу другому, точно в играя в бильярд, все попытки отключить систему не срабатывали. Когда до цели оставалось меньше сотни метров и я мог видеть Макса в большой иллюминатор его корабля, автоматика, наконец, перехватила управление. Шарики замерли совсем рядом, Макс говорил, что видел своими глазами мое серое от ужаса лицо, хотя вряд ли, расстояние не позволяло .

Мне подумалось после приземления, что Главному следовало бы послать нас с Васей, все же мы уже стреляные воробьи, первое испытание прошедшие, а тут ведь еще надо привыкнуть, надо почувствовать свою незначительность, ощутить безбрежность космического пространства, простирающегося во все стороны вокруг и одного шарика, и другого — нашей родной планеты. С другой стороны, посылать в следующем году резервный, пороха не нюхавший, экипаж, на стыковку… Да, выбора не оставалось, ведь те восемь из оставленной им летом шестидесятого дюжины давно разбрелись по Заре, кто-то уехал в Капустин яр, кто-то еще куда, жизнь успела разбросать менее везучих, ведь тогда считалось, что нас пошлют на один полет. Заменить оказалось некем, он пошел ва-банк .

Споров и разногласий от нас он не дождался, если ожидал их вообще. Мы с Максом вработались в режим, позабыв обо всем, он даже со Светой перестал встречаться — не до того. Хотя она всегда рядом, всегда готова придти на помощь. Она с почти одинаковым, как мне казалось, выражением лица следила за нами обоими, ждала знака, только знака. От кого больше? — но ни я, ни Макс, не посмели, не решились. Я не посмел, он не решился, так вернее. На том и сошлись — уже как полноценная команда .

Прежде мы никогда так часто и подолгу не общались, а тут как нашло. И не только по работе, он рассказывал о себе, о своих родственниках, приехавших в тридцатые из Северной Африки, которых надеялся отыскать. Со временем идея утонула, не сбывшись, осталась лишь память о ней да обрывки ложных воспоминаний, которыми кормили, наверное, всех необычных детдомовцев, да всех детдомовцев вообще, тех самых, про родителей в голубом вертолете .

О Свете и тут не было сказано ни единого слова, лишь позднее, во времена катастрофы, Макс начал говорить о ней — как с тем, с кем бы мог разделить все, накопленное за долгие годы. Этого я не понял тогда, я много чего не понимал, поплатился за это, и заставил платить друзей за собственное непонимание .

Перед моим стартом мы долго сидели, сумерничая, обсуждая вроде бы детали полета, но делились самым сокровенным, он меня расспрашивал о виденном, я его — о пережитом. Оба готовились, оба ждали. Оба знали, что Света в соседнем номере, этажом ниже, стоит только спуститься, сейчас, пока нет охраны. Хоть вместе, сколь бы глупым это ни выглядело, она бы поняла, приняла, быть может, и наше общее появление, списав на мандраж, на предстартовое беспокойство, посидели бы втроем, как сейчас, поговорили ни о чем, потом разошлись, каждый в себя .

Наверное, лучше, что не случилось, иначе, мне кажется, она не пришла бы потом ко мне. И не приходила, пытаясь восстановить былое, еще долго, после катастрофы. Да, ее бы тоже не было. Или все же была бы, все равно пришла, и все равно случилось бы неизбежное? Я до сих пор обхожу стороной этот вопрос .

Меня загнали спать, Максу еще день мучиться на земле, он провожал меня, крепко прижав к груди, будто надеявшись в этом немом жесте впитать ту частицу неведомого, куда ему предстояло отправиться через сутки. Затем отпустил, и долго смотрел вслед, и еще на стартовом столе, провожая, вместе со Светой. Даже тогда они стояли чуть порознь, будто боясь сглазить .

А через сутки ожидания я услышал в эфире его голос, докладывающий о состоянии, самочувствии .

Тогда я обратился к нему сам: «Беркут, Беркут, я Сокол. Как меня слышите?» .

— Привет, дружище! Я не только тебя слышу, я тебя вижу! Ты справа от меня летишь, как маленькая луна. Посмотри сам, посмотри! — маленький шарик его корабля ярко, истово блестел в свете солнца, будто сам наслаждался полетом .

Когда радость немного поутихла, Главный приказал вернуться к программе и по возможности не отвлекаться. В первый раз мы должны были сойтись до трех километров, затем видеосъемка, после сон и еще один маневр, уже окончательный .

После этого, окончательного, нас едва сумели развести. Искрящийся на фоне белых облаков шар «Востока» казался громадиной, по размерам сопоставимой с Луной, куда я непременно врежусь, о который разобьюсь, как корабль о гранитные скалы. На какое-то время я потерял концентрацию, что-то бормотал, кажется свое «шестьдесят пять», может что-то еще, счастье, автоматика вырвала из рук управление, спецы из бункера занялись своим привычным делом. Макс, помню, сперва успокаивал, показывая большой палец, потом же долго молчал, и лишь через четверть часа только стал отвечать бункеру .

Тогда первый и последний раз в центре управления появилась Света. Заговорила с каждым из нас, успокаивала, утешала, обещала, требовала вернуться живыми и невредимыми — показалось, будто слышу «Прощание славянки» меж ее слов. Едва удалось отогнать наваждение. А когда корабли разошлись окончательно, Главный потребовал выполнения других задач. И поскорее собираться, он тогда был непривычно жёсток, если не жесток, встряхивая нас, ровно котят. Наверное, правильно, метод кнута и пряника сработал, оставшаяся часть полета прошла относительно нормально, я снова поставил рекорд продолжительности, а когда капсула шлепнулась оземь, потерял сознание. Всего в жизни я трижды терял сознание, последний раз — уже в девяносто третьем, вроде как от голода, но это совсем другая жизнь .

Света была счастлива, она льнула ко мне, я отвечал ей тем же, хотя и куда сдержанней, нежели ожидал сам. Все дело в Максе, он хотя и не присутствовал физически, всесторонне исследуемый врачами, но все равно находился где-то между нами. Заставляя жадней прижиматься друг к другу и делая поцелуи короче, а дыхание прерывистей. Он всегда так поступал с нами, и прежде и позже. Казалось, не было способа избавиться от его присутствия; вот только казалось это лишь мне. Света, пришедшая жить «во грехе», выдернула его из жизни, отдав ее — хотя бы часть ее — мне насовсем. А я не понял, не принял дара, испугавшись, не поняв намерений, да много чего не осознав и потому опасаясь, весь этот год опасаясь — изводя и ее и себя. Потом настала другая жизнь, давшая иллюзию повторения, но теперь иллюзия оставалась лишь для меня, Света ее не питала нисколько. И новая катастрофа, ее выбросили из подготовки женского отряда космонавтов, оформив досрочную пенсию, этим и сломав окончательно, и, сломанную, вернув насовсем Максу .

Больше она не работала на Звездный, на Байконур, старалась обходить их здания десятой дорогой и предложения знакомых старательно отвергала. Она первой ушла из космоса, выбралась из забетонированного, хорошо укрепленного, способного выдержать долгую осаду городка космонавтов, переселилась в Монино, там стала сперва посудомойкой, потом официанткой, потом, уже после первого кризиса, сумела выкупить кафе, где и продержалась почти до кризиса следующего, а когда болезни окончательно подкосили, — мы едва сумели наскрести денег на лечение в Болгарии, — выкинула все прежнее из головы, схватив себя в охапку, отправилась вкалывать уборщицей в КБ Общего машиностроения, наплевав, чем и где оно занимается, и кто руководит им, показываясь всякий раз перед ней, не узнавая в упор согбенную старуху, елозящую квачом по паркету .

Со временем она стала и в кафе ходить, находила в этом даже некую заинтересованность, любопытствуя, какого сейчас работается и естся в стандартизированных забегаловках, коими застроили города и веси необъятной, прежде необъятной страны. О своем же, неподалеку от станции, старалась не вспоминать, и все равно обходила десятой дорогой, как в последний год кладбища, тоже боясь сглазить. Она относилась к тому кафе как к ребенку, может именно потому, что детей ей иметь было не суждено, брать из роддома подкидышей или детдома воспитанников не хотелось. Внутренняя сущность препятствовала, как говорила сама. Да и мы, оба, сперва спешили жить ей, стремясь один поставить ее на свой лад, другой живя фрагментами каждого наступающего дня и приходящей ночи, довольствуясь малым, и лишь мечтая, даже в объятьях, страстных и нежных, о большем, но не смея, никогда не смея отчего-то высказать свое вслух, так боясь отвержения, нового ухода, что слова застревали в груди еще прежде, чем доберутся до горла. Это мучило обоих, это и привело к первой катастрофе; ничего удивительного, что жизнь наша с самого момента появления в Заре измерялась ими, ими высчитывалась и запоминалась. И лишь краткий период времени прошел без катастроф, с шестьдесят первого по шестьдесят третий: вместил в себя одну из жизней, самую важную — и для нас, и для всех остальных .

В мае шестьдесят третьего стало ясно — дублера у Светы не будет. Сперва одна операция, затем другая, долгий восстановительный период, потом новая, уже после начала испытаний в сурдокамере — я перестал отвечать самым строгим запросам, дублером меня оставили, но больше для проформы;

Макс выглядел огурцом, но увы, лишь внешне, у него самого тоже начались подобные проблемы .

Списывали на неопытность, молодость, не зная еще, что тот же самый долгий путь предстоит преодолеть всем, кто задержится в люльке космического аппарата дольше нескольких дней, самый тяжелый случится у Николаева и Севастьянова, после более чем двух недель сидения в шарике уже «Союза»:

невесомость не прощает ни одной слабости, обоих космонавтов едва смогли поставить на ноги .

Это уже через два года по смерти Юры. Из первого отряда только он и Титов не смогли подняться в космос, хотя был шанс, был, Гагарин пробил себе возможность стать дублером Комарова на «Союзеон же должен был лететь на следующем корабле, вот только корабль Владимира рухнул в степь, замерзшая прокладка из некачественной резины не дала выпустить запасной парашют, основной скрутило при приземлении, катастрофа — после которой Света пришла жить ко мне, — и все. Гагарина, как икону, отстранили навсегда. А вышло, что через год он и сам отстранился, самолет, потеряв горизонт, рухнул недалеко от аэродрома. Всем известная история, вот только смысл другой: он так жаждал подняться в небо, а все же земля взяла свое. Не пустила. Меня отпускала дважды, сохранив жизнь, пусть и забрав здоровье, но оставила и меня, и моих близких в нашем узком тетраэдре. А вот лицо мое не пустила. До сих пор жаль, что Юра не смог подняться, до сих пор .

Света попала в катастрофу вскоре после его смерти. Иногда кажется, что все это неслучайно, все взаимосвязано, тогда хочется выть на луну от осознания собственной беспомощности, хочется звать, но кого? — я не могу сказать, — хочется вырваться из замкнутого круга, но всякий раз он оказывается тетраэдром, и поневоле смиряешься с неизбежно происходящим. Отступаешь, выжидая, утешаешь себя ожиданием. И снова не решаешься. Как тогда, «во грехе», как и раньше, как позже — никак не решаешься .

Возможно, действительно слаб для нее. И тут уж не чувства виной, наверное дело в характере, когда он касается той, единственной, что у меня была, мои прикосновения всегда робки и нерешительны, точно я изначально и по сию пору остаюсь тем школяром с пылающими щеками, пытающимся в первый раз объяснить свои чувства и не находящими слов, мучающего и себя и ту, что так любит невысказанностью до тех пор, пока не лопается струна .

Или я так привык к обязательному присутствию Макса в ее жизни, что не мог поверить в ее окончательный с ним разрыв? И лишний раз убедил себя в неизбежности — уже после катастрофы, случившейся едва ли не на моих глазах, не на моих, Макса .

Тогда он видел все один, и это запечатленное запечатало его в себе, и ее в нем окончательно. Она пыталась сопротивляться первое время, пыталась, рвалась, но даже находя меня, не находила, все так же не находила выхода. И возвращалась .

Ее посадка в июне шестьдесят третьего также была тяжелой. Весь полет, как вся жизнь, проходили с немыслимыми перегрузками. Вывод в нерасчетное время в нерасчетном месте (они с Васей должны были повторить и улучшить все то, чем мы занимались с Максом, о каких-то новациях тем паче, о стыковке, говорить уже не приходилось). Неожиданные проблемы у «Востока» с системой ориентации. Проблемы уже личного, внутреннего свойства, но это ладно, человек перетерпит все, лишь бы техника работала. Собравшись, Света упрямо пыталась оживить двигатели, пыталась подойти к Васе, но порог в шесть километров так и остался непреодолимым. Потом начались дикие боли в суставах, космос требовал немедленной расплаты. Поплыл и Вася, нежданно во время полета обнаруживший у себя проблемы с вестибулярным аппаратом, точно слепые котята, они пытались сблизиться, сойтись там, в двух сотнях километров выше нас, то уходя в тень, то вновь появляясь на экранах; затаив дыхание, бункер следил за их перемещениями, за их угасающими попытками, пытаясь отговорить, тщетно, Света сдалась лишь, когда боль затуманила взор окончательно. Скрепя сердце, Главный потребовал запустить циклограмму посадки, выругавшись, мол, «никаких баб в космосе». Да, все верно, Светино лицо, Валентина Терешкова, тоже не поднялась в небо. Трое из шестерых «больших». Половина .

Нас также отстранили от подготовки, сперва включив в дальний резерв, в ожидание, там было много молодых, необстрелянных, каждый хотел летать, каждый рвался, несмотря ни на что. Эти три года протянулись незаметно, Главный пообещал миссию на Марс, безумную, на которую подписаться могли только мы, Вася первый пошел на это, Света первой вышла из игры. И все равно казалось, это не конец, но в шестьдесят шестом Главного не стало. Его сменщик, Мишин, немедля прикрыл все программы полетов в безумную даль, а вместе с тем похерил и наши надежды снова подняться над небесным куполом. «Пока молодежь не слетает, вас не отпущу, да и то, как бы вас прежде болячки не сожрали», — к несчастью, он оказался прав. Сглазил, как говорила Света. Предупредил, как оправдывался за него Вася, Мишина он знал давно, и пусть и отзывался всегда с уважением, но без той нотки почтительности, что всегда присутствовали при разговоре о Главном, что тогда, что сейчас, тем паче сейчас, когда память выветрила все дурное. Королевство сменилось мешаниной, а затем, при Глушко, стало именоваться глухоманью, покуда и эта глухомань не угасла, окончательным завершением стало затопление станции «Мир» в Тихом океане в первом году нового тысячелетия. Она могла бы еще поработать, но, никому не нужная, не нуждалась в продлении ресурса; торжественное затопление потом долго показывали по многим каналам, демонстрируя закат великой эпохи, о которой теперь поневоле говорят с почтением .

Именно тогда Света снова сгребла себя в охапку и выкупила кафе. Приглашала нас, посидеть, поговорить, почайпить, мы, стараясь не вспоминать, обсуждали что-то отдаленное, абстрактное. Вроде прочитанных книг или увиденных фильмов, будто говорят не давние друзья, а случайные знакомые, встретившиеся на время заполнения желудка, и после этой процедуры прощающиеся навеки незаметным «пока!». Мы так боялись ворошить мучительное наше прошлое, что молчали почти обо всем, незаметно отдаляясь друг от друга, снова расползание нашего тетраэдра остановил Вася, только для наглядности пакет молока продемонстрировать не мог, теперь они делались исключительно в форме кирпичей .

