WWW.NEW.PDFM.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Собрание документов
 

Pages:     | 1 ||

«ЮНОСТЬ Вступление ко второй части Уже были написаны две с половиной главы «торой час­ ти, когда я понял, что и на этот раз не обойтись без вступ­ ления. Прежде всего страна, для которой ...»

-- [ Страница 2 ] --

Юность 389 И передо мной (со мной он подружился с первым, с остальными — через меня) даже вопрос не встает, верить ему или нет. Я ему верю, я не сомневаюсь не только в нем, но и в его отце, которого никогда не видел. Хотя я, как и он, — нас одинаково учили — нисколько не усомнился в том, что надо быть бдительным. Но это относится к какимто другим людям. А это Рэм, он такой же, как я. А отец у него — командир Красной Армии, и сын воспитан в том же духе — чему ж тут не доверять? Это характерная деталь того времени, уже становящаяся анахронизмом благодаря войне и свирепой антинемецкой пропаганде, но еще оста­ ющаяся в людях, в их умах и душах, — живой человеческий интернационализм .

Он и сегодня во мне живет. Живет, хотя я давно знаю, что политический интернационализм — зло, покрывающее, а подчас и стимулирующее жестокое равнодушие к реаль­ ной жизни и людям (впрочем, как сегодня хорошо видно по Карабаху, Абхазии, Осетии — сегодня можно добавить и Чечню, — и национализм не всегда спасение). Но челове­ ческий интернационализм, который нам попутно внуши­ ли, — вещь благородная. Впрочем, иногда он базировался на простой, не мудрствующей лукаво человечности. Но одно, в данном случае не противоречило другому .

Я несколько отвлекся от нити рассказа. Мое знакомство с Толей, Юрой и Витей, стремительно перешедшее в дружочень помогло мне освоиться в цехе. Конечно, нельзя сказать, что они были типичными рабочими, все они были людьми скорее интеллигентными. В цеху вообще работало много выпускников и бывших учеников средней школы. Но ребята уже были здесь своими, и это облегчило мою адаптацию. Но не освоение мастерства, сколько Толя Быков ни пытался мне в этом помогать. Помню его очень большие, добрые, какие-то все вбирающие и понимающие глаза, обращенные на меня, его совет — когда идешь на работу, думай о том, что и как ты будешь делать, — и непонима­ ние, что именно этого я не умею .

У меня есть такая фраза-розыгрыш: «Стоит мне захо­ теть, и я напишу что угодно — хоть «Войну и мир», хоть «Евгений Онегин». Непосвященные шалеют от такой на­ глости. На самом деле никакой наглости за этой фразой нет и никаким потенциальным Пушкиным или Толстым я себя Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи не воображаю. Наоборот! Речь ведь идет не о тщеславной мечте вдруг оказаться автором таких произведений, а о спон­ танном желании их писать. Другими словами, о способнос­ ти их замыслить. А замысел — вещь объемная, личностная, волевая. На такого масштаба замыслы, даже если ему пода­ рить все сюжеты, редко кто способен. Но! — если б захотел!. .

Но как раз на это у меня, как и у многих, кишка тонка .

«Замысливать» обработку сложной детали я тоже, к со­ жалению, так и не научился. У Толи это получалось есте­ ственно .

Пикантная подробность. Толя был сыном такой замет­ ной в поселке фигуры, как начальник ОРСа — заводского отдела рабочего снабжения. Отдел отвечал за снабжение трудового коллектива и поселка продовольствием и пром­ товарами, работу магазинов, столовых, бытовых мастерс­ ких — всего, что имело отношение к жизнеобеспечению трудящихся. А Поскольку снабжение по не зависящим от него причинам было из рук вон, то на Толиного отца, Михаила Сергеевича, благодарные трудящиеся вешали всех собак .

Пропаганда (плюс террор) приучила их ни в коем слу­ чае «не обобщать» (сиречь, не обвинять систему и Центр), а во всем винить местные органы, допускающие искривле­ ния правильной линии. Наиболее свирепо ярость масс из­ ливалась на «завмагов», в ненависть к которым с конца НЭПа канализовалось народное недовольство. А Михаил Сергеевич был «главный завмаг» в околотке, и имя его бы­ ло — притчей во языцех. Не останавливались перед любой напраслиной: он был и бездушный бюрократ, и вор, и Бог знает кто. Разгоряченное воображение голодных людей ри­ совало что угодно, вплоть до лукулловых пиров в его доме .





Но ни Толя, ни Юра (Юра жил в семье Толи) не походили на выходцев из нечестных семей — Толя бы просто не пе­ режил, узнай он что-нибудь такое о своем отце. Но узнавать ему было нечего. Михаил Сергеевич был честным и поря­ дочным человеком. Максимум привилегий, которыми он пользовался — и вполне легально, — возможность отова­ ривать продовольственные карточки своей семьи по мере их получения .