Он всегда сбивал нас, сплачивал, и когда мы перебрались в Звездный, пытать счастье в новом отряде, и когда нас вышибли из него и мы искали работу по полученным специальностям все там же, я, глупец, после катастрофы поспешил переехать в центр слежения, будто расстояние в несколько километров от Светы что-то могло решить, да заберись я на южный полюс, все рано бы не ушел от нее и от себя. Но она так мучительно изменяла Максу после аварии, я не мог видеть выражение ее лица, старался бежать, не понимая, что всего лишь раскручиваю колесо, в котором находился, что мое бегство ничего не решает, но лишь ускоряет процесс неизбежного, что Вася, даже Вася не в силах помочь, он лишь предлагает вариант удобный нам всем, и одновременно не подходящий никому, вариант, не предлагающий окончательно выбора и разрешения.

Стремясь всеми силами сохранить наш тетраэдр, он сумел добиться этого, когда год назад я пришел к нему с вопросом, зачем это ему, он устало пожаловался на неуютное, холодное, беспросветное одиночество в своем углу, на единственную возможность дышать — быть вместе с нами, на невозможность жить со своей избранницей, ни тогда, ни сейчас, ни когда бы то ни было, вообще на невозможность жизни, как таковой:

— У вас она была, счастливые, а я лишь наблюдал за ней со стороны. И этим и существовал все время. Жаль, вы так и не заметили. Хотя нет, ведь я был другом, просто другом, а у друзей не спрашивают любви, иначе они перестают быть таковыми, — закончил он глухо, стараясь, чтобы слова, выбравшиеся из глотки, не достигли моих ушей. Но я все же расслышал. И спросил просто:

— Тоже и со Светой?

— Да, — упрямо ответил он. — Тоже и с ней. Я знал, что ты не поймешь. И она совсем оборвать прежние нити не решится .

— Компромисс, — устало сказал я. — Всегда компромисс .

— Это и есть дружба .

— Это… — я ничего не сказал, лишь поднялся со стула, прощаясь. А на другой день Васю хватил удар .

Не знаю, почему я вспоминаю одно и тоже, особенно сейчас. Видно, пустое место, даже несмотря на отсутствие стула, тревожит и сбивает мысли. Света что-то шептала про себя в ожидании заказа, Макс смотрел в сторону двери. Пока он был занят собой, я попытался накрыть ладонь Светланы своей, она немедля убрала ее и продолжила говорить .

Совсем как тогда. За неделю до аварии. Она всегда разговаривала с собой, когда было трудно, страшно, больно. И наконец, когда оставалась одна, замыкаясь в себе, как в коконе, неважно, был кто рядом, или никого не было, даже скорее, когда рядом кто-то был, кому не хотелось поверять свои мысли. Вроде меня в последние дни, или Макса в дни предпоследние, перед долгим перерывом. Помню, мы заговорили о ребенке, она покачала головой, я неудачно пошутил, она не улыбнулась, немедля зашептавшись. Перестав видеть меня. Ее шепот завораживал, зачаровывал, я поддался его шелесту, вздохам и перепадам, будто оказался в Крыму, на море, когда мы вдвоем уехали отдохнуть. Вернее, нас послали в командировку на станцию слежения, особой нужды в нас, как в спецах, там не нашли, а потому предоставили самим себе, разве что отчеты каждую среду и пятницу надлежало посылать обратно. Я так увлекся этим шорохом мыслей, что представил пляж, чаек, круживших над утесами, жаркий белый песок и прохладное тело. Я коснулся ее руки, она не убрала, и заговорил о нас. Света повернулась, молча глядела на меня, не отвечая. Я спрашивал, что же происходит меж нами, откуда эта тишина, эти недомолвки, вроде бы все как всегда, но чего-то не хватает, что-то проскочило меж нами, я не говорил, что, но и так понятно, на кого намекаю. Света слушала, слушала.

Затем резко повернулась:

— Ты же говорил всегда, что чувствуешь меня. Мою боль, мою радость, мои переживания. И что теперь?

Я на некоторое время замолчал, не зная как и что ответить .

— Я… кажется, я перестал, — с трудом выдавил из себя .

— Вот именно. А я нет. Я не перестала. И никогда не переставала чувствовать твой страх .

— Я боюсь за нас .

— Милый, не надо бояться, надо бороться. Просто бороться .

— С ним? — я говорил сейчас не о страхе, но она поняла .

— С собой. Это твой и только твой страх, ничей больше. Знаешь, я не могу одна бесконечно воевать с ним. Мне нужен союзник. А ты… ты никогда им не был, да, ты пытался быть, но на деле, ты никогда не был со мной, по-настоящему со мной. Меж нами всегда был еще один — твой страх .

— Но я…— жалкая попытка, ведь я даже не мог поднять на нее глаза .

— И теперь мне стало страшно самой. Понимаешь, что ты сделал? — она приблизила свое лицо к моему едва не вплотную, так бывало, когда мы, нацеловавшись, пристально вглядываемся в глаза, ища продолжения близости. Вот только сейчас в них отражался лишь я, один, в одиночестве. — Понимаешь, что ты со мной сделал теперь? Милый, родной мой, я не могу так больше, просто не могу, я бессильна перед твоим страхом. Мне ничего не остается делать, — слова кончились, я услышал бормотание. Света отключилась от меня, а затем вышла из комнаты. В кухне она включила радио, передавали какую-то бодрую песенку, немедля она прервала передачу. Тишина навалилась ватной завесой .

Я приполз к ней едва не на коленях, умоляя не молчать, только не молчать, она погладила мои вихры, попыталась улыбнуться и предположила, что скоро произойдет нечто, что даст нам понять окончательно, где мы и что делать. Она часто говорила так и прежде, говорила и сейчас, успокаивая меня из последних сил, сама не сознавая, что пророчествует .

Или не пророчествовала — уже тогда понимала? Как бы то ни было, но недели не прошло, утром она разбудила меня хриплым шепотом, от которого мурашки по коже:

— Я почувствовала. Он проклял меня. Сейчас, — подскочила на постели стала стремительно собираться, позабыв обо всем, четко запомнил зачем-то, что ночную сорочку запихала в брюки и накинула поверх кофту, утра тогда были прохладные, побежала в коридор, задвигала ящиком .

Сердце оборвалось. Я ничего не понимал, и одновременно понял все: все то, чего так давно боялся, от чего сходил с ума, из-за чего просыпался в холодном поту, что обходил даже мыслями, — все это нежданно, негаданно начало стремительно сбываться. Света уходила, уходила окончательно, я должен был вспомнить недавний с ней разговор, но в тот момент лишь самые постылые, пошлые, ничтожные фразы исторгал мой язык. Она не слушала, снова замкнулась в себе, продолжая спешно собираться .

Ничего с собой не взяла, ради чего я предложил подвезти ее? — безумец, — она и посмотрела на меня как на помешанного, тотчас отвернулась, глаза заблестели, поцеловала в щеку, так, как никогда этого не делала, ледяным дыханием повеяло от этого поцелуя, и съежившись, как встреченная мною за год до этого, выскочила на лестничную клетку. Я бросился следом, не надеясь, уже ни на что не надеясь, но хоть увидеть, куда, как она побежит прочь, последний раз увидеть .

Света остановилась возле моего «Москвича», но не задержалась, метнулась дальше, затем вернулась .

— Он проклял меня, понимаешь, проклял, — я молча протянул ключи, хотя эту машину можно было открыть ногтем, никогда бы она подобного не сделала. Скорее пошла бы на автобус, сколько его дожидаться. Мерзла бы на остановке, мучительно вспоминая путь сюда. А так — я отдал ключи, она прыгнула за руль, рванула, заскрежетав коробкой скоростей. «Москвич» выехал со двора, заюзил на повороте и скрылся. Я зачем-то побежал следом. Затем вернулся .

Когда прибыл на место аварии — всего в трех остановках от дома Макса, — тот уже давно был там, будто почувствовал, нет, в самом деле, он почувствовал, он говорил позднее, слишком много позднее, что понял: сегодня она придет. И, будто тоже помешавшись, вышел встречать, не зная ни времени, ни места встречи. Увидел только мой «Москвич», выскочивший из-за поворота, налетевший на трактор, от мощнейшего удара отлетевший в сторону и, точно в дурном сне, упавший на рядок старых иномарок, стоявших за рабицей — машины начальства Звездного городка. После первого же удара дверца открылась, Света выпала на крышу «Виллиса», а «Москвич» продолжил крушение уже без нее, уничтожая машины, находившиеся на его пути, шесть штук. И после рухнул наземь, разваливаясь на части, разливаясь маслом и бензином .

Карета «скорой» прибыла уже минут через пять, Макса с трудом увели от обезображенного тела, он запомнил только, как пузырилась алая пена на губах — и больше ничего, провал. Пришел в себя только в больнице, возле реанимации. Я тряс его, спрашивая, что с ней, он не мог отвечать, бормотал бессвязное, пытался плакать, но не было сил, изнутри доносился только сдавленный хрип, пугавший меня тем сильнее, чем дольше он продолжался. Вечером прибыл Вася, втроем мы просидели в полуснеполуяви около полутора суток, пока шли одна за другой операции, пока менялись врачи, пока к нам, наконец, не вышла доктор, забрызганная кровью столь сильно, что Макс едва смог удержаться на ногах, он вскочил спешно, голова закружилась, ноги перестали держать, если б она не подхватила, упал прямо перед ней .

— Жить будет, — кратко выговорила она. И извинившись, что не может сказать большего, прошла коридором до двери, остановилась на пороге кабинета, но не обернувшись, зашла. Я все ждал ее выхода, следил за дверью, нет, не вернулась. Или я забылся усталым сном, благодатно даровавшим мне покой после суток тревог, показавшихся мне долгими, но долгие тревоги, они только начинались тогда. Они и не прекратятся, наверное. Я бы мог это понять, если бы подумал тогда. Нет, раньше, много раньше. Или за неделю до этого. Последним шансом, упущенным так бездарно и бессмысленно. И упускаемым вновь всякий раз, когда она, уже привязанная, на коротком своем поводке, приезжала ко мне в Медвежьи озера. Торопливо целовала на пороге, совсем не так, как это было даже десять или более лет назад, далеко на юге, в казахстанской Заре, тем самым холодным поцелуем, до дрожи, до мурашек по всему телу пробирающим, обнимала и отпускала немедля, сама отстраняясь, глядя пронзительно в глаза, всякий раз пытаясь выискать в них то заветное, на что надеялась, с тринадцати лет, искала, ждала, но не находила, и после этого только, соблюдя обязательный ритуал, проходила в комнату, садилась на свое место и ждала, снова ждала .

Облака накрыли солнце, черная фигура Макса оттаяла, сделавшись привычно серой, грузной, неподвижной. Он замер чугунным властителем, каменным командором, верным рыцарем и надежным стражем.

Молча разлил по пластиковым стаканам, тихо произнес:

— Давай за тебя. Все же юбилей, черт возьми .

— За Васю, ему нужнее, — она кивнула, мы беззвучно чокнулись, выпили, Света заковырялась в сумочке, что-то ища. Снова зашептала про себя, немедля отключившись от мира, что-то важное, жизненно необходимое. Макс замолк на полуслове, тишина, установившаяся в кафе, сделалась удивительно прозрачной, замолчало даже радио .

— Шестьдесят пять… шестьдесят пять… да где же это, ведь сама клала перед выходом. Шестьдесят пять, шестьдесят пять, — кажется, она сама не слышала, что говорила все это время. Я вздрогнул, содрогнулся всем телом. Моя рука снова медленно, неверно легла ей на запястье, закрыла тыльную сторону ладони. Макс молчал, глядя куда-то в сторону, словно все происходящее его уже не касалось .

Света подняла глаза от сумочки, доставая что-то из нее, что-то очень важное, очень нужное, завернутое в оберточную бумагу.

Встретилась со мной глазами, тихо произнесла последний раз «шестьдесят пять» и тут же поняв, что именно сказала, продолжила:

— Это тебе. С юбилеем, — глаза заблестели, когда она подала мне махонькую коробочку. — Поздравляю .

Я с трудом улыбнулся в ответ, принимая, но и не думая открывать, смотрел на нее, словно видел впервые в жизни. Макс по-прежнему молчал, не глядя ни на кого .

— Хорошо, что мы здесь, — снова сказал ненужное, но она поняла, что именно ненужное сказал, и добавила:

— Да хорошо .

— Жаль, без Васи. Ну да он обязательно поправится, — после чего Макс снова замолчал, разглядывая меню над стойкой .

— Спасибо, — прошептал я едва слышно. Она вздохнула, устало, но и одновременно успокоено. Я сжал коробочку, чувствуя, как картон впивается в пальцы. Странное это было ощущение, и болезненное, и приятное .

— Ты открывать ее будешь? — она пыталась улыбнуться, как прежде, минутами ранее, уже не получалось. Точно все вернулось в шестьдесят седьмой. Обратно. Сызнова .

— Не буду. — Она снова вздохнула. Накрыла мою руку своей. Да, сызнова. Макс поднялся, лицо его ничего не выражало .

— Я подожду вас у двери, — медленно проговорил он. Капля крови упала на брюки. Долгожданная сладкая боль .

Алексей Семяшкин Сыктывкар

НУЛЕВОЙ ПОЛЕТ

Как хорошо в Лагуне покоя, как легко. Все кажется таким безмятежным. И туман в моей разгоряченной голове не в счет. Что там у нас за иллюминатором? Ух, ты! Какой дизайн! А покраска? Серебром покрывают? Это для более равномерной нагрузки на фюзеляж. Чтобы тахионы не ослабляли поле. Так профессор говорит .

Рейс «3467». Как быстро бежит время. Отсюда каждую заклепку видно, словно она перед тобой .

Мне кажется, что я даже чувствую запах краски, которой эти цифры нанесены. Если бы не спектральное тонирование, то можно было посмотреть им в глаза. Что они видят? Переливы световых волн? Радужную гамму, расползающуюся в пространстве? Сплошной поток сияющих лучевых пучков?

— Иди сюда, киска!— Саня в очередной раз пытается ухватить синей от наколок ручищей форменную голубую юбку .

Надин ловко уклоняется и брезгливо морщит носик. Ни один стаканчик на подносе не колыхнулся .

А ведь два пустых. Как она это делает?

Шелковая занавеска скрывает от моего томного взгляда хорошенькую стюардессу, и я снова смотрю в пространство за бортом. «3467» уже пролетел. Дней через десять будут в Белесых скоплениях или даже на Новой Этрурии .

— Ну, чо, профессор, а не сыграть ли нам в картишки?— у Саньки хорошее настроение, даже круги под глазами поисчезали .

В Лагуне покоя всем хорошо .

Шевеловский поправляет очки, откладывает свой дневник на соседнее кресло. Ручка еще в руке .

Мысли не могут прервать свой стремительный бег сразу. Формулы и расчеты, которыми испещрен толстый блокнот, роятся в голове и ищут выхода на бумагу .

— Знаете, Александр, я бы лучше в шахматы,— мягкий деликатный голос плывет вдоль обшивки, раззадоривая прожженную Санькину натуру .

— О! Как в прошлый раз?

— Нет, Александр, в прошлый раз вы играли шахматами в щелчки. Но это интеллектуальная игра с глубоким философским основанием… Но Санька уже не слушает, достает с багажного отсека клетчатую доску и с ухмылкой плюхается рядом с профессором .