Это кажется само собой разумеющимся правом каждо­ го — на то и карточки даются, чтоб их отоваривать. Но Юность 391 тогда в Симу это была привилегия, и притом немалая. Это ведь только теперь считается, что во время войны была на­ лаженная система снабжения по карточкам. В Москве в 1944 году (как было раньше, не знаю) она действительно существовала, но в Симу 41—43-х годов ее и в помине не было. В течение многих месяцев отоваривали только хлеб .

Потом вдруг что-нибудь завозили и отоваривали сразу за много месяцев. Так что в перерывах между такими завозами ытзможность регулярно законно «отовариться» была суще­ ственным преимуществом. И на этом все кончалось. Но по­ скольку при этом Толина мать, тетя Настя, была блиста­ тельной хозяйкой, то жили они по тому времени сносно .

Не более того. Они никак не относились к тем, о ком гово­ рили потом, что «кому юйна, кому мать родна» и кто боль­ ше пострадал не от войны, а от ее окончания .

Михаил Сергеевич не нажил на своем хлебном посту никаких капиталов. Толя, вернувшись в Москву, продол­ жал работать на заводе, кончил «без отрыва от производ­ ства» вечерний техникум — на его, да и Юрино очное обзование у семьи не было средств. Правда, Толя очень скоро cito с успехом работать на инженерных должностях — он бцл очень талантлив, — но ведь мог пойти гораздо дальше .

Ни я, ни другие Толины друзья никогда не обращались к Михаилу Сергеевичу с просьбами, хотя относился он к нам хорошо. Только один раз, когда мне по какому-то серьезно­ му поводу — по болезни отца или уходу моему в армию — подагалось срочное отоваривание (были соответствующие документы), я зашел к нему в кабинет. И то не по своей врле — меня послала к нему продавщица, требовалась его прдпись на карточках. Подписал бы мне отоваривание тог­ да любой его заместитель — в таких случаях всем подписы­ вали. «От себя»он мне мог только выписать лучшее из того, что у него было. На это он имел право. Но лучшее не так уж сильно отличалось от нелучшего, гораздо меньше, чем воз­ можность отоварить свои законные карточки от невозмож­ ности это сделать. Но как раз эта возможность от него не зшисела, и он этим не занимался. И никто из Толиных Дй^зей на это не претендовал. В наших отношениях долж­ ность Толиного отца никакой роли не играла. А был он веселым, симпатичным и добрым человеком .

Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи Да и вообще о «высоком родстве» братьев Быковых я некоторое время даже не догадывался. Мало ли Быковых в России. «Вразумил» меня Толин тезка, мой учитель;

— А ты знаешь, чей сын твой дружок?

Но это было сказано просто так, чтобы поразить. Ника­ кой враждебности или даже отчужденности к Толе или к Юре никто не чувствовал. Они были своими. Настолько сво­ ими, что с ними стал своим и я .

Пора поговорить и о Вите Тихоне.,С ним я дружил так же, как с Толей, часто и подолгу разговаривал с ним, стоя у его станка. Он был высок, худощав, подтянут — конечно, насколько позволяли нелегкие бытовые обстоятельства во­ енного времени, даже несколько итальянист. Это был пер­ вый в моей жизни интеллигент, не стьщившийся высказы­ вать антисемитские югляды. В сущности они не очень отли­ чались от «общепринятых», от того, как и за что ругали евреев другие рабочие .

Но Витя подводил под это теоретическую базу — боль­ ше упирал на еврейское засилье, которое образуется из-за выработанной веками преследований склонности евреев поддерживать друг друга. Он говорил, что так настроена вся их семья, что отец его, инженер, долго сопротивлялся это­ му настроению, но под напором фактов уступил общему настроению семьи .

Кажется, это было связано с личностью Кагановича — отец работал в Наркомате путей сообщения, которым тот руководил. О Кагановиче Витя отзывался очень непочти­ тельно, но подтверждал свои высказывания конкретными фактами. Это меня поражало. О Кагановиче я тогда, как все провинциалы юго-запаца, и особенно провинциальные ев­ реи, был чрезвычайно высокого мнения. Еще бы! Такой организатор! Столь же высокого мнения я был и о Воро­ шилове, Молотове, Калинине и всей уцелевшей части «ста­ рой гвардии» .

Но Витины факты бывали слишком яркими (то, что я их сегодня не помню, ничего не значит — они давно пере­ крыты более впечатляющими). Меня донимали сомнения (на каком основании, что я о них знал?). Неужели правда?

Что это была правда (хотя и не имевшая отношения к ев­ рейскому вопросу), причем далеко не вся правда, я понял нескоро .

Юность 393 Как я относился к этим и другам антисемитским рас­ суждениям ВитиТихова? Конечно, я был в смятении. Но все же я его слушал, старался его понять. Ни тогда, ни потом я не согласился бы с тем, что общее осуждение це­ лого народа, большой группы людей независимо от их лич­ ных качеств, стрижка их всех под одну гребенку может быть справедливой или оправданной. В самом согласии на это есть молчаливое согласие поступиться благородством. До­ вольно распространенная фраза: «он будит во мне антисе­ митизм» — буквально означает; «он своим поведением бу­ дит во мне сознание права ненавидеть и презирать и тех, кто так никогда себя не ведет». Конечно, такого никто ни в ком не будит, да и вообще те, кто так говорит, сами редко бывают антисемитами, но буквальный смысл этих слов как бы легализует антисемитизм .

И это грех. Так я думал и так думаю. Но это не значит, что в словах тех, кто стал или считает себя антисемитом, никогда нет никакой правды. Эта правда — не извинение антисемитизма (или русофобии, или чего угодно в этом роде), но правдой от этого она быть не перестает. Так вот — какую-то правду за словами Вити Тихона, да и за словами других рабочих, я при всем неприятии общей концепции иногда чувствовал. Может быть даже, она слишком сильно действовала на меня, подминала. Отделаться от всего этого ярлыком «антисемиты» я не мог. Антисемиты в моем тог­ дашнем (и в сегодняшнем — после всех открытий жизни) представлении — плохие люди, а вокруг меня плохих было мало, я таких и не запомнил. Действовал и юношеский кон­ формизм — и временами я начинал верить в полную пра­ воту окружающих, а ее, конечно, тоже не было. Некоторых мыслей, которые я тогда разделял, мне и теперь стыдно .

Но в целом процесс был для моего внутреннего разви­ тия благотворным. Все это заставляло думать, искать, всмат­ риваться в себя, в других, видеть себя глазами других и смотреть на вещи шире. Во всем этом есть опасность утраты собственного взгляда на самого себя. Но опасность есть во всем. Я говорю о себе — мне это все пошло только на пользу .

Думаю, что значительную роль в таком предубеждении против евреев играло то, что евреев тогда продолжали еще Идентифицировать с властью, к которой, естественно, были претензии у всех — справедливые, но подспудные. А у не­ Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи которых, может быть, ясные, но до конца не высказывае­ мые. Таких я почти не встречал .

Но вот анекдот, проявляющий эту идентификацию вку­ пе с распространенным представлением об увертывании евреев от фронта .

Еврей горячо распинается о своей любви к советской власти .

— Так чего ж ты не идешь на фронт ее защищать?

— Не могу. Убьют — кто ж тогда будет любить советскую власть?

Разумеется, это анекдот о евреях. Однако и отношение к власти проступает в нем довольно отчетливое, без него нет никакого комизма. Но это анекдот. За всю свою симскую жизнь я только однажды видел человека, который выска­ зывался прямо в этом смысле. Это был не кадровый рабо­ чий, а мужичок в лаптях. Его, как и многих, «пригнали»

сюда по мобилизации. Вроде работать на войну (он был еще крепок, но в возрасте), а оказалось — неизвестно для чего .

«Какая работа! — возмущался он. — Тут концов не най­ дешь, ночью спать толком негде!» Но все это было, как говорится, в пределах нормы. Пока кто-то не спросил, от­ куда пригнали. Последовал ответ:

— Да за Шадринском живем .

— Давно там?

— Да с 31-го года .

— Так вы что — раскулаченные?

— Да, раскулаченные мы... Раскулачили нас... Оттого-то теперь всего много.. .

Помню отчетливо — пасмурный, слякотный день, му­ жика этого у заводоуправления радом с проходной на до­ щатом тротуаре ^ в лаптях, высокого, крепкого, одетого бедно, но как-то очень пригнанно и сноровисто —для любой работы. И эти его слова, неопровержимо разрушающие все мои идеологические устои. «Раскулачили нас... Оттого-то теперь всего много» — это о более высокой форме произ­ водственных отношений!

Как я должен был это воспринять при своем Маяков­ ском «Штурм унд Дранге», пафосе новой жизни и тому подобных глупостях? Как вылазку классового врага? Как просто всплеск классовой ограниченности и частнособствен­ нической стихии? Или как выраженный «идиотизм дере­ венской жизни» по Марксу?

Юность 395 Но мужик ни вылазками, ни пропагандой не занимал­ ся, был раздражен конкретными обстоятельствами, а ска­ зал это потому, что к слову пришлось. И идиотом он тоже не был — сказал правду .

Она разрушала мировоззрение, но я, как видел чита­ тель в предыдущих главах, тогда несколько притих со сво­ им мировоззрением, все-таки жизнь влияла на меня. Не то чтобы я отказался от прежних идеалов (Сталина я не лю­ бил, но колхозы по ошибке и неведению считал делом ра­ зумным, как все коммунистическое), но какие-то процес­ сы во мне шли. А тут все было наглядно; и насколько «всего много», и даже почему это так. И даже что этого мужика оторвали от дела, где он был голова, и заставляют мучить­ ся и мыкаться .