— Расставляйте, профессор,— весело произносит он и подмигивает мне .

Предвкушая веселье, к игрокам ковыляет Бингер. Как всегда, кряхтя и постанывая, он осторожно опускается в кресло, достает из кармана очередную капсулу и, высыпав содержимое в рот, запивает минеральной водой. Его живот при этом бурчит, а левое веко подрагивает .

В углу салона Лупя доедает свой бутерброд, вытирает масляные пальцы в шторку, даже не бросив взгляда наружу, и заваливается спать .

Лагуна покоя — отличное место для сна. Но мне и так неплохо. Сидеть, укутавшись в полосатый шерстяной плед и смотреть на все, словно издалека. Мысли текут как сироп. Лупя уже храпит .

— Опа! А мы вот так!— Саня с шумом ставит фигуру на черную клетку.— Киска! Мы с профессором на тебя в шахматы играем!

Он весело смеется, обнажая пару золотых зубов .

— Ты достал уже, зэк!— раздается из-за шторки сквозь шорох воды и металлическое позвякивание .

Бингер деловито подсказывает профессору очередной ход. Санька, шутя, хмурит брови и грозит ему кулаком .

И тут по салону начинает идти мелкая дрожь. Он, словно живое существо, озябшее от ветра, пытается прижаться к чему-то теплому. Но кругом только пустота космоса .

Мозг мгновенно просыпается. Кровь начинает пульсировать все сильнее. Я сдавливаю виски руками .

Зашипели громкоговорители .

— Вы там не сдохли еще?— сквозь прерывистый кашель скрипит капитан.— Приближаемся к Барьеру боли. Пристегните, долбанные, ремни .

Первым начинает скулить Бингер. У него давление. Он чувствует Барьер раньше всех. Почти одновременно с капитанскими приборами. Вот и шахматы полетели на зеленый ворс ковролина. Белые пешки, черные пешки, кони, слоны. Я сжимаю плед до хруста костяшек .

Мы проходим Барьер. Разум просыпается .

— Почему мы не умираем? Я больше не могу так!— Санька бросается на вогнутую стену салона, скребет ее руками, пытается разорвать обшивку .

В его глазах безумие и отчаянье .

— Они бросили нас тут! Твари! Твари! Бездушные твари!— визжит, зажимая голову дрожащими руками, Бингер .

Он становится похожим на старика. Слабые ноги подсекаются, и он падает в пространство между кресел .

Звуки исчезают куда-то, и я выныриваю в реальность, страшную, как кошмарный сон… Мокрый асфальт преломляет солнечные лучи и кажется мягким. Тучи уплывают на восток, унося последние капли дождя .

— Не! Не! И не мечтай! На этот прием приглашены лучшие. Освещать его будет скорее всего команда Принстона. Они уже выбили аккредитацию,— Гарик кивает головой.— Подумать только, ведущие политики Земли соберутся вместе. Ближний Восток потушили. Потушат и Африку .

Моему сожалению нет предела. Все мои иллюзии рушатся, рассыпаются в пыль. Статьи не будет, и журнал не возьмет меня в штат. Политика — мое поле. Ведь все изучено досконально. Программы, взгляды, высказывания, вся подковерная борьба. С Голнстаном и Видовски уже удалось встретиться лично! Все, все было напрасно… Я не вижу солнца, бреду вдоль кафе, магазинов, сворачиваю на многолюдную набережную… Полосатый плед зажат зубами. Мне дурно. Неужели навсегда? Висеть тут в этом тягучем, как мед, пространстве, которое почему-то не отпускает наш борт… Шевеловский строчит свои формулы. Рвет листы, кидает на пол. Он думает, у него все получится .

Без вычислителей, без модуляторов процессов. В уме .

Всех достойнее держится Лупя. Мордой в угол, уши зажал и ногами топает, словно хочет сквозь борт пройти. Но взгляда его я не вижу .

Зэк все крушит. Летят спинки кресел, заслонки багажных отсеков с треском разбиваются о ребра жесткости фюзеляжа. Он несколько раз порывался вломиться в кабину пилотов, но заперто там надежно. Слышен только рев Надин и грохот кухонной утвари .

Профессор сдался. Обхватил кресло и медленно сползает вниз. Щеки впали, очки погнуты, правая кисть расцарапана .

Как все это можно осознать? Снова прошлое. Такое далекое… Гарик смотрит торжествующе .

— Да, не круто, но хоть что-то! Смотри. Этот рейс испытательный. Официально его нет. Ну, знаешь, чтобы не испортить фурор. Никто о нем не знает. Все по-тихому. А потом! Когда все получится!

Впервые… Костюмы на них сидели как влитые. Они вертели в руках планшетники и не спеша объясняли мне основные детали .

— Впервые летим на энергии тахионов. Это не на Марс прокатиться на нейтринном движке. Тут мощь для межзвездного полета. Это будет грандиозный прорыв. Автоматические станции уже там давно все подготовили. Столы, как говорится, накрыли,— все говорилось гладко, но чего-то в их словах не хватало .

— Для полета людей убавили уровень внешнего поля, чтобы перегрузки не было. Собачкам до вас нелегко пришлось. Еле выдержали. А вы с комфортом полетите. Туда — сюда, и статья на первой странице. Ну как?

— Подождите, так что, люди еще не испытывали корабль этого класса? Вдруг мы погибнем?

— Нет. Это исключено. Внутри поле с такой силовой стеной, что не пролетают даже элементарные частицы. То есть внутри ничего измениться не может. Ни температура, ни давление, ни плотность вещества .

— Я не силен в естественных науках, я больше по части политики. Что я смогу написать?

— Просто напиши, что ты почувствуешь, перемещаясь почти мгновенно в другую галактику. И да, перемещаясь первым!

Теперь я знаю, чего не хватало их словам. Им не хватало уверенности. Они сомневались в определенных деталях полета. Поэтому и набрали для испытаний нас. Ученого-неудачника, преступника-рецидивиста, хронического больного, обыкновенного бомжа и меня, начинающего журналиста, желающего взорвать сообщество умопомрачительной статьей. Капитан, как я узнал потом, согласился лететь за огромные деньги и обещание досрочного выхода на пенсию. Причины пребывания на борту Надин остались мне неизвестны… — Значит, мы полетим рейсом номер один?— улыбнулся я .

— Нет. Первый рейс сделают официальные лица. Вы полетите рейсом «Ноль»,— серьезно сказали они .

Всё вокруг было грандиозным. Верфь, сотканная из невообразимого количестве стали, масса обслуживающего персонала, снующая хаотическими потоками, ну и, конечно, сам корабль с циклопическими тахионными двигателями, опоясывающими гигантское брюхо… Лишь несколько минут, которые мы проводим в Барьере боли, наш разум осознает весь ужас произошедшего. Почему-то именно здесь уходит покой и надежда, уступая место беспросветной обреченности, разрывающей в клочья сознание .

Потом поля снова создают ту напряженность и направление, которые снимают с коры головного мозга все негативные импульсы, погружая психику в состояние, схожее с нирваной .

Профессор объяснял нам эти простые на его взгляд вещи. Он рисовал странные схемы, усыпанные множеством стрелок, которые назывались полярными векторами, изображал своими длинными тонкими пальцами продольную напряженность .

Саня подшучивал над профессорскими уроками, вспоминая короткие школьные годы .

— Я не для того после шестого класса школу бросил, чтоб ты мне тут опять физику втирал,— говорил он, гордо выпячивая грудь .

— Но, Александр. Почему опять? В шестом классе у вас еще не было физики. И вообще, человек должен стремиться к знаниям всю жизнь. Вот я… — Я знаю то, я знаю сё… А как воровать, чтоб менты не нашли, ты знаешь? Нет! А вот говоришь!

Сашка начинал немного злиться — наверно, в глубине души он чувствовал горечь пропавших даром лет .

Бингер же, напротив, слушал профессора затаив дыхание. Иногда, для показухи, он вставлял какойнибудь научный термин, как бы поправляя излишнюю простоту повествования Шевеловского, и, когда тот поддакивал, лицо Бингера приобретало важный вид… Сейчас же тонкий, противный визг Бингера доносился из-под кресел, дополняя гул двигателей корабля и хрип уставшего материться Саньки. Звук в Барьере воспринимается по-другому. Он то режет тебя изнутри, то сверлит мозг. Невыносимо болят зубы. И спина. И уши. А запахи! Откуда они берутся? Пахнет сдохшей псиной, гнилыми овощами, горелым пластиком и еще какой-то гадостью. Дышать носом почти невозможно. Мы хватаем мерзкий барьерный воздух пересохшими ртами… Не помню кто, скорей всего Сашка, сказал как-то, что этот смрад от нас. От мертвых нас. Потому что так долго жить нельзя… Эскалатор медленно возносит нас к толстенной двери. Кругом еще суетятся инженеры. Они лазают по двигателям, как муравьи, подправляя там что-то, подкручивая, устанавливая ярко мерцающие датчики. Они как-то странно на нас смотрят .

У входа нас встречает хорошенькая стюардесса. Мило улыбаясь, делает пару шажков в глубь салона, приглашая войти. Нагловатый тип с золотыми зубами беззастенчиво пялится на обтянутый белоснежной формой бюст и тычет меня под лопатку. Да, ну и попутчики мне достались. Рядом стоит еще один тип. Сальные волосы растрепаны, мутный пропитый взгляд. Садимся словно в пригородную электричку .

Внизу подъехал черный ёджип. Из него вышли те двое, что согласовывали мое участие в полете .

Даже с высоты видно, что лица у них хмурые. Почему-то появляется желание спуститься вниз и никуда не лететь. Ни в какую другую галактику. Пусть даже мне дадут Пулитцеровскую. Пусть возьмут в штат хоть в «Мировые Времена». На сердце неспокойно .

Но вот мы в салоне. Я откидываю голову назад. Стараюсь дышать глубже. Бояться нечего. Ведь усиленные защитные поля… Звуки растаяли. Сознание словно всплывает из плотного клейкого тумана. Медленно, но бесповоротно уходит боль. Сначала из самого нутра, потом словно соскальзывает с кожи и, еще осязаемая некоторое время, отдаляется от тела .

Вот уже зашипели динамики. Пот струится с меня ручьем, попадая в глаза, но даже сквозь радугу я вижу поднимающиеся с пола фигуры .

— Барьер боли пройден. Все живы?— Голос капитана сдавлен, слышно, как он отплевывается.— Через пару минут будем в Чудном месте. Конец связи .

Надин как-то сказала, что второй пилот заболел за день до отправления. Вот повезло мужику! Он даже не представляет как! Вирус, который его там скосил, он должен на руках носить и до конца его вирусной жизни поить французским коньяком .

Шевеловский вертит в руках разбитые очки. Сашка идет в туалет, распинывая в разные стороны лохмотья обшивки и шахматные фигуры. Бингер сыплет в рот очередную порцию ненужных лекарств. Морщится, но сыплет. Лупя уже клянчит у Надин очередной бутерброд. Она кричит, что еда закончилась .

Но это поправимо, ведь через минуты мы окажемся в Чудном месте .

Словно удар током. В глазах темнеет. Провал… — Кто прибрал салон?— зло вопрошает Сашка. — Блин, я этого ферзя раздавил пополам. Точно помню!

Он вертит в руках целехонькую фигуру. Оглядывается по сторонам, ища взглядом следы своего буйства. Кругом порядок. Сашка плюхается в кресло .

— Дурдом номер ноль!

Профессор не спеша надевает очки. На стеклах ни трещинки. Поднимает с кресла блокнот и начинает снова исписывать каракулями белые листы. Лупя дождался-таки своего бутерброда. Запах свежей колбасы долетает до меня, пробуждая волчий аппетит. После Барьера всегда хочется есть .

— Надин, милочка, не приготовите ли нам покушать?— просит Шевеловский, не отрываясь от писанины .

Гремит кофейник, из-за шторки появляется зеркальный бок хромированной тележки. Надин колдует над очередным обедом. Или ужином. Или… Можно ли привыкнуть к чудесам? Когда происходит что-то такое, после чего ты начинаешь сомневаться в собственной психике. Происходит регулярно, в одно и то же время, что бы ни происходило до этого момента. Мои мысли немного путаются, а может, даже и не немного. Может, их и нет вовсе?

Потому, что мы побывали в Чудном месте! Целое мгновение мы были там!

Можно ли привыкнуть к чудесам? Можно! Если видеть их так долго, как видим мы. Из раза в раз, снова и снова. Чудеса, которые случаются непременно, перестают быть чудом, даже если они непостижимы .

Я пью ароматный чай. Все пьют кофе, а я чай. Он по-особенному горяч и насыщен дивным вкусом .

Свежесть его необычайна, словно листочки сорвали с кустов минуту назад. Можно расслабиться. Мы на Обычке. Обычной линии. Мы просто летим в космосе по заданному маршруту… Звездолет прорывается сквозь земное притяжение, как отброшенный мощным ударом ракетки волан. Плавно и легко. Он режет пространство, словно сверхострая бритва. Тонны металла несутся в неимоверную даль .

«Научились же делать», — думаю я, начиная расслабляться. Даже не заметил толком, как взлетели!

Немного потрясло, и все! А какие колоссальные перегрузки должен испытывать корабль! Мои попутчики уставились в иллюминаторы. Какая-то странная подобралась компания. В голове начинает формироваться первый абзац статьи. Я достаю райтор и начинаю фиксировать мысли. Из происходящего я должен извлечь как можно больше необычного, захватывающего. Подать материал эффектно — это искусство. Выжать из короткого, скучноватого перелета хоть какую-нибудь изюминку — вот моя цель. Громкое чавканье отрывает меня от раздумий. Мои попутчики уже вовсю пируют .

— Ваш завтрак. Приятного аппетита!— певучие контральто заставляет меня поднять взгляд .

На бейджике написано «Надин». Голубые глаза излучают уверенность в собственной привлекательности. Крутые упругие бедра ловко вписываются между кресел. Линии их настолько плавные, что хочется немного подправить их ладонью .

На откидной столик ставится пара салатов, несколько уложенных в виде олимпийских колец бутербродов, что-то вроде запеканки и маленькая розетка с икрой. Вполне неплохо! Мне начинает нравиться этот полет .

— Уважаемые пассажиры! Разрешите поприветствовать вас на борту нашего межзвездного корабля,— слушаю я, расправляясь с хрустящим кусочком брокколи .

Капитанский голос звучит немного надменно, и я представляю вальяжно раскинувшегося в удобном кресле бородача с вересковой трубкой в зубах. Его опытные руки порхают по сенсорам, а прищуренные глаза устремлены в черную даль… Тычки под лопатку возвращают меня в настоящее .

— Эй, закемарил, что ли? Тебя профессор зовет! Спросить о чем— то хочет. — Санька лениво кивает головой и прищелкивает языком .

Я бреду, неслышно шаркая по мягкому ворсу, на ходу протираю припухшие глаза. Раздражение, присущее мне после насильного пробуждения, чувствуется в хрипловатом голосе, но я стараюсь сдерживаться. Профессор единственный в нашей компании, кто вызывает у меня уважение .

— Иван, простите за беспокойство, но я хотел бы задать вам несколько вопросов. Это нужно для моих исследований. Вы же знаете, я хочу понять природу этого необыкновенного явления, которое превратило нас в пленников корабля .