В цеху таких обобщений я не слышал. И разговоры об евреях не были связаны с ними. Было и такое: «Конечно, при царизме евреев притесняли, и они держались друг за друга, но теперь-то все по-другому, так какого ж хрена?»

Того, что опять началась государственная дискриминация, что дело дойдет до «убийц в белых халатах», мы тогда не подозревали — ни они, ни я. Речь шла о замкнутости. На нее вообще очень жаловались .

Мне это было не совсем понятно. Я-то сам был челове­ ком открытым, и все, с кем я общался в Киеве, тоже зам­ кнутостью не отличались. Вероятно, это было впечатление от общения с прежними поколениями, болезнь притира­ ния, недопонимания. Но разговоры и недоумения эти были Нскренними, желание меня обидеть или мотив травли ис­ ключается. А между тем само собой понятно, — более удоб­ ного объекта для антисемитской травли, чем я, в цеху не

-было. Там были еще евреи, но те умели работать, один даже был слесарем-лекальщиком восьмого разряда с большим стажем. А я был непонятно кто. Однако никто не травил, в

•основном все были дружественны, а разговоры были. И за­ ставляли думать .

Но, разумеется, еврейская тема не была главной в на­ ших беседах. Говорили о разном и разное. Даже в приведен­ ном мной обличении еврейской замкнутости проскальзы­ вает другое отношение к власти («при царизме их притесняли, а теперь они чего... ») — как к началу справедливосди^ противоречащее тому, о котором я говорил раньше (как к чему-то, чего никто, кроме еврея, не любит) .

Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи Но все это как-то уживалось — часто даже в одних и тех же людях. Уживались даже такие вещи, как пораженчество и жажда победы. Во мне, как знает читатель, тоже многое уживалось .

Ведь это был 1942 год, и все это не было абстракцией .

Фраза «Придут немцы — мы всем тут покажем!» — звучала вполне угрожающе. Сестра Вити Тихова, поначалу ко мне хорошо относившаяся, даже говорила, что меня в отличие от других евреев будет защищать (она потом ко мне переме­ нилась, но в любом случае — помогла бы мне тогда ее за­ щита!), и это тоже звучало реально. Впрочем, я в наше по­ ражение не верил .

Но в принципе дело тут было не в евреях. Жизнь была скудной, снабжение никудышным, обеды в столовой (для многих единственная горячая пища) иногда стоили 10 ко­ пеек. Представляли они из себя в такие дни миску пустого, жидкого супа со считаными крупинками пшена. Иногда суп этот был из крапивы. Ходили в лаптях — я был только за­ чинателем этого «движения».. .

И при этом вдруг устраивадся банкет в честь приехав­ шего начальника главка. Я не знаю, чем кормили на этом банкете, может быть, ничем особенным, но во-первых, именно потому, что никто не знал, голодному воображе­ нию рисовались столы, уставленные роскошными яства­ ми, во-вторых, само устройство в такой момент «банкета»

разрушало связь и доверие. Что было отвратно — и по-чело­ вечески, и по отношению к идее, и вообще в обществе, стоящем перед лицом наступающего противника .

Я тогда ненавидел всех, кто это устроил, и чуть ли не всех, кто в этом участвовал. Они все для меня олицетворя­ ли )браз «начальства», которое близоруко и неграмотно заботится только о самом себе, образ всего, что я ненави­ жу. Потом я встречал представителей этого «начальства», и в личном плане они у меня ненависти не вызывали. Ведь они не были даже номенклатурой, и не из них она рекрути­ ровалась. Однако — советские люди! — приходилось, и роль такую они играли .

По своей воле? Вряд ли. И наверняка не все. Все-таки воспитание мы все — а они, поскольку были старше, тем более — получили исключавшее допущение такого нера­ венства, да еще в трудный момент. О дореволюционных Юность 397 интеллигентах я вообще не говорю. У них это противоречи­ ло самой природе отношения к вещам, у советских — един­ ственному, что у них было, — мировоззрению .

Я уже говорил о том, как еще в начале тридцатых, раз­ вернув кампанию по борьбе с уравниловкой и за стимули­ рование производства, Сталин под шумок заставлял ответ­ работников посещать роскошные однодневные дома отды­ ха, которые многим посещать было стьщно. Но приходи­ лось. Это не имело отношения к борьбе с уравниловкой или к стимулированию производства, но было проверкой на лояльность, точнее на готовность поступиться любой идеологической верностью ради угождения пахану. Кроме того, это было согласием на отрыв себя от людей, прияти­ ем внедряемой им аморальности — трусости и бесстыдства .

Дальнейший подбор кадров шел главным образом по это­ му признаку. Другими словами, не побоюсь удивить читате­ ля — по безыдейности .

На самом деле удивляться тут нечему. Мое, неоднократ­ но заявленное, отрицание идейности как духовной ценно­ сти противопоставляет ей религию, в любом, даже самом наивном выражении, но не безьшейность .

Впрочем, не ко всем вообще применимы эти категории. Нелепо, например, называть безыдейным (равно как и идейным) мужика, о котором только что шла речь. Безыдейность это то, что бы­ вает не само по себе, а вместо идейности. Она хуже идейно­ сти, ибо является ее имитацией. Особенно в идеократическом государстве, где она выполняет роль идейности и на­ саждает не самообман, а пустоту .

. Сталин это «безьщейное» государство (и задавленное им общество) создал перед войной, по-настоящему оно зая­ вило о себе и показало себя во время войны .

Не знаю, возможен ли был такой банкет в другом обще­ стве. Знаю, что еще и после войны на английских королев­ ских приемах бывало более чем скромное угощение. Опре­ делялось это приличием — когда всей стране тяжело, вер­ хам нехорошо и политически бестактно роскошествовать — тем более открыто. Скажут, что это ханжество, и вряд ли это будет правда. Но даже если это так, то ханжество всетаки — по известному определению — дань, которую по­ рок платит добродетели. А если порок вообще забывает о добродетели, действует открыто и отказывается платить эту Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи дань — разве лучше? Безусловно, и у нас это нарушало нормы приличия и было политически бестактным. Но вдо­ бавок это еще противоречило официальной идеологаи, глас­ ными приверженцами которой официально были все гос­ ти, хозяева и приглашенные .

Как так? Тогда ведь еще люди, несмотря на все пережи­ тое, даже на парализующую сознание оглушенность кол­ лективизацией и ежовщиной, не были такими поднаторе­ лыми, как после войны. Ведь это был еше — подумать страш­ но — сорок второй год. Всей советской истории было еще только двадцать пять лет. Ведь все было так недавно .

Только что, лет семь назад, культивировался спартанс­ кий дух, и такие банкеты — и не в таких условиях — были любимой мишенью фельетонистов. За это можно было и партбилет во время «чистки* потерять. Существовавшие тогда же однодневные дома отдыха для ответработников были секретными, а «чистки* проводились громогласно. Впро­ чем, билеты, отобранные за такое громогласно, потом обьино инстанциями возвращались келейно — правда, с выго­ вором для порядка. Но все же это была крупная неприят­ ность .

И если теперь, во время войны, устраивался банкет, то устроители прекрасно знали, что это МОЖНО, а раз мож­ но — значит НУЖНО. Значит, устроители знают, что это норма, и ИНАЧЕ НЕЛЬЗЯ. Конечно, это все мое позднейщее понимание .

Тогда же, после того как я убеждался, что это так (по­ началу не верил), это воспринималось мной просто как крушение. Не надо забывать, что завод был московский, и гости тоже были московские — из наркомата. Для меня тог­ да слова эти еще много значили. Все-таки Центр — средо­ точие «нащего духа*. И вдруг — банкет. Значит, ничего свя­ того не осталось нигде .

И, действительно, это проявляло себя создаваемое Ста­ линым псевдосословное государство с кричащими прямотаки урочьими привилегиями. И естественное приятие их постепенно становилось критерием благонадежности и ус­ ловием успеха. При этом все обязано было продолжать счи­ таться революционным коммунизмом. Опять-таки как в урочьем романе; «Жил-был английский граф. У него было два сына, Петя и Коля, и дочь Вера...» Но только роман Юность 399 этот заставляли воспринимать всерьез. И опять вспомина­ ются мне уже процитированные строки забытого стихотво­ рения про «муки последних советских людей, не умевших понять, где свои, где чужие». Правда, Исподволь возникала для меня другая ценность — Россия. Но об этом потом. Впро­ чем, и это, как уже сказано, шло через цех .

Должен сказать, что в нем среди класса-гегемона осо­ бых ревнителей революционных традиций тогда не наблю­ далось. Кроме меня, на них духовно опирался только фре­ зеровщик Пашка Богомолов — так его и называли: Паша, Пашка, хотя был он уже мужчиной в летах. Но выглядел он всегда очень запущенно, как-то нечисто, что неудивитель­ но — жил бобылем, спал тут же, в цеху, судя по всему, пил (хотя в толк не возьму, что), а квартирой — в отличие от всех других рабочих (зарабатывал он вовсе не меньше других) — упорно не обзаводился. И всегда был неопреде­ лённо агрессивен.