— Блин, в натуре, тюряга .

Сашка сделал рожу, как у хорька, и ехидно пропищал:

— «Мы тебе срок скостим. Подпиши тута. Подпиши здеся» .

— Твари! Волки позорные! Накинули, блин, вечность! — добавил он уже своим голосом и сел в кресло напротив .

Шевеловский разложил передо мной несколько сплетенных из проволоки и немного приплюснутых с одного бока шаров. Каждый из них был связан с двумя другими проволочными стержнями .

— Это макет тахионов в напряженном поле. Мне удалось подсчитать, правда приблизительно, их скалярные скорости в вакууме. Как вам известно, тахион движется быстрее света, создавая при движении свой антипод в виде волновой субстанции… — Ну, началось! — Санька скривил губы и смешно уставился в собственную переносицу .

Нависшая надо мной голова Бингера с широко открытым ртом часто дышала, отчаянно пытаясь понять смысл сказанного. Даже Лупя пристроился в этот раз неподалеку и косо поглядывал на проволочную конструкцию .

— Я не могу понять одного, что может сдерживать объект, летящий со скоростью, во много превышающую скорость света. В природе нет ничего сильнее тахионного поля. Вы общались с отцами проекта. Мне такой чести не выпало. Не могли бы вы вспомнить что-нибудь из этой беседы. Мне важны любые подробности. Я уже не знаю, за что цепляться. Я в отчаянии, Иван .

Шевеловский был возбужден, измотан. Красные глаза выдавали долгое отсутствие полноценного сна. Очки сползли на самый кончик носа и едва держались на ушах .

Мое замешательство длилось недолго. Я постарался припомнить каждое слово, сказанное мне в тот злополучный день. Я говорил и говорил, а профессор внимательно слушал и делал какие-то пометки у себя в блокноте .

— Это будет ваш звездный час, сказали они. Ваш звездный рейс! — горестно закончил я свой монолог и глубоко вздохнул .

— Тупорылые, блин! — Санька встал и пошел в туалет, пиная по пути кресла .

— Надеюсь, хоть чем-то помог, — сказал я, вставая, но Шевеловский, погруженный в состояние глубокой задумчивости, уже меня не слышал .

Бингер и Лупя с надеждой смотрели на профессора и мялись около него, заглядывая иногда в появляющиеся на листах закорючки .

— Может, летать на тахионных двигателях быстрее света невозможно? — произнес неуверенно Бингер .

— Как невозможно? Ты выгляни в окно! Все летают, всем возможно! Это у нас что-то! — проорал вернувшийся Санька .

Я приложил палец к губам, давая понять, что пора разойтись и оставить профессора одного. Надин принесла мне ужин и, получив в виде благодарности лишь усталую улыбку, снова скрылась в своем маленьком закутке .

Неторопливо жуя тост и запивая его горячим чаем, я вдруг почувствовал пьянящее умиротворение .

Словно я принял грамм сто. Но дело было не в алкоголе и не в чае. Мы влетали в Лагуну покоя… Я верчу в руках один из проволочных шаров. Тахион. Частичка микромира и в то же время кусочек тахионного поля. В чем же ваш секрет? Что вы есть? На какие фокусы вы еще способны?

Подходит Бингер. Важно протягивает трясущуюся руку .

— Давай! Профессору надо. Он перестраивает модель .

Забирает мой шарик и, прихрамывая, идет к Шевеловскому. Тот гнет из проволоки новые элементы .

Переставляет их по известным лишь ему одному принципам. Отходит от конструкции, смотрит издалека, думает .

Санька делает из салфеток игральные карты. Рисует различные масти, старательно подписывает нужные буквы. Привлек Лупю. Бывший бомж аккуратно рвет каждую салфетку на четыре части и подает их «художнику». У всех есть дело. Я снова мысленно отправляюсь на многие времена назад… Что-то не так! Кровь в голове начинает пульсировать. Гул двигателей не изменился, за стеклом иллюминатора все так же мелькает взрезанное сверхсветовой скоростью пространство. Но внутри меня появляется какое-то неестественное напряжение. Словно меня кинули вперед, резко дернув обратно .

Даже не меня, а скорее мою нервную систему. Оглядываюсь. У попутчиков тоже неважнецкое состояние. Замечаю ошалелые взгляды, излишне резкие движения… — Прошло уже полдня! Что там случилось? Мы вроде как встали?

— Да нет, вот летим же!

— Ничего не понимаю! Надо спросить у капитана корабля, что происходит!

— Что за хренотень? Перелет ведь без пересадки! Мы, блин, летим или висим?

— Успокойтесь, пожалуйста! Через несколько минут капитан сделает объявление… — Устранить проблему не получается. Сохраняйте спокойствие. Буду действовать по инструкции .

Прямой угрозы жизни нет… — Что со мной? Я больной человек! Мне противопоказаны перегрузки!

Потом мы все как-то резко успокоились. Повеселели, перезнакомились поближе. А потом… Все лежнем валялись. Выли как побитые собаки. Сгорали изнутри. Задыхались. Сходили с ума… — Входим в Барьер! Как меня все это достало! Вы там хоть все вместе. А я один тут. И дверь не откроется до окончания полета. Обеспечение безопасности, понимаешь! А окончания этого нет и не предвидится. А еще у меня кофе не кончается и батончик. Я спятил, да?

Капитан сегодня разговорился. Обычно перебрасывается фразами только с Надин. На сколько нас хватит? Ну вот, начинается. Я скриплю зубами, мне плохо. Очень плохо… Шевеловский еле переставляет ноги. Собирает по салону свои проволочные тахионы. Яблочного размера .

— Ты думай давай, профессор! Не могу я больше так! За что все это?

Санька сплевывает на пол кровавую слюну. Наверно, прикусил язык .

Шевеловский вытирает пот с испещренного морщинками лба и снова скрепляет элементы модели .

Руки бегают ловко. Что и где должно находиться — профессор уже знает до автоматизма. Все-таки он настоящий фанатик. Я иду умываться и по дороге в туалет поднимаю закатившийся в самый дальний угол «тахион». Куда их столько? Штук сорок наклепал .

Освеженный, подхожу к профессору. Он берет из моих рук шар и ставит на место. В глазах Шевеловского тоска. Видно, что решения проблемы пока нет. Нервно играют желваки, вены на руках вздулись .

— Я перепробовал все варианты. Если вот эти вектора рассчитаны верно, то получается, что на наше тахионное поле действует еще какая-то сила. По крайней мере равная по напряженности. Но я не могу понять, откуда она может исходить .

Шевеловский показывает мне свою модель. Водит длинными пальцами по поволоке .

— Смотрите. Это поле обволакивает наш корабль и переносит его со сверхсветовой скоростью в рассчитанный навигационными системами пункт назначения. Тут ошибки быть не должно. Маршрут правильный. Я сверил .

Профессор показывает усеянный графиками и диаграммами листок. Бингер, сморщив лоб, одобрительно кивает. Он больше не отходит от Шевеловского ни на шаг. Возомнил себя ассистентом .

— Двигатели также в норме. Создание поля не прекращалось ни на минуту, — продолжает профессор. — Слышите монотонный шум? Это они. Толкают корабль вперед. Но что-то не дает ему перемещаться. Что?

— А мы валетом! Хрясь! — Санька с Лупей играют в новую игру .

Карты просвечивают, но им все равно. Держат их как белье перед вывешиванием. Ведь салфетки мягкие, стойком не стоят .

— Даже собаки паршивые вернулись! А мы не-е-е вернемся никогда-а-а! — Санька запел. В Лагуне он часто поет. То про гоп-стоп, то про девочку-пай. И на Надин смотрит. Ждет, когда оценит его талант .

— Что было изменено в конструкции систем корабля после полета животных? Ну, что же? Наоборот, проверенные механизмы не изменяют, — Шевеловский устало садится в кресло, глубоко вздыхает .

— Собакам, блин, обеспечили безопасность. Собаки, блин, важнее людей .

— Нет, — говорю я, снисходительно улыбаясь.— Главный инженер сказал, что… Я вспоминаю еще одну важную деталь моей беседы с организаторами полета!

— Профессор! У нас могли убавить для безопасности напряженность поля, про которое вы только что рассказывали?

— Внешнего? Могли, но зачем?

— Чтобы не было перегрузки .

— Для этого усиливается внутреннее поле. Постойте!

Шевеловский бледнеет. Вскакивает с места, хватает меня и начинает трясти. Он свихнулся?

— Внутреннее поле! Внутреннее поле! Вот в чем проблема! — профессор кричит на весь салон .

Санька с Лупей испуганно смотрят на него. Бингер отскочил и выпучил глаза .

— Оно оказалось слишком усиленным. Именно оно создает противодействие на несущее. Это оно!

Профессор весь трясется. В таком состоянии нам его видеть не приходилось. Все молчат, раскрывши рты, и пялятся на мечущегося Шевеловского. Тот минут через двадцать успокаивается, по очереди обнимает нас всех, включая выбежавшую на безумные крики Надин, и вновь принимается за свои расчеты .

— Ну, пипец, блин! — Санька растерянно смотрит на меня. — Это мы что, починим все?

В его глазах появляется надежда, он подходит к проволочным тахионам и начинает их гладить .

— И вас вылечат, — говорит он шарам и немного приплясывает .

Все возбуждены. Нервно наматывают круги возле профессора. Надин принесла ему фирменный коктейль. Шевеловский выпивает напиток залпом и продолжает писать. Бингер шикает на всех, чтобы угомонились .

Свет погас. Чудное место… — Смотри, Ваня, я огурец откусил, а он снова целый! Как так происходит? Я все понять не могу!

— Лупя редко болтает. В основном ест да спит. Вот кому тут должно нравиться .

Мне тоже лезут в голову всякие мысли. Вот ведь оно — вечная жизнь, отсутствие старения, пища, которая не кончается. Ну что еще надо? Коллектив малость изменить? Добавить, скажем, сюда Гарика, Оксанку, Расковского. Вычесть тех, кто есть, кроме Шевеловского. И Надин. А может, приезжать сюда дела делать? Время растянуто, никто не мешает. Или африканских детей привозить группами .

Откармливать и обратно отправлять. А Барьер боли? Как быть с ним? Нет. Все происходящее слишком ирреально, чтобы можно было использовать рационально .

— Профессор, простите, а почему в Чудном месте изменения выборочные? Волшебство, или как там все это назвать, не на все распространяется? Вот сломанное становится целым, еда появляется, на свои места предметы становятся. А мы свободны от этих метаморфоз. Положения в пространстве не меняем, контроль над действиями есть. Словно все подчинено разуму. Но чей он? — Мне не хочется отвлекать Шевеловского, но иногда от этих странных вещей становится жутко и хочется найти хоть какое-нибудь объяснение .

Профессор смотрит мне в глаза. Он очень серьезен. Сквозь стекла очков пробивается упорный, немного отрешенный взгляд .

— Знаете, Иван, я сам по нескольку раз в день задаю себе все эти вопросы. Размышляю до головной боли над этими явлениями. И боюсь, что вряд ли смогу понять весь спектр происходящего. Но мне безумно интересно все это, меня захватывает возможность познания неведомого. Я прожил непростую жизнь. На мою долю выпало немало испытаний, но это самое главное. Только тут появилась возможность раскрыться. Зависимость от времени, материальных средств отпала. Тут мы все смотрим на себя словно со стороны. Каждый занимается своим делом… — Да. Лупя, вон, огурцы жрет, Ванька мечтает все, Бингер кряхтит и задницу чешет, — весело подхватывает нашу беседу Санька. — Все при делах .

— Ты сам задницу чешешь, — обиженно отвечает Бингер, и голова его начинает подергиваться .

Шевеловский чуть прикусывает нижнюю губу и отстраненно произносит:

— Мы все совершали в жизни ошибки. Каждый из нас. Иногда несли зло. Вольно или невольно… Может, все это плата .

В глазах профессора тоска и боль. Как тогда, когда он рассказал мне про аспиранта. Шевеловский случайно обнаружил в работе своего ученика интересную идею, смелую и оригинальную, развил её и добавил как главу в свою диссертацию. Вроде ничего страшного, так бывает везде. Мы учимся друг у друга, подхватываем мысли. Но аспирант тот уж больно остро отреагировал на всё это. Сиганул из окна общежития. С восьмого, что ли, этажа. Профессор, естественно, винит себя… Ну, если так-то рассуждать, то… Лупя, вон, раз сто плакался про спаленную хибару. Заснули пьяные: то ли папиросу не потушили, то ли обогреватель. Лупя на четвереньках выполз, а приятель его задохнулся угарным газом .

А Бингер… Он тогда санитаром в поликлинике подрабатывал. Молодой был, неопытный. И ввел что-то не то бедолаге-пациенту. Или с нормой перебрал? Врачебная ошибка. Может, у того организм был слабый. Это так себя Бингер успокаивал. В итоге человек инвалидом стал. Жизнь под откос… Про Саньку и говорить нечего. Девка, драка, заточка, труп. Не хотел. Случайно. «Тот хрен сам на нож напоролся». Знаем. На криминальные новости два круглосуточных канала выделено .

Я… Не хочу вспоминать. Слабость. Трусость. Безволие… Всякой грязи было… Может, прав профессор. Платим не спеша. С перерывами на еду и сон .

Надин везет обед. Санька приосанивается, поправляет волосы на висках. То, что он при ее появлении всегда волнуется, почти не заметно. Саша умеет скрывать свои слабости и недостатки, хоть и получается у него это слишком наивно .

Едим сегодня все вместе. Разговор не клеится. Все чувствуют, что профессор в раздумьях. Каждый мысленно хочет помочь ему хоть как-то. Пожелать удачи, что ли? Даже Надин не ушла, как обычно, а стоит чуть в сторонке и смотрит на нас .

После слов Шевеловского о делах забираюсь на последнее кресло, достаю райтер и пытаюсь писать. Ведь создать что-то вроде хроники — это тоже дело. Возможно, даже нужное. И пусть даже это никто не будет читать, я напишу… Просыпаюсь, оглядываюсь вокруг. Лупя храпит. Остальные тоже спят. Шевеловский один бродит туда-сюда по салону, грызя ручку .

— Сергей Евгеньевич, вы бы отдохнули. На свежую голову всегда лучше соображать. Вон бледный весь .

Профессор рассеянно кивает мне .

— Да, Иван, да, конечно .

Я снова погружаюсь в сон. Обычка длится часов семь. Как раз, чтобы выспаться. Мозг здесь очень устает, я замечаю это… Просыпаюсь снова от Бингеровского кашля. Шевеловский до сих пор проводит свои расчеты. Скорчился над блокнотом как скупой рыцарь, спину не разгибает .

Кто-то тычет в шею костлявыми пальцами. Бингер. Сонный. Взлохмаченные волосы редкими копнами глядят во все стороны .

— Вставай, Иван! У нас собрание. Важное. Решать будем .

— Что случилось? Что решать? — краем глаза кошу на Шевеловского. Точно, не спал. Вид сомнамбулы .

Все стоят вокруг профессора. Надин наливает ему крепчайший кофе .

— Не жалей сахарку-то, не жалей. Его у нас бесконечно в геометрической прогрессии, — говорит Бингер, подергивая веком .

Санька хмурной. Молчит. Лупя тоже .

Профессор пьет кофе, не отрываясь от записей. Наконец поднимает голову и ровным, но изможденным тоном произносит:

— Друзья мои! На основании новых данных, — он бросает короткий взгляд на меня, — я построил алгоритм возможного выхода из сложившейся ситуации. Расчеты, безусловно, не могут быть точны — у меня нет соответствующей техники, но тем не менее я предлагаю проверить их на практике. Риски присутствуют… — Какие риски? Мы уже там! Мы демонов видим!— перебивает Санька.— Мы согласны, профессор! Делай что хочешь, только прекрати этот кошмар, эти провалы, боли, волшебство хреново, от которого крыша едет на восток! Нам же нечего терять, а?

Вид у Саньки боевой. Грудь выпячена, вздымается в такт каждому слову. Он оглядывает остальных .

— Я за!— бросаю я уверенно .

— Я тоже согласен на проверку гипотезы,— Бингер часто кивает .

Лупя просто поднимает руку. В ней бутерброд со здоровенным куском колбасы .

Слезное воркование Надин:

— Я боюсь! Я устала! Я не хочу погибнуть вот так!

— Не дрейф, киска, я с тобой,— бросает Санька .

— Надо посоветоваться с капитаном!— говорит Надин, даже не взглянув на Саньку .

— Обязательно! Это следующий шаг после вашего согласия на риск. Без его действий ничего не выйдет .

— Пойдемте,— Надин зовет Шевеловского с собой .

Мы ждем. Время тянется еще медленнее, чем обычно. Мы скучковались и молча смотрим друг на друга. Санька нервно кусает губы, тормошит обивку кресла. Бингеровская голова от волнения трясется — он подставляет сухую ладонь к виску. Лупя тихонько доедает остатки хлеба, переступая с ноги на ногу .

— Вы совсем там спятили? Может, еще наружу выйдем?— вскрикивают громкоговорители, и мы от неожиданности вздрагиваем.— Вы понимаете, что мы можем взорваться нахрен со всеми вашими экспериментами? Перераспределить поля! В ручном режиме? Нет тут такого режима! Все компьютер делает! Автоматика корабля! Подсчеты велись годы! Балансировка, сверка. А вы тут раз-два на коленке!

Санька рвется в кабину пилота, сжимая кулаки. Хватаю его за свитер и пытаюсь успокоить .

— Волчара трусливая! Совсем мозги засохли!

Снова тишина. Ждем. Санька маячит, как зверь, туда-сюда, пинает кресла. Бингер заламывает руки, ежеминутно пытается сесть, но снова вскакивает и вытягивает вперед шею. Лупя, тот уже уселся, смотрит в пол .

— Ну! Предположим!— продолжают динамики.— Перенаправлю на внешнюю. А если пробой поля? А если мы без защиты останемся? Клетки вскипят!

Снова мучающая пауза. Слышно только наше неровное дыхание .

— Хрен с вами! Запущу! Все равно нас нет уже! На какой уровень, говоришь? Процентов на семь?

Продольную напряженность менять? Нет! Если бы я знал, где мы! Мы нигде!

Стоим. Ждем .

Входит профессор, за ним Надин. Она бледная, как полотно, глаза большие, но все такие же красивые, ясные .

— Все. Пробуем!— Шевеловский сглатывает, садится на свое место, откидывает отяжелевшую голову и закрывает глаза .

Несколько минут ничего не происходит. Но вот мозг начинает напрягаться, кровеносные сосуды словно натягиваются. Мысли начинают безумную карусель .

Черные тени вновь побежали по стенам салона. Они завывают, свистят. К нам тянутся уродливые лапы. Санька весь напрягся, сжал в руке пластмассовый ножик. Бингер и Лупя прижались друг к другу, глаза закрыты, трясутся. Меня тоже колотит, закрываю глаза. Только вой и стоны. Закрываю уши… Сквозь сомкнутые веки вижу каких-то людей. Они смотрят на меня безумными, полными отчаянья глазами. Их много. Над ними летает что-то громоздкое, бесформенное .

Бьюсь головой о спинку переднего кресла, отгоняя кошмарные виденья. Заставляю себя открыть глаза. Шевеловский держится стойко. Умственное напряжение видно в каждом вздохе .

Провал… Прихожу в себя. Встаю и, шатаясь, направляюсь к профессору .

— Что?

Шевеловский бледен. Губы дрожат .

— Не вышло. Чего-то не хватило. Какого-то импульса. Какой-то энергии .

Он обхватывает седую голову руками и тихо плачет. Оглядываюсь. Остальные без сознания. Плассмассовый нож валяется на зеленом ворсе .

Тени исчезли. По коже бегает едва заметный ток, щекочет виски .

— Бьет током немного. Так и должно быть?

— Уменьшилось внутреннее поле до минимума. Дальше системы защиты не позволяют,— профессор замолкает, вытирает слезу.— Энергии не хватило. Не хватило… Пришел в себя Бингер. Бочком ковыляет в туалет. Стараюсь не глядеть на мокрые штаны. Завсхлипывал Лупя .

— Чуть не обделался, нахрен, хорошо, что не ел,— Санька пытается встать, но ноги не держат, и он отворачивается к окну .

Заорал динамик:

— Надеюсь, вы там все живы еще? До предела выжал! Больше никак! Руки вон ходуном ходят. Эти — черные — почти осязаемые. Стонали… — Я чай пролил,— комментирует вернувшийся Бингер .

— Знаем. Я сам чуть не пролил,— без тени иронии отвечает Санька .

Профессор смотрит в черноту иллюминатора. На вопросы не отвечает .

Замечаю Надин. Она не у себя. Сидит, на кресле впереди, укутавшись в плед, и дрожит. Вижу, что Санька хочет подойти к ней, но не решается, терзает себя .

Становится легко. Я улыбаюсь. Напряжение скатывает, как морская волна. Мягко, одурманивающее… Лагуна… Доплыли… За стеклом иллюминатора проплывает рейс «3469». Весь в иероглифах. «3468»— ой, значит прозевал. Глубоко, сладко вздыхаю. Мы не одни .

— А мы бубнями! Во! Э! Ты мне в карты не пялься!

Санька снова бодр и весел. Лупя обдумывает очередной ход .

Надин уходит к себе. Через некоторое время в салон врывается запах жареной картошки .

Шевеловский поворачивается ко мне .

— Что на нашем корабле не так, как у собачьего? Что?

Я вяло пожимаю плечами .

— Не хватило ничтожную малость! Стремящуюся к нулю! Именно эта энергия сместила баланс .

Она причина катастрофы! Инженеры просчитались, Иван .

Шевеловский поднимается и шаткой походкой идет в хвост корабля .

Думать о плохом не хочется, но профессора слишком долго нет. Волнение пробивает брешь в медовом потоке нирваны .

Я стучу в кабину .

— Сергей Евгеньевич! С вами все хорошо?

Ответа нет. Стучу настойчивей .

« Культурный уровень Шевеловского не позволил бы не ответить на вопрос! Что-то случилось»,— ударила в голову тревожная мысль .

— Саша! Быстро сюда!

Санька ломится в дверь, но ответа нет .

— Ломаем!— кричу я.— Без профессора нам конец .

Он бледнеет, понимая мои слова .

Вместе обрушиваемся на серебристую дверь. Табличка «туалет» падает на пол .

— Давай еще раз!— ору Саньке в ухо .

Плечо вываливается из сустава. Жгучая боль. Я вою .

Щеколда трещит. Мы вваливаемся в кабинку. Шевеловский сидит в углу. На запястьях рваные раны. Чем он умудрился?

— Надин!— кричу я.— Аптечку!

Мы тащим Шевеловского на его место. Кровавый шлейф остается на зелени ковролина бурой тропой .

— Бинты!

Профессор без сознания. Что-то бубнят динамики. Мечутся Лупя и Бингер .

Боль. Тело профессора выскальзывает из моих рук. Меня трясет. Иглы вонзаются в шею, грудь, плечи .

Черные тени машут гигантскими крыльями, хохочут… Барьер боли! Нет! Только не сейчас!

Санькины руки тянутся, чтобы подхватить меня. Темнота… Я открываю глаза .

— Бинты! Бинты!— кричу как сумасшедший .

— Не надо бинты!— Санька останавливает подбежавшую Надин .

— Ты что? Он еще жив!— ору я .

Провал. Словно схватил оголенные провода. Темнота… Озаряюсь по сторонам. Профессор что-то тихо говорит окружившим его. По выражению лица видно, что ему стыдно за происшедшее. На запястьях ни царапины. Я хватаюсь за плечо. Не болит .

Уфф… Чудное место! Спасибо тебе! Спасибо!

Я небольшими глотками пью ароматный чай. Больше ничего не хочется. Даже крекеры не лезут .

Профессор смотрит в окно. Мне хочется его поддержать, но я не нахожу слов .

— Бингер! Хорош мухлевать! Откуда у тебя, блин, два туза пиковых? Два, блин!

— Это Лупя, наверно, нарисовал лишнюю,— оправдывается Бингер .

— Нет! У меня все точно было!— уверенно говорит Лупя .

— Это, наверно, Чудное место что-то перепутало,— встреваю я .

Картежники, улыбаясь, соглашаются .

Странно. Раньше такого не было. Я опять начинаю волноваться. Не сбилось ли что-нибудь в этой нереальной системе вещей .

Я поделился своей тревогой с Шевеловским .

— Если ошибки будут накапливаться, это приведет к катастрофе. Но мы не знаем, кто или что контролирует эти необычные процессы. В любом случае отсюда надо выбираться, и как можно скорее, а у меня уже нет идей .

Профессор грустно вздохнул и снова отвернулся .

Я достал райтер и продолжил оставлять на экране свои заметки. Это отвлекло от дурного настроя .

— Вот так! На! Все! Продул, лохан!

— Эх. Мне бы с короля пойти,— проговорил Лупя .

— Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, где одни, блин, стадионы .

— Бингер как раз вальта скинул. Надо было взять!

— Умная мысля приходит опосля!— весело крикнул Санька .

— Мысль — это всего только молния в ночи, но в этой молнии — все!— добавил я всплывший в памяти афоризм .

Шевеловский встрепенулся. Вскочил, как ошпаренный и рванулся к нам. Глаза его горели .

— Что? Что вы сказали?

— Да вальта взять надо было, говорю,— протараторил, удивленно глядя на профессора, Лупя .

— Я знаю, что отличает наш рейс от рейса с животными, друзья мои!— закричал Шевеловский.— Мы можем мыслить! Мысль — вот что является краеугольным камнем всего происходящего!

Мы переглянулись .

— В отличие от собак, мы, люди, способны создавать самое ценное, что есть у человеческой цивилизации, — мысль!

— Профессор! То, что собаки думать не могут, это и я знаю. По природоведению проходили,— схохмил Санька, глядя прищурившись на Шевеловского. Не поплохело ли снова человеку?

— Почему это не могут думать? Вот у нас в деревне была собака. Кубиком звали… — Возможно, именно мысль является той критической массой, что нарушает баланс двух полей, сковавших нас в этом пространстве! Мы должны проверить эту гипотезу, не медля!— профессор возбужденно замахал руками и рванулся в капитанскую рубку .

Мы сидели, как получившие по голове кирпичом. Это что, опять рискнем всем? Конечно!

— Ну, профессор, ты вообще! До телепортации додумался? Вы, нахрен, что там пьете?— голос из динамиков был хриплым и приглушенным.— Развалим корабль к лешему!

Мы, улыбаясь, слушали капитанские эпитеты относительно нашего тут существования и уминали принесенную Надин картошку .

— Тот не знает наслажденья, кто картошки не едал,— запел Сашка .

— Ты откуда эту песню знаешь?— спросил Бингер.— Она же древняя. Мой дед мне ее пел на ночь .

— У нас на зоне ее все пели. Душевная песня .

Что-то весело всем стало. Лагуна покоя, стало быть… Вернулся Шевеловский. Посмотрел на нас поверх очков .

— Договорился! Готовьтесь! До Барьера должны успеть! Ваша задача думать об усилении внешнего поля! Только об этом! Думать изо всех сил! И на этот раз капитан даст задний ход. Это должно облегчить нам нагрузку .

Не знаю, как другие, но у меня внутри было неспокойно. Я уже ничего не понимал. Может, мысль и материальна и даже энергетична, но двигать многотонный межзвездный корабль?

Мы встали в круг. На этом настоял профессор. Для лучшего сосредоточения .

Санька взял за руку Надин, но та вырвалась и встала подальше от него, то есть напротив. На Саньку она старалась не смотреть. Он вызывал у симпатичной стюардессы только раздражение. Лупя с набитым картошкой ртом ухватился за Шевеловского. Вторую руку протянул коллеге по азартным играм, и тому пришлось ее принять. Я оказался между Надин и Бингером .

— Совсем с катушек съехали! Хороводим, блин!— недовольно пробурчал обиженный Санька .

Корабль затрясся .

— Думайте! Даю задний ход! Пропади все!— зашелестел динамик .

— Все думаем!— твердо приказал профессор .

Кругом потемнело. Тени заплясали на потолке, стенах. Несколько больших, неуклюжих, с чем-то похожим на хоботы оказались совсем рядом. Казалось, я чувствовал их липкие прикосновения. Они верещали и скрипели, иногда срывались на тонкий писк и вдруг резко замолкали. Затем начиналось все сначала… — Закройте глаза!— кричал Шевеловский.— Они не должны вас отвлекать! Думаем!

Ничего не происходит. Ничего. Неужели опять все напрасно?

Вдруг словно звуковая волна огромной мощности ударила по нашему кругу, качнув его. Бингер чуть не упал, но мы с Санькой крепко держали его .

Корабль погрузился во тьму. Только визг, щемящий сердце, раздается со всех сторон. И вдруг яркий свет, такой, что заслезились глаза. Снова тьма. Свет. Тьма. Пульсация не прекращалась ни на минуту .

Я иногда открывал глаза. Черные тени плясали вокруг нас, создав свой хоровод .

Внезапно все исчезло. Стало тихо. Освещение салона стало таким, каким его создали инженеры, — мягким и равномерным .

— Мы летим назад! Слышите, мы летим назад!— в голосе капитана мне почудились всхлипывания.— У нас получилось! Домой!

— Вырвались!— произнес Санька .

Круг распался. Все бросились к иллюминаторам и прильнули к холодным стеклам .

— Смотрите, «3469» рейс! Он же пролетел! Я точно помню! — кричу я, обескураженный увиденным.— Что происходит? Профессор!

— Все нормально, Иван! Все нормально! Мы летим быстрее света!

Шевеловский схватил блокнот. Стал делать исправления в бесчисленных формулах .

— Нам довелось увидеть то, что было. Это не реальный корабль. Это его фантом. Его отражение в движении. Сам корабль пролетел и продолжает отдаляться от нас,— профессор облегченно вздохнул.— Теория Энштейна верна, но нуждается в значительных дополнениях!

За стеклом мелькают борта межзвездных лайнеров. Один за другим. Снова и снова. Мистическая круговерть повернутого вспять времени .

— Оп-па! « 2977»-ой! Помните? Я тогда чифир соорудил знатный. У Бингера чуть сердце не остановилось .

— А этот? « 2860»-ый! Надин испекла торт. Хотела нас порадовать. Он лет двести не кончался. Мы потом на него смотреть не могли.— Мне безумно радостно! Хочется кричать! Мы летим домой!

Все вдруг в едином порыве бросились обнимать друг друга .