Революционность его заключалась в том, что на всех цеховых посиделках, случавшихся в основном по случаю отключения электроэнергии или в обеденный перерыв, а часто и без посиделок, просто проходя мимо, он до поводу всех, кто его возмущал, неизменно объявлял:

«Мне б сейчас законы революции, я б с ним, с гадом, не так поговорил!» По-видимому, какие-то сладкие воспомиHaiHHB о временах, когда действовали эти «законы», у него были. И, видимо, они были такие, что я, человек, который тоже тосковал по этим временам, слыша, как он о них говорил, внутренне поеживался.. .

, Не знаю, действительно он так погулял в Гражданскую или только видел, как другие гуляли (его угрозы и филип­ пики были направлены в пространство, а сам он никому зла не делал и даже никого не обижал), но ничего роман­ тического и «чистого» за Пашиными словами не вставало, только неукротимая ярость злобного самоутверждения и компенсации, и я против воли понимал, что это правда, что эта стихия, которую я за ним чувствую, была в револю­ ции именно такой .

Конечно, я мог утешаться (и утешался) тем, что эта сти­ хия не единственная и что вообще «революции не делают­ ся в белых перчатках», я вообще на этом не зацикливался, не до того было, но все запомнил. На моем пути это был Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи второй случай необаятельной революционности (первым, если помнит читатель, был красный партизан из Александровки) .

К «революционности» Пашки Богомолова рабочие от­ носились иронически — в принципе рабочим, особенно квалифицированным, люмпенская стихия по природе чужда и неприятна. Хоть недовольства у них тогда хватало, выра­ жалось оно, как видел читатель, менее идеологически. Но к нему самому отношение было вполне дружелюбное и со­ чувственное, как к горемыке .

Был в цеху еще один горемыка, человек примерно та­ кого же образа жизни, как Богомолов, по фамилии или прозвищу Земляк, по специальности, если не ощибаюсь, слесарь-механик. Но тот о «законах революции» не разгла­ гольствовал, больще вообще мрачно молчал. Правда, за­ помнился он мне потому, что однажды заговорил — выс­ тупил на каком-то цеховом собрании во время пересмен­ ки, то есть в присутствии всего цеха. К ораторству он склон­ ности не имел, выступил потому, что накипело, выступал он при полном сочувствии аудитории и при ее же дружном хохоте .

Сочувствие было вызвано тем, что он говорил о том, что у всех болело: о невозможной жизни рабочего челове­ ка, о неуважительном отношении к нему повсюду, куда он обращается, о дурном снабжении, о пустом супе в столо­ вой и о прочих возмутительных вещах. А хохот был вызван тем, что говорить о волнующих его вопросах он привык с привлечением, так сказать, ненормативной лексики, кото­ рую сам полагал в публичных выступлениях неуместной, но от которой не мог избавиться. Отсюда и получался комизм .

Например, и обозначив точно, чем официантка, перед тем как исчезнуть, крутанула перед рабочим человеком в ответ на справедливое требование и соответственно обо­ звав ее за это блядью, он тут же спохватывался, спотыкал­ ся и начинал извиняться, даже сокрущаться по своему же поводу, но спонтанно тоже в тех же выражениях, за чем следовал следующий виток таких же извинений, в которых он окончательно, при сочувственном смехе рабочих, запу­ тывался. После чего начинал сначала. Тогда еще было нема­ ло таких рабочих, тогда ведь еще и семилетки кончали не все. Учитель Рэма, квалифицированнейший слесарь, ухит­ Юность рялся объяснить ему самое сложное задание и работу весьма сложных устройств, не употребив ни одного нормативного, а попросту — нематерного слова. Кроме предлогов и союзов, конечно. Публично он не выступал, но думаю, что, если бы пришлось, смог бы обойтись без мата. А в быту не мог без него. И не то, чтобы он изгалялся или «выпендривался» — ничуть. А именно не мог. Человек был взрослый, солидный .

Вид, правда, имел несколько нервный, но если это на чем и с1шзывалось, то только на лексике. Звали его все уважи­ тельно — Виктор Федорович. Так ведь не всех звали .

Моего учителя Толю звали по имени, а одного из слеса­ рей, не менее квалифицированного, чем Виктор Федоро­ вич, звали просто Акулиной, хоть имя ему было Василий .

Но это, видимо, за внешность, — он был видом широк, приземист и простоват. По-моему, за внешность же его счи­ тали и «кулачком» — больше этому не в чем было про­ явиться .

Вообще разные люди были в цеху. Однажды в ночную смену, возвращаясь из столовой, я еще издали услышал раскаты хохота. Подойдя ближе, я в соседнем отделении увидел большое скопление рабочих, кто на чем сидящих вокруг одного из своих товарищей и весело слушающих, что он им рассказывает. Слушали активно, время от време­ ни давясь от смеха, задавали подначивающие вопросы, но они, как и взрывы смеха, никак не прерывали плавного течения диковинного рассказа. Наоборот, подстегивали его .