— Профессор!— орал Санька.— Я для вас столько денег украду, что до старости хватит!

— Вы гений, профессор!— голосил Бингер и лез, не переставая, к Шевеловскому .

Лупя прилип к иллюминатору, крепко обхватив раму руками. По его небритым щекам текли слезы .

Надин в эти мгновения стала еще красивее. Она тоже плакала, вытирая слезы белоснежным рукавом, но сквозь слезы прорывалась улыбка бесконечно искренней радости .

Мы понимаем, что все страдания позади, что теперь нас ждет новая старая жизнь. Как же мы соскучились по лесам, морям, кинотеатрам, интернету, ветру, людям… Глаз успевает фиксировать тающие за бортом рейсы «1347», «1251», «1167»…

Неожиданно снова просыпаются динамики:

— Через десять минут будем дома! Как же я вас всех люблю! С меня лучшее французское!

— «800»-ый! Короновали Карла Великого!— Бингер аплодирует то ли себе, помнящему, наверное, только этот год и это событие, то ли Карлу .

Я описываю самые радостные минуты в своей жизни. Райтер мокрый от слез. Мне трудно соображать, на мне повис Бингер, орет что-то под ухо. Санька душит своими ручищами. Тоже плачет, но отворачивается, чтобы его не видели таким сентиментальным .

— «500»-ый! — кричит кто-то .

— А!а!а! «300»-ый!

— «100»-ый!— Бингер стучит по стеклу.— Привет!

Неужели скоро все закончится? И будет как когда-то? Я забыл те времена, далекие, сладкие. Статья… Я напишу самую захватывающую статью о самом захватывающем рейсе всех времен и народов!

— «30», «20»! Смотрите! Фюзеляж еще не покрыт литиевыми сетками. Ну и старье!

Все умолкли. Я отложил райтер. Писать все равно не могу. Подошел к стеклу. Еще несколько секунд и … — Это же мы! Рейс «ноль»!— мой голос изменился .

За бортом проплывает наш злополучный рейс. «Звездный рейс «ноль» .

Там я? Еще не знающий, что его ждет я? Мне хочется крикнуть самому себе:

— Вернитесь! Вернитесь, пока не поздно! Впереди только страдания и хаос!

Капля пота упала на зелень ворса .

— У нас в деревне говорили, что если встретишь своего двойника, то не миновать скорой смерти,— медленно произнес Лупя и еще сильнее впился пальцами в раму .

Мы напряглись. Мы ждали. Минуты шли одна за другой. Наши сердца бились так громко, что перебивали гул двигателей .

— По-моему, десять минут прошло,— сказал мрачно Санька .

Шевеловский молчал. Его взгляд был пустым .

Когда забасили динамики, мое сердце перестало биться .

— Земли нет, чтоб вам всем пусто было! Нет Земли! Тут должна быть Земля, а ее нет! И солнечной системы нет! Только облака пыли! Это все, что осталось?— капитан завыл.— Где все? Где?

Мой рассудок начал мрачнеть .

Я вижу, как Надин падает без чувств. Как каким-то чудом ее успевает подхватить Санька. Он белый, как снег. И лицо и волосы. И глаза .

Я поворачиваюсь к Шевеловскому. Он недвижим. Смотрит в пустоту холодного космоса и улыбается. Улыбка не сходит с его губ. Она застыла, словно посмертная маска .

Лупя не отпускает раму. Его пальцы скрючились, как у мертвых птиц, и уже не разжимаются. Он видел себя. Он знает, что последует теперь… Бингера я нигде не вижу. Может, его и нет больше. Его веки больше не дергаются, живот не бурчит, голова не трясется… Наш капитан сошел с ума. Он снова разворачивает корабль. Тахионные двигатели разгоняются. Поля напряглись, как лапы хищной кошки, готовые совершить свой стремительный прыжок… Он думает, что мы долетим до Белесых скоплений? Или до Новой Этрурии? Наивный глупец!

Сколько веков тебе еще надо, чтобы понять простые вещи?

За стеклами больше не мелькают межзвездные лайнеры. Мы теперь одни. Одни во всей Вселенной .

Шесть пассажиров «Звездного рейса «ноль», ведомые безумным капитаном, мчимся быстрее света .

Мчимся домой, туда, где наш разум убаюкает Лагуна покоя, где его отрезвит Барьер боли, где ему не даст прекратить свое жалкое существование Чудное место… Я вижу: черные тени с большими бесформенными крыльями заплясали на потолке, их все больше и больше, они хохочут над нами, они тянут свои руки-хоботы к нашим душам, царапая их, оставляя зловонные следы, заставляя забыть свое предназначение… Ирина Клеандрова Калининград

СТРАНА ВЕЧНОГО ЛЕТА

*1* Мигнул и ожил командный пульт, тонко запищал зуммер. «Эрика» вышла из гиперпространства и уже полторы минуты рассекала обычный космос, пилоту следовало принять управление — или доверить посадку автоматике .

У Лео не было причин беспокоиться. Тарра вырастала на экранах, как в образцовом учебном полете: сине-зеленый шар, вспухший громадами облаков, диск, яркая дуга горизонта и выгнутая поверхность — моря, горы, перерезанные лентами рек равнины. Единственный крупный материк, похожий на деформированную Австралию; сверкающие ледниками полярные шапки, лазурь океана и одинокая клякса обжитой земли, вытянутая вдоль экватора. Пустынь и лесов нет: луга, выжженные степи и редкие рощи, больше напоминающие сады или парки. Кислород вырабатывают обширные поля водорослей — из-за них вода имеет сизо-салатный оттенок. Аборигены предпочитают побережье; на всю планету — три скромных по земным меркам города, образующих правильный треугольник .

Местные не знают огня и не обрабатывают земли, но сочиняют изумительные стихи и симфонии, гремящие на всю Федерацию. Животный мир представлен единственной разумной расой — ни крупных млекопитающих, ни птиц, ни даже криля, зато на Тарре есть удивительные цветы с мерцающими в темноте лепестками, блуждающие деревья и уникальные поющие камни. Лео слышал запись: рассветный луч падает на замшелый валун, и тот начинает звенеть так мелодично и нежно, что никаких птиц не надо. Что-то такое насчет особенностей местных известняков и базальтов; что-то насчет параметров кристаллизации и отражающих свойств атмосферы… Лео не запоминал: смысл, если перевезенные в земные оранжереи цветы гибнут, что с ними ни делай, а камни поют только под светом Эа, упрямо игнорируя искусственное излучение такого же спектра .

Условия, близкие к земным. Отличный климат — почти круглый год лето, короткая зима и пара недель межсезонья. Ни болезней, ни хищников .

Быть бы Тарре курортом, куда рвутся любители диковинок: только самые воспитанные, которым не то что выкинуть фантик — завезти что-то сверх жизненно важного уже преступление. Или хотя бы закрытым музеем, куда съедутся ученые со всех уголков, будут разговаривать шепотом, восхищенно ахать и охать. Тщетно: аборигены против гостей, они хотят слушать ветер, сочинять песни и жить так, как заведено вековым укладом — и чтобы им никто не мешал. Чтобы установить гипермаяк на планете, потребовался год уговоров; еще полгода медоточивый дуэт Академии и Внешней Разведки выторговывал право послать экспедицию для изучения Тарры .

Один человек, сказали аборигены. Молодой, здоровый, красивый, готовый отказаться от благ цивилизации. С коротким именем. Лишенный ксенофобии, терпимый к инакомыслящим, доброта, способности к творчеству — очень желательны. Он будет жить с нами, жить как мы; позаботьтесь, чтобы наши условия стали для него источником радости, а не огорчения .

В отличие от других дикарей, этим ничего не было нужно от Федерации. Руководство проглотило их нелепые требования. Более того: оно постаралось их выполнить, максимально корректно и максимально полно. Специально написанная программа прочесала базу будущих лингвистов и космобиологов, начиная с третьего курса, с итоговым списком приватно беседовали представители обеих структур. Так Лео был вызван к декану, получил интригующее предложение и согласился провести академический отпуск там, где укажет Федерация. Сокурсники думали, что он влюбился, завалил сессию или разочаровался в профессии; они остались при своем мнении, первым подписанным Лео документом был бланк о неразглашении, по которому любые его действия проходили под грифом государственной тайны .

Только до возвращения, успокоили академик с разведчиком. Слетаешь, напишешь отчет, побеседуешь с психологами и аналитиками — и хоть сразу за мемуары .

«Я что, настолько похож на идиота?» — подумал Лео и огорченно вздохнул. Про себя: он был на седьмом небе от счастья и искренне полагал, что вытащил счастливый билет. Его ждала Тарра; у обиды и огорчения не было ни единого шанса .

*2* Маяк располагался на юго-западе континента, на побережье Моря Ветров. На экране мелькнуло мелководье, розовато-пепельный пляж и сочная растительность, уступившая место травянисто-пыльному однообразию обожженной солнцем степи. За степью ждал город, окруженный зеленой стеной садов — Э-Лао, самый густонаселенный и крупный из трех. Посадки тянулись на север и на восток, сливаясь с садами-парками двух других городов, отметина маяка тревожно пульсировала алым. Автопилот довел корабль до расчетной точки, запустить программу посадки должен был сам пилот .

Лео подошел к консоли и нажал большую желтую кнопку, которую ему показали во время экспресс-курса. Точно такая же, но зеленая, должна была вернуть корабль на орбиту. «Эрика» была до отказа напичкана автоматикой, рычаги и кнопки дублировались голосовыми командами и датчиками биометрии, а всем этим хозяйством заведовал корабельный компьютер. В компьютере жил искин, одна из последних военных разработок — рассудительный, вежливый, приученный в первую очередь заботиться о сохранности экипажа. Во время полета он никак себя не проявлял, лишь незримо направлял действия пассажира, согласуя полученную из Академии программу с его прямыми приказами. Если бы Лео попросил повернуть домой — они бы полетели обратно: начальство решило не рисковать, отправляя на Тарру кого-то еще, единственный пассажир автоматически превращался в командира корабля .

Лео и не думал о доме. Его манила планета — далекая, загадочная, неизученная, самый большой соблазн и вызов для любого исследователя. Ему хотелось потрогать все диковинки, своими глазами увидеть восход Эа, почувствовать, чем дышат местные жители — и попытаться их понять .

«Не прыгай выше головы, малыш», — сказал ему разведчик. — «Ты летишь на Тарру затем, чтобы местные к нам привыкали, а вовсе не за открытиями. Вернешься, доучишься — тогда и начнется настоящая работа!»

Он был прав. Третьекурснику Лео не тягаться с седовласыми зубрами, которые не сразу скажут, какая эта планета у них по счету. Но Тарре не нужны старики, не нужны авторитетные ученые, сходу отвергающие новое, идущее вразрез с их убеждениями и опытом. Видимо, аборигены желают воспитать своего исследователя сами; пусть, ведь это означает новую экспедицию на Тарру!

Лео верил в успех и даже в мыслях не допускал, что с ним может что-то случиться. Примерно на треть это был присущий молодости оптимизм, на две трети — хорошее предчувствие. Лео бредил Таррой шестой год, с того самого дня, как ее открыли, он жил грезами об экспедиции, в которой когда-нибудь примет участие — а когда мечта обрела плоть, разве можно было в ней сомневаться? Он ждал встречи с планетой с таким же трепетом и нетерпением, как иные ждут встречи с возлюбленной;

подобно влюбленному, знающему о взаимности чувств, он был уверен, что Тарра примет его с распростертыми объятиями .

— Успешное приземление! — монотонно бубнил динамик. — Отклонение от расчетной точки посадки ноль целых три сотых процента. Геомагнитная обстановка стабильная… давление… влажность… температура… Лео его едва слушал. Если условия на поверхности непригодны для жизни — корабль его просто не выпустит, зануда-искин знает свое дело. Еще во время Первого Контакта выяснилось, что состав атмосферы близок к земному, сила тяжести, давление и среднесуточные колебания температуры позволяют обойтись без скафандра. Опасных для землян микроорганизмов здесь не было, а если за прошедшее время природа изобрела что-то новое — с угрозой отлично справятся медблок и растворенные в крови модуляторы, больше похожие на боевые вирусы последнего поколения. Они спят, пока никто не трогает их хозяина, но как только роевое сознание заметит агрессию — незваному гостю сильно не поздоровится .

Впрочем, Лео сейчас было не до этого. Он жадно смотрел на текущие по экрану травы, слишком хрупкие и яркие для земных, и мало-помалу привыкал к мысли, что мечта ждет его за бронированной дверью «Эрики», на расстоянии вытянутой руки .

*3* Сразу наружу он не пошел. Это было частью его новых обязанностей: установить связь с Землей, доложить обо всех происшествиях, согласовать планы и лишь после этого начинать действовать. Сеансы не реже, чем раз в неделю; при пропуске двух сеансов подряд Адмиралтейство посылает крейсер, который должен выяснить судьбу экспедиции. Лео наговорил текст на несколько минут, получил подтверждение об отправке и ушел собираться: если кураторы сочтут нужным ответить, искин перешлет сообщение на вояж-планшет. Он на месте, готовится приступить к Контакту — что тут еще обсуждать?

Луч Эа погладил щеку, ветер, знакомясь, взъерошил волосы. Он пах цветами и морем, увядшей травой и теплой песчаной пылью. Ни запаха механизмов, ни мертвой кондиционированной прохлады, привычной по Земле. Поправив рюкзак, Лео сделал шаг, потом — еще один: до вечера оставалось не так уж много, и за это время следовало добраться до условленного места встречи. Там будет кто-то дежурить, ожидая посланника Федерации, а если дежурного не окажется — не беда, можно дойти до Э-Лао самому. Инструкции и формальности были не раз согласованы: все, что от него требовалось — следовать правилам и действовать в интересах обеих цивилизаций .

Встречающий оказался на месте, вернее — встречающая. Эти длинные локоны и летящее по ветру платье могли принадлежать только женщине. Лео видел голограммы и хронику Первого Контакта, но реальность превзошла его ожидания: при всем своем совершенстве, техника не могла передать очарования лиц и грации движений.

Лео она показалась похожей на эльфа, какими их рисуют в сказках:

распущенные волосы немыслимо чистого оттенка, сияющие глаза и хрупкая фигура, словно сотканная из воздуха. Золотистые пряди струились по ткани цвета мокрой травы и мха, в раскосых зеленых глазах пылало заходящее солнце .

«Эа!» — одернул себя Лео и тут же махнул на ошибку рукой: вряд ли местные используют имя, данное звезде Тарры землянами. В словаре было несколько слов, обозначающих светило; какое из них верное — ему предстоит выяснить самому. Или, что предпочтительнее, с помощью этой потрясающей красавицы, стоящей в дверях увитой плющом хижины .

Только сейчас, по контрасту, Лео ощутил, что здорово устал за время марш-броска, с неудовольствием вдохнул пропитавший одежду запах пыли и пота. Ему хотелось глотнуть воды, перекусить и помыться — но не отменять же Второй Контакт из-за такой малости?

Женщина засмеялась и что-то прощебетала. Лео не уловил ничего знакомого, зато уловил переводчик: встроенный в вояж-планшет линг поднатужился и выдал доброжелательное приветствие, даже не слишком витиеватое. Видимо, хозяйка не хотела утомлять гостя, и так уставшего с дороги, а, может, и не надеялась, что тот ее поймет .

— Здравствуйте! — улыбнулся в ответ Лео, и линг разразился высокой щебечущей трелью .

*4* Девушку звали Ви. Гладкое, лишенное мимических морщин лицо не отражало возраста, и Лео решил считать, что она молода. «Женщина» совершенно ей не шло: азарт и порывистость, не остуженные возрастом, мешали предположить, что у нее могут быть семья и дети, серьезный жизненный опыт, ответственные дела и скучные ежедневные обязанности. Он ошибался, как показало знакомство с Э-Лао: все жители города были похожи на мотыльков, легких, сияющих и беззаботных. Неудивительно, что Федерация с таким восторгом принимала их картины и песни — благополучные земляне давно разучились быть детьми, а тяготы жизни на большинстве присоединенных планет не располагали к веселости и искусствам .

«Эльфы» обитали в просторных деревянных домах, поодиночке и группами. Женщины внешне мало чем отличались от мужчин: и те, и другие носили длинные прически, предпочитали неброские цвета и легкие струящиеся одежды свободного кроя. На женских платьях было больше украшений, а мужчины чаще собирали волосы в хвост — вот, пожалуй, и все отличия; красота жителей Тарры и их склонность к индивидуализму превращали эти отличия в очень сомнительный признак. Более верным было судить по склонностям: женщины музицировали и рисовали, а любимым занятием мужчин было мастерить диковинные поделки или сочинять стихи и истории .

Ни один из сочинителей не озаботился тем, чтобы написать дневник или хроники своей расы. Ни одна из поделок не могла быть использована как инструмент или механизм — разве что при очень большом воображении, которым Лео, к сожалению, не мог похвастаться. Жители Тарры не создавали функциональных вещей, кроме ремесленных приспособлений, одежды и домашней утвари. Лео сильно подозревал, что основной причиной этих хлопот было желание ощутить фактуру ткани или украсить тарелку новой, только что придуманной росписью .

«Эльфы» жили, как мотыльки, совершено не заботясь о завтрашнем дне. Они не болели, потому не знали врачей и больниц; не убивали и не крали, поэтому у них не было полиции, юристов и тюрем. За те месяцы, что Лео провел в городе, он ни разу не встретил старика или сколько-нибудь зрелую особь;

в тех источниках, что он прочел, ни разу не мелькнуло хоть что-то, близкое к понятию смерти .

Лео предположил, что для такого жизнерадостного народа смерть может быть строжайшим табу, поэтому о ней не говорят и не пишут. Почувствовав приближение немощи, горожане уходят в степь или топятся в море — это прекрасно объясняло, почему в Э-Лао нет стариков. Детей, впрочем, не было тоже — разве что подростки, на грани детства и юности. Детский вопрос, определенно, не был табу — Ви как-то интересовалась у пары друзей, когда они заведут маленького — просто Лео счел, что пока не стоит его поднимать. Для начала стоит поискать ответ самому: линг пополнил словарный запас и теперь отлично справляется с переводом. Одна беда — тексты художественные, сплошь аллюзии и метафоры… ну, чем труднее — тем лучше, к завершению экспедиции в Академии соберется библиотека и приличный словарь .

С момента прибытия в город Лео жил в доме Ви и был очень рад, что так обернулось. Он любил на нее смотреть — как смотрят на картину, на потрясающее произведение искусства — а ее, по всей видимости, не особенно тяготило присутствие чужака. Она даже интересовалась земной культурой — со свойственной ее народу беззаботностью .

— Что означает твое имя? — спросила она как-то вечером, когда из соседнего дома доносилось что-то чарующее и хрустальное, а в открытое окно вплывал запах засыпающих цветов и покрытой росой травы .

Линг превратил вопрос в «какова твоя суть», но Лео все равно понял. Ви рассказывала, что ее имя означает «звезда», и он запомнил использованные лингом обороты .

— Лев, — ответил он, не задумываясь, и лишь потом вспомнил, что львы на Тарре не водятся. Ви ждала пояснений; он выдал что-то о семействе кошачьих, стараясь не слишком ее шокировать — и тем раззадорил еще больше .

На помощь пришел планшет. Лео прокрутил ролик с котенком, играющим с клубком пряжи, показал черную как смоль пантеру и несколько сцен из жизни львиного прайда. Все материалы прошли строгий контроль, эксперты отбирали лишь то, что не содержало негатива и жестокости — Ви осталась довольна .

— Лев, — повторила она с улыбкой .

На следующий день в доме появилась картина: очаровательный серый в полоску котенок, самозабвенно гоняющий по полу клубок. Четкие линии, верные тона, чистые краски… у Ви был талант и отличная память, котенок с картины выглядел живее, чем на фотографии .

*5* Жители Э-Лао любили ходить в гости: собирались шумными компаниями, пели, сочиняли стихи и музицировали. Лео часто сопровождал Ви на эти импровизированные концерты и стихийные литературные состязания. Второй отрадой горожан был раскинувшийся за чертой города сад — или все-таки парк? — в котором каждый житель проводил до половины дневного времени. Это было что-то вроде медитации: «эльф» устраивался под облюбованным деревом и сидел так часами, не двигаясь и не говоря ни слова. Некоторые приходили группами, негромко беседовали или играли на музыкальных инструментах, напоминающих флейты. Отправляясь в сад, Ви брала Лео с собой, чтобы он помог ей донести запасенные на двоих фрукты. Иногда ей хотелось побыть в одиночестве, и тогда она оставляла спутника дома; случалось это нечасто, и Лео хотелось верить, что он ей дорог не меньше ее любимого дерева .

Деревья давали обитателям Э-Лао все, или почти все. Голод утоляли растущими на ветвях плодами, из них же готовили десерты и соки. На молодых листьях настаивали воду, получая прохладный травяной чай, старые и загрубевшие шли на изготовление ткани. В дело годилась даже кора: из нее смешивали желто-зеленые и коричневые краски, для получения синих и красных и оттенков использовались корневища цветов и трав .

Деревья плодоносили все время, что Лео бывал в саду — не обильно, зато равномерно. Иногда на одной ветке уживалось по несколько соцветий, наливающихся завязей и уже зрелых плодов — причем разного сорта! Возможно, это был триумф селекционной работы «эльфов», возможно — причуды опыления ветром, ведь насекомых здесь не водилось. Лео с удовольствием ел плоды, как и все местные, и ничуть не тяготился такой диетой: даже корабельный медблок был вынужден признать, что в них содержится все необходимое для жизни. Загрузив ломтик плода в анализатор, Лео поразился результату — компоненты подобраны так тщательно, что любой витаминный коктейль позавидует .

Впрочем, коктейль он тоже пил, и даже прописанный «на всякий случай» белковый концентрат — в те редкие дни, когда его накрывала внезапная и необъяснимая тоска по дому. Он же не собирался остаться здесь навсегда… или все-таки собирался?

Фруктами их снабжало дерево Ви. При первой же совместной вылазке в сад девушка показала, что можно есть, а что — не стоит, и строго-настрого запретила рвать плоды с других деревьев. Лео согласился, не задавая лишних вопросов: он подумал, что это тоже табу .

В одно прекрасное утро, спустя три месяца после знакомства, они сидели с Ви под деревом и разговаривали. Эа ткало сеть на траве, перемешивая обрывки света и тени, по гладкому стволу змеились темные росчерки от веток. Лео заметил, что одна из теней не двигается, несмотря на упорно стремящееся к зениту светило, и обратил на это внимание Ви. Девушка встала, Лео поднялся следом — и одновременно с ней обнаружил, что это не тень от ветки, а ползущая по лаковой коре трещина. Ви вздрогнула и прошептала несколько слов; они явно не предназначались для посторонних, но чуткий линг смог разобрать, что девушка говорит о «близком времени сна». А Лео — как человек, неплохо изучивший Ви — понял, что девушка огорчена этим фактом. Не погружена в скорбь, не опечалена; но даже мимолетная грусть — не в обычаях людей-мотыльков .

Лео навострил уши. Куратор упоминал, что на несколько месяцев в году связь с Таррой прерывается, а затем восстанавливается без всякого вмешательства. Он просил по возможности разобраться, в чем дело, и Лео сразу почуял, что загадочное «время сна» имеет к этому самое прямое отношение .

Ви рассказывать не пожелала. Путано пояснила, что это «время отдохновения и осмысления», «время ожидания перемен» — и умолкла, осознавая тщетность своих усилий. Это время было для нее чем-то личным и хорошо знакомым: чужим в двух словах о нем не расскажешь, а свои и так знают .

На следующий день трещина стала еще шире, ее уже можно было заметить, не приглядываясь. Беспокоясь о дереве, Лео предложил ее замазать — и Ви взглянула на него так, как когда-то смотрел куратор, когда Лео случалось задать особенно дурацкий вопрос .

Больше он ничего не советовал и не спрашивал. Трещина становилась шире, Ви — грустнее и грустнее. Близилось время отчета в Академию, Лео должен был отлучиться на пару дней, чтобы сходить к кораблю. Разумеется, он мог отослать отчет и с планшета, но на этот раз стоило именно поговорить, обсудить детали и странности: как заметил Лео, такие же отметины появились на многих стволах, наверняка это что-нибудь значило .

Прощались они под деревом Ви. Трещина была уже глубиной с ладонь, ее края щерились беззубой пастью. Плодов вызрело мало, зато ветки были усыпаны множеством едва распустившихся бутонов .

Вокруг разносился чарующий аромат — нежный, свежий, немного горьковатый, подобного которому Лео не вдыхал ни разу. Казалось, он явился воплощением всепобеждающей красоты, хрупкости бытия и нового настроение Ви; так могли бы пахнуть прохладные сумерки и желтые розы, умирающие в высокой хрустальной вазе .

— Я скоро вернусь! — жизнерадостно пообещал Лео. Он и сам не заметил, как заразился от горожан оптимизмом: в самом деле, как можно хмуриться, когда вокруг тепло, солнце, веселые собеседники и новые впечатления. Стихи, музыка, если повезет; а не повезет — просто еще один прекрасный летний день, проведенный с красивой девушкой. Тарра славилась своим климатом, из-за наклона оси и формы орбиты холода здесь бывали нечасто и надолго не задерживались. Лео очень надеялся, что успеет улететь до того, как курорт превратиться в лыжную базу: ему не хотелось мерзнуть, еще больше не хотелось видеть Ви закутанной по самые брови. Этой девушке шло только лето, золотистый загар и легкие воздушные платья; конечно, зима когда-нибудь настанет, но до нее еще много дней, наполненных светом и теплом .

*6* Переговоры отняли у Лео больше времени, чем он планировал. Академию заинтересовал отмеченный в саду феномен, они долго согласовывали перечень экспериментов, способных прояснить суть загадки — и при этом не задеть трепетных чувств аборигенов. Лео объяснял, спорил, убеждал и ругался — но, в конце концов, сумел настоять на своем. Он понимал, как горожане относятся к деревьям, и не желал допустить, чтобы саду был принесен какой-нибудь вред. Похоже, незаметно для себя он проникся местным духом и стал настоящим экспертом по Тарре — это придется кстати, когда Академия задумает новую экспедицию. Он сюда вернется, и не раз! Конечно, Ви возить на Землю не стоит, полет может ее убить — но зато он может привезти Землю к Ви, прихватить с собой книги, фильмы и репродукции, причем какие понравятся, а не только одобренные начальством .

Он распланировал жизнь на несколько лет вперед и не предполагал, что реальность может преподнести сюрприз. «Пара дней» превратилась в неделю, наверняка Ви уже беспокоится. Когда он собирал рюкзак, готовясь отправиться в Э-Лао, информер сообщил, что температура за бортом понизилась — но это его не насторожило .

И совершенно напрасно. То, что для компьютера было несущественным колебанием в десять градусов, обернулось подтаявшим инеем на траве и холодным, пронизывающим до костей ветром. Погода не располагала к неспешным прогулкам. Лео шел споро, на пределе своих сил, и только на половине дороги сообразил, что стоило захватить каких-нибудь теплых вещей для Ви. Возвращаться не хотелось; что ж, он сначала спросит, что ей нужно, а потом сходит к кораблю .

Ви дома не было, как и ее друзей и ближайших соседей. Э-Лао казался вымершим: тихие дома, пустынные улицы, ни музыки, ни смеха — только ветер несет по дороге пыль, хлопая неплотно прикрытыми ставнями. Застегнув до самого горла куртку, прихваченную ради спокойствия вездесущего искина, Лео поспешил в сад — вдруг сегодня какой-нибудь праздник или всеобщая церемония, и все жители там?

Сад был пуст — так же, как и город. За время его отсутствия трещина в дереве Ви разрослась от корней до кроны — но, похоже, уже затягивалась: она выглядела длиннее, но не такой глубокой, как раньше. Бутоны отцвели, под ветками лежали горы прозрачных синевато-розовых лепестков, источавших тот же непередаваемый запах; кажется, он стал даже сильнее, обретя недостающие терпкость и законченность. Это был аромат зимы, аромат смерти — а из трещины в стволе выглядывали кончики ярко накрашенных ногтей Ви. Будто дерево пожрало свою хозяйку, мстя за сорванные фрукты, и та успела лишь протянуть руку за помощью… Лео смотрел на дерево. В голове не было ни единой мысли — они испарялись, стоило хотя бы мельком взглянуть на злосчастную трещину. Он кричал, уговаривал Ви вернуться, кажется, даже плакал — все тщетно, чудовище не желало отпускать свою жертву .

«Вернусь с лазерным резаком!» — в ярости пообещал Лео, стукнув по стволу кулаком .

«И с переносным сканером», — вкрадчиво дополнил проснувшийся внутри ученый. Где он был, этот умник, когда Лео едва не завалил сессию?!

Сканер оказался хорошей идеей. Или не очень хорошей, смотря с какой стороны взглянуть. Лео едва не вывернуло, когда он увидел, что творится внутри дерева: обернутое слоями сердцевины тело, гладкая кожа, постепенно растворяющаяся в древесине. Ви не дышала, но и не была мертва: клетки и не думали разлагаться, датчики улавливали слабый мозговой ритм, похожий на глубокий сон или кому. Пытаться ее достать означало убить, даже если пригнать в сад корабль: Лео не был уверен, что корабельный медблок сможет помочь Ви. «Эрика» разрабатывалась для людей, а не для эльфов — вдруг искин попробует устранить Ви как угрозу, едва Лео внесет ее внутрь?

Вмешательство исключалось. Оставалось лишь ждать, что будет дальше .

Спустя неделю от Ви остались только скелет и мозг, все остальное превратилось в прозрачный сок и упругую древесную плоть. Сканер настаивал, что в останках по-прежнему теплится жизнь: ритм стал даже четче, со всплесками, будто Ви и дерево видят сон — один на двоих. Или они и раньше были едины, а Лео это открылось только сейчас?

Ветер перебирал иссохшие лепестки, взметал к облакам в тщетной попытке снова пристроить на кроны. В воздухе пахло снегом, к свежему морозному аромату примешивалась горечь осыпавшихся цветов и мертвых, скукоженных завязей. Листья и не думали опадать: стали длинней и толще, обернули кончики веток, оберегая их от холодов. Кора, обратившись в живую сталь, звонко гудела от ударов .

Еще немного, и короткую осень Тарры сменит зима. Время лететь на Землю: рано или поздно в сад снова придет весна, возрожденная Ви шагнет к солнцу — но останется ли она собой, будет ли помнить Лео?