Рассказчика нельзя было ничем ни смутить, ни сбить. Это был известный всему цеху, кроме меня, враль (к сожале­ нию, забыл его имя и фамилию — назову его Иваном Евтюховым). Я бы сказал — профессиональный враль. Нет, не (^ а н щ и к : тому, что он рассказывал, не поверил бы и ре­ бенок, а именно — враль .

В данный момент Иван Евтюхов делился с публикой «тра­ гическими» воспоминаниями о том, как, находясь на дей­ ствительной службе в Красной Армии, он узнал об измене жены и отомстил. Суть, конечно, была не в самой канве рассказа, а в его подробностях — в неправдоподобных об­ стоятельствах, в которых это происходило. Подробностей этих я почти не помню, но суть сводилась к тому, что Иван Евтюхов, узнав про измену жены, счел себя оскорблен­ ным за всю Красную Армию, с чем вся эта армия была Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи согла9на (чуть ли не разведотдел ему и сообщил об этом грозном для армии фаете). Противодействуя каким-то злым силам, он временно из армии дезертировал, тайно приехал домой, застукал преступников на месте, именем револю­ ции казнил их и вернулся в часть. Про его подвиг узнал сам наркомвоенмор Ворошилов, после чего повсюду по его приказу летали самолеты и разбрасывали листовки такого приблизительно содержания: «Всем надо брать пример с красноармейца Ивана Евтюхова, героически защитившего честь Красной Армии!»

Народ, естественно, валился от хохота, но сам Евтюхов сохранял невозмутимую серьезность. Дескать — хотите верь­ те, хотите — нет, а так было. То, что я припоминаю, — даже не бледная тень его красочного повествования, а кон­ туры чего-то смутно брезжущего. А ведь это было очень та­ лантливо. До сих пор я о таких вралях только читал, а теперь услышал и увидел сам. Надо бы записать это тогда же, ут­ ром, только придя домой, по свежей еще памяти, да ума еще на это не хватало. Но впечатление врезалось на всю жизнь. Мое ощущение России становилось все богаче, а главное — живее .

А в цеху случались и вообще на первый взгляд странные вещи. Помню, например, случай, который вполне легко было подвести по тогдашнему времени под понятие «акт коллективного саботажа». Саботажа, конечно, никакого не было, а было вот что. Завод стоял, из-за аварии на ТЭЦ не было электроэнергии. Но в это время как раз готовилась оснастка для уже упоминавшегося БСМ-12, за которым следили верха, и чья-то умная голова решила продемонст­ рировать, что инструментальщики все равно работают — выполняют задание правительства. ТЭЦ приказали остатки мощностей сконцентрировать на нас, а нам — одним на всем заводе — работать .

Сознание, что мы торчим в цеху, когда все остальные «гуляют», прямо скажем, и само по себе не окрыляло (как помнит читатель, заработки в деньгах тогда не могли быть серьезным стимулом для трудового энтузиазма). Но это был и «мартышкин труд», поскольку ТЭЦ не выдерживала, энер­ гия отключалась, и все смолкало. Кроме, конечно, возму­ щенных голосов рабочих. В конце кнцов с ТЭЦ позвонили и сказали, что попробуют еще раз, но чтобы мы включали станки не все враз, а постепенно .

Юность 403 Тут-то и произошел «саботаж». Разумеется, в то, что из этого выйдет толк, никто не поверил — просто они «там»

будут тянуть резину, а мы — только зря мучиться. Поэтому даже нельзя сказать, что всеобщее решение включить все станки именно сразу созрело мгновенно, оно просто висе­ ло в воздухе. Это и было проделано, причем как-то очень быстро и слаженно. Все, включая слесарей, встали у своих и «бесхозных» станков и по знаку диспетчера Задова син­ хронно включили их. Через пару минут все опять отключи­ лось, и искомое было достигнуто — нам велели расходить­ ся. Последствий это происшествие не имело. То ли никто не донес, то ли сами понимали, что эта затея с частичной мобилизацией ТЭЦ — чепуха, то ли вообще тогда слабей репрессировали: говорили не стесняясь все, а всех переса­ жать нельзя было — ведь власти надо было, чтобы кто-то и работал. Сажать опять стали, когда начались победы — и то не в этой среде .

И никак это не было пораженчеством. Им ведь в основ­ ном только бравировали. Помню одного рыжего токаря, который, перекуривая, всем говорил, что работать «на них»

не будет ни за что. Но высказав это, возвращался к станку и опять исправно работал. Особенно это стало видно, когда начались наши наступления. В цеху это вызывало подлин­ ное ликование, центром которого бывал, как ни странно, я — из-за своих связей с редакцией. Там записывались сводки Информбюро. По этой причине, особенно когда мы рабо­ тали в ночную смену, меня отряжали туда за полчаса до обеденного перерыва, чтобы я раньше вернулся. Я заходил туда, быстро переписывал не столько сами сводки, сколь­ ко предварявшие их в таких случаях сообщения «В после­ дний час», в которых кратко и торжественно перечисля­ лись освобожденные за день города. Я возвращался в цех, объявлял, зачитывал записанное вслух по нескольку раз и встречал всеобщее ликование и благодарность. Лица свети­ лись. Меня готовы были на руках качать. Естественно, не за мои заслуги, у каждого из них заслуг в этом было больше, а просто как доброго вестника. Весть эта для них была более чем доброй. Какое уж тут пораженчество!

В цеху мне довелось общаться с еще одним примечатель­ ным человеком, о котором разговор особый. Для меня он несколько выбивается из общей атмосферы цеха. Хотя был Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи он, как и все вокруг, рабочим, и как многие — квалифи­ цированным, токарем-лекальщиком восьмого разряда. Но я не уверен, что это было подлинным его социальным ста­ тусом. Было в нем нечто, из-за чего при всей простоте це­ ховых нравов не только ученики, а все более молодые, чем он, рабочие звали его в глаза не Миша и не Мишка, как бы звали другого, а «дядя Миша», а за глаза — «дядя Миша Нефедов» .

Заговорил он со мной первый. И поразил меня — язы­ ком и осведомленностью. После этого я часто прибегал к нему в лекальное отделение. Он приветствовал меня кив­ ком, в своей обычной позе — согнувшись над очередной сложной деталью. Он работал и что-то мне объяснял, а я подолгу стоял над ним по другую сторону его станка и слу­ шал. Разумеется, мне тогдашнему, кто иного замутнения, иной порчи дута, чем, говоря сегодняшним языком, оск­ вернение коммунистической революции сталинщиной не представлявшему, мне, кто мучительно и перманентно раз­ решал вопрос, произошло ли оно вообще, это замутнение, а если произошло, то по инициативе или неведению само­ го Сталина это случилось — мне такому человек типа Ми­ хаила Нефедова понятным быть Не мог. Как и я не мог быть ему близок .

Но все же кое-что я понимал, вернее, ощущал. Напри­ мер, что он гораздо интеллигентней и образованней, чем я, что за ним груз передуманных мыслей. Глухо (или я по­ нимал глухо?) он говорил о судьбе России, поминал в связи с ней и со своими мыслями Достоевского — так, как до этого я не слышал. Помню, как он вдруг расчувствовался — рассказал, что в Москве иногда под вечер выходил на Крас­ ную площадь, проходил мимо Василия Блаженного, Исто­ рического музея, вообще гулял по остаткам старой Моск­ вы, и на душе светлело .

Для меня тогда Красная площадь была связана только с революционными и сталинскими парадами и демонстра­ циями, с Мавзолеем Ленина (в котором, тем не менее, за свои 67 лет я ни разу не был — даже когда чтил «Ильича»), а такое — естественное — восприятие было в диковинку .

Вроде противоречило всем представлениям. Но странно, хоть сталинский поворот к патриотизму меня раздражал, этот — вызывал симпатию. Я знаю, что есть люди, благодарные Юность 405 Сталину за возрождение или реабилитацию русского пат­ риотизма. Это ошибка. Сталин так же подменял патриотизм революционностью. Эта подмененность, неподлинность и отталкивали меня. У Нефедова подмены не было, и я при всей своей дури это чувствовал и испьпывал к этому пат­ риотизму по меньшей мере уважение и интерес. Не говоря уже о том, что за этим вставало реальное чувство истории .

Почему он беседовал так именно со мной? Неужели не видел, что имеет дело с революционным лопухом, кото­ рый понять его еще никак не может? Видел. Но больше не с кем было. Нет, он нисколько не относился свысока к своим товарищам: ни к их уму, ни к их чувству юмора да и самого языка. Но во мне он, видимо, разглядел наклонность к тому ракурсу рассмотрения проблем, в которой сам нуждался .

Разумеется, в потенции разглядел. Остальных этот ракурс — обобщенное рассмотрение проблем — интересовал не очень .

Интеллектуальность — это не наличие ума, бывают и глу­ пые интеллектуалы, а стремление понимать характер инте­ реса к истине. Думаю, что некоторую, пусть и неуклюжую, но подлинную потребность понимать он во мне и почувство­ вал. На безрыбье и я сгодился. Считаю, что мне повезло .

Я не знаю, почему этот человек связал свою судьбу со сынком и лекальной пастой (этой пастой трут хорошо отшлифованную стальную поверхность, чтобы снять после­ дние лишние микроны). Конечно, и тогда встречались на­ читанные и культурные рабочие (а сейчас по языку часто вообще бывает трудно быстро определить уровень образо­ ванности, а тем более социальный статус человека), но это был другой случай. Здесь образованность явно была приоб­ ретена раньше рабочей квалификации .

По-видимому, «дядя Миша» был одним из тех, кто дол­ жен