Он сюда вернется. Когда-нибудь потом .

ТРИПТИХ «МЕЖ НЕБОМ И ЗЕМЛЕЙ»

1.Небо: Звездная песня Круг Зодиака янтарными нитями, кляксы-кометы распущенный хвост.. .

До берегов полнясь жизнью невидимой, небо горит мириадами звезд .

Знаменем долга, свершений и странствий вновь устремляется к дальним мирам призрачный свет, оседлавший пространство, голос, летящий сквозь годы и мрак .

Грузной планеты вращается туша .

Пудрой блестит лик Селены рябой .

Плещет, ворочая камни и души, хлесткий, неистовый звездный прибой .

Пляшет в волнах очарованный разум, грезящий тайной, готовый на смерть.. .

Звезды не знают ни страха, ни грязи .

Звезды умеют лишь звать — и гореть .

Каждая — сердце. Герой, что прикован к небу, попав в тяготенья тиски .

Тянутся робкие пальцы фотонов, силясь коснуться соседской руки .

Сорванный крик — безнадежный, далекий, груз тишины, долгожданный ответ.. .

Плавясь в огне термоядерной топки, песня звезды превращается в свет .

2. Земля: Голос мира Минуло все — и любовь, и робость .

Огненный ангел трубит в зените .

Мир так азартно несется в пропасть, но я держусь. Я — его хранитель .

Если войною отец на сына, избы пылают и скачут кони — меч не вострю, не молю святыни, зла не кляну, а всего лишь помню .

Помню, что все повторится снова .

Время замкнет годовые кольца, станет железо песком и кровью, а из-под пепла росток пробьется .

Гаснут костры, затихают ливни, следом за тьмой наступает утро.. .

Что мне до правил бездушной сини?

Это — земля и земная мудрость .

Я — сень созвездий на дне колодца, эхо лавины, что мчит по склону .

Я — в лентах радуг, листве и солнце, в сполохах молний, в ворчанье грома .

Мыслит тростник, темный пруд и камень .

Бьется душа и в цветке, и в птице .

Чье-то дыхание в Лету канет — я истлеваю, спеша родиться .

Всюду — живое. Ветра и стаи, волны и токи зеленой крови.. .

Мир умирает в объятьях стали, но из руин прорастает новый .

3.Человек: Эра людей Волны застывшей потоками лавы, сумрачный берег цветами порос .

Солнце зашло, и колышутся травы в черном дыханье неведомых звезд .

Там, в небесах, крик невидимой птицы, там три луны воедино сошлись .

Я вспоминаю пейзажи и лица .

Мир умирает. Кончается жизнь .

Ужас стал явью. Не врали легенды:

блеск, города — как круги на воде .

Тусклые звезды и берег последний — все, что осталось от Эры Людей .

Выдох — и тьма милосердно укроет трупы, руины, победы и блажь.. .

Облик святых, дураков и героев вплавлен огнем во вселенский витраж .

Я — ваш последыш, вожди и скитальцы .

Я — только тень в беспросветной ночи .

Дремлет ковыль, время крошится в пальцах .

Скалы безмолвствуют. Небо молчит .

Люди уходят. По выцветшей смальте новый узор проступает, дрожа.. .

Звезды, земля — не забывайте!

В вечность несите сердец наших жар!

Джей Эм Жигулевск, Самарской области ILLUSIONS Шаг в невесомости Отдаленные горизонты На прошлое, на будущее времени преломление Нечто искомое Ни явь, ни сон — то Что теряется Даже в стремлении Струится кристальными Переливами гранями И растворяется В непоправимом .

Не застынет ответом Не воспарит знанием Обречено быть лишь Невыполнимым GALAXY №0 От Альфы до Проксимы Располосован космос Острым сиянием “Это — свет?” — так спросим мы, То в микро-, то в макрокосмах Прося подаяния

–  –  –

Утверждающе-неугасимый — Нечего не дать, не взять, Да стаканами Полными, не через силу, Да не земную благодать… Это — странно?

От Альфы и до Омеги Кто усомнится — не в масть .

С разбегу без времени… Смеются глаза Центавра. Пегий, Не позволишь упасть?

Ведь ты моего племени .

НАЧАЛО Сеть танцующих симфоний Лужи — талая вода Песни меди, трели льда В старом желтом граммофоне Хочется узнать — когда С неба падает звезда — Это выше всех гармоний, Или просто так спокойней Тем, кто спутал провода?

Ароматы благовоний, Шелковые крылья сна, Чище снега белизна — Слиты в радужном флаконе И задумчиво луна В дымно-облачных волнах Утру серебрит ладони

Шепот тих в хрустальном звоне:

Слышите? Летит весна… STARWAR померк ртутный Меркурий Марс — арсеналы к бою!

Плутон тонет в море бури героя, бродяга, строит Венера неравнозначна юпитерской terra magna сквозь газовую прозрачность Сатурн ураганом загнан Нептун да не канет втуне Уран не покроют раны так впишется полнолуньем в романы и на экраны ЗА МОРЕМ Затканные золотом заката Звездами засыпанные дни Затихают звуки и куда-то Звонким эхом падают они За зеленой ласковой завесой Здесь зимы не помнят и не ждут Звери знают мысли духов леса Змеи из алмазов гнезда вьют Засияет зелье гиацинтов Закипит на заливном лугу Заиграют в лад цимбалы, цитры Зов заветной песни сберегут Западные земли вечно святы Заметают след полеты птиц Зазеркалье далеко и рядом За зенитом круговых границ Здравствуй сын и здравствуй дочь заката Зарево лазоревых зарниц Заплескалось в изумрудных взглядах Замерцав светло из-под ресниц Завитки волос струятся солнцем Зеленит шелка одежд весна За руку возьмет и улыбнется Заново рисуя звездный знак ТРЕТИЙ ДАР крест Южный след кружный снег белый снег вьюжный путь долгий вы — боги?

лед скользкий лед тонкий здесь — двери?

мне — верить?

выть громко выть зверем свет ночью быть — хочешь?

вот — стрелы вот — строчки Дмитрий Иванов Печора, республика Коми

ПОЛНА ВСЕЛЕННАЯ

Космогония В душе нахально бесы пляшут, сбивая на порочный путь .

А остров праведности нашей необитаем .

Жертвой пут Арахны, выпроставшей сети, я появлюсь в проёме дней .

Гуляет зверем дикий ветер по впрок удобренной стерне;

вопит утробно воем волка, который вымотан луной .

В душе циничной долго-долго — как будто пенное вино — восходит яростное эго по бесовским дорожкам струн, где время, неудачник-лекарь, несёт неспешно лунный грунт во тьму космических окраин, академических глубин:

туда, где был осколок рая — забытый, брошенный… один .

Космогония, вид изнутри рай расколот космическим холодом на куски элитарных планет;

то-то тешится зелено-молодо и кричит что-то дерзкое мне, то-то плачет, как выпь, с переливами да навыворот душу казнит, облаками швыряя ленивыми в первозданную свежесть ланит .

я бреду отвратительно праведный в этом странном аду из стекла .

и кометы так истово падают, разрывая вселенский уклад .

демиургом когда-то был создан он, и сияли созвездий полки, а теперь здесь сверкает кругом неон, опаляя кровавым виски .

рай расколот на части невзрачные, им за кучку сейчас грош цена.. .

и цена эта кем-то уплачена, и стоит на пороге война!

куплеты демиурга вращая мир садами мирозданья, я зачарован, даже горд собой:

мой добрый змей вожжой забрался в сани — развёл Адама с Евой на слабо… Адам был чист, как первый луч небесный но не хотел, дурак, меня понять!

он дам не знал, жил девственником честно, а тут такое! даже не слинять роман с ребром, ох, не к добру затеян… поскольку я — ты помнишь? — вездесущ… не избежать гипноза ангел-змея, а мне, пойми, фрейдизм давно присущ… ей овладел, свалив всё на Адама — мужчина же доверчив, так и знай;

а дальше — помнишь? — разыгралась драма с название концепта «ад и рай»… в своём я праве ждал — высокомерен, кричал, метался, молнии метал;



Pages:   || 2 |

Похожие работы:

«Ю. Ю. Першин ИНТЕРПРЕТАЦИЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ ИСТОЧНИКОВ КАК ФИЛОСОФСКАЯ ПРОБЛЕМА В статье автор рассматривает философские проблемы интерпретации археологических находок эпохи палеолита. In the article the author discloses philosophical problems of the Paleolithic archaeological sources. Результаты деятельности древнего человека, а...»

«ИНФОРМАЦИОННАЯ КАРТА ПЕНЗЕНСКОЙ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЙ ТЕХНОЛОГИИ Раздел 1. Общие сведения 1.1. Наименование Пензенской PROчтение образовательной технологии (далее ОТ) Министерство образования Пензенской области 1.2. Подразделения, ГАОУ ДПО ИРР ПО организации, ФГБОУ...»

«УТВЕРЖДАЮ Чрезвычайный и Полномочный Посол Российской Федерации в Ю ж ноаф риканской Республике s~C\,\/~^ ^ М. И. Петраков {\ e ^ / ^ 1 2015 г. ПОЛОЖЕНИЕ О СПЕЦИАЛИЗИРОВАННОМ СТРУКТУРНОМ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОМ ПОДРАЗДЕЛЕНИИ ПОСОЛЬСТВА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ В ЮЖНО-АФРИКАНСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ г. Претория 1. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ 1.1. Посольство Российской Федераци...»

«Факты о наркотиках • Что вы знаете о наркотиках?• Что бы вы сделали, если бы посчитали, что небезразличный вам человек употребляет наркотики?• Что бы вы сделали, если бы вам предложили наркотики...»

«С какого возраста можно давать арбуз и дыню детям? Когда на столе появляется этот необыкновенно вкусный плод, очень хочется дать его ребенку. Поэтому мам интересует вопрос: когда можно дать арбуз и дыню ребенку? Чтобы определить будет ли арбуз и дыня полезным для ребенка сравним их состав: Арбуз ккал 27 35 Белк...»

«Контрольная работа Может быть, в комнатах было слишком сумрачно, а в глазах Катерины Главные и второстепенные члены предложения Петровны уже появилась тёмная вода, или, может быть, картины потускнели Вариант 1 от времени, но на них ничего нельзя было разобрать. 1. Укажите неверное утверждение. 6. Выпишите грамматическ...»

«Коллекция паразитов рыб. Коллектор: О.Т.Русинек. ОФ КП-7/632-643 КП-16/1973-1975 КП-21/2482-2496 Тип ПЛОСКИЕ ЧЕРВИ Platelminthes Класс ЛЕНТОЧНЫЕ ЧЕРВИ Cestoda Rudolphi, 1808 Отряд Лентецы Pseudophyllidea Carus, 1863 Сем. Triaenophoridae Loennberg,...»

«Фазли Герай Семизвездное небо Герай Фазли Семизвездное небо Перевод с азербайджанского Галина Дубровская. Я знаю две бесконечности небо и человеческое сердце. Над снежным хребтом Карадага обозначился кусочек неба. Сгрудившиеся у вершины облака окрасились светло-р...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РФ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "Мурманский арктический государственный университет" (ФГБОУ ВО "МАГУ") РАБОЧАЯ ПРОГРАММА ДИСЦИПЛИНЫ (МОДУЛЯ) Б1.В.ДВ.15.2 Опасные ситуации природного и техногенного характера и защита от их образовательной программы п...»

«ИНТУИТ.РУ РАБОТА В MICROSOFT WORD 2010 О.В. Спиридонов   РАБОТА В MICROSOFT WORD 2010 Лекция 1. Интерфейс Microsoft Word 2010 Лекция знакомит пользователя с интерфейсом Microsoft Word 2010. Представлены основные элементы интерфейса. Особое внимание обращено на ленту. Показаны возможность...»

«XV Open Cup named after E.V. Pankratiev Round 8: Grand Prix of Karelia, Division 2, Sunday, February 15, 2015 Problem D. Lines Input le: lines.in Output le: standard output Time limit: 1 second Memory limit: 256 mebibytes На плоскости даны n прямых. Ваш...»

«ИГРА WARHAMMER 40000 EPIC: ARMAGEDDON Epic – это игра из масштабных сражений, проходящих в безрадостном будущем 41-го тысячелетия. Epic – настольный варгейм, что довольно сильно отличает его от п...»

«Шрила Бхакти Ракшак Шридхар Дев-Госвами Махарадж 1982.04.28.A.B Комментарии к пятому, шестому, седьмому и восьмому стихам "Шикшаштаки" намо маха-ваданйайа кршна-према-прадайа те кршнайа кршна-чаитанйанамне гаура-твиш е...»

«Мера 15 (2014 г.) Приложение План управления Особо управляемым районом Антарктики "Холмы Ларсеманн", Восточная Антарктика Содержание Сдр а и о е жн е 1. Ве е и в дн е 1.1 Г о а и е гр ф я 1.2 Пи у тв еч л...»

«Материал Ра Книга 4 Говорит древний астронавт Закон Одного, переданный Ра – смиренным посланцем Закона Одного Дон Элкинс, Карла Рюкерт, Джим Маккарти Перевод: Любовь Подлипская (Lyubov) Copyright © 2010 L/L Research All rights reserved. No part of this...»

«Том XXVI Проклятье Древнего Ханаана Трилогия: Сегодня становится все более непонятен и загадочен смысл проведения большевиками русской революции. Одни, даже несмотря на все пережитые ими ужасы, продолжают настаивать о несомненном благе, принесенном в страну завоевавшим ее социализмом. Другие, хоть кра...»

«1 Невежество относительно этики1 В.А.Кувакин Существует стандартно безграмотное суждение: Этика и мораль как бы к ним ни относиться не являются научными дисциплинами. Здесь смешаны понятия "этика" и "мораль". Последняя при всем желании не может быть научной дисциплиной, т.к. это определенная область внутреннего мира человека...»

«Л Лекция №6 № Монтаж жные сое единения я Со оединения металличес ских конст трукций пр едназначен для сопр ны ряжения от тдельных элементов э ме ежду собой Выбор ви соедине й. ида ения зависи от вида напряженн ит ного состоя яния соединяемых элементов; величины и характера действующ нагруз щей зки; формы сопрягаем элемен ы мых нтов;...»

«ВЧ5 г ЛЕНИНГРАДСКАЯ КООПЕРАЦИЯ ЗА ЮЛЕТ Том II иэд /іспо ЛЕНИНГРАД ПРОЛЕТАРИИ ВСЕХ СТРАН, СОЕДИНЯЙТЕСЬ! ЛЕНИНГРАДСКАЯ КООПЕРАЦИЯ ЗА ДЕСЯТЬ ЛЕТ Том II і ИЗДАНИЕ Л. С. П. О. ЛЕНИНГРАД " ТИПОГРАФИЯ Л. С. П. О. Ленинград, Лештукон, 13. Ленинградский Областлііт № 5587. Тираж 3000. IV. ПЕРИОД ГРАЖ...»

«Сведения о фактическом выполнении плана работы по проекту РНФ № 14-14Экспериментально-теоретический анализ изменчивости роста древесных растений в континентальной части Сибири (Енисейско-Ленский трансект)" на 2014 год 1. Экспедиционные работы камеральная обработка материала. Проведены 3 экспедиции по сбору нового д...»








 
2018 www.new.pdfm.ru - «Бесплатная электронная библиотека - собрание документов»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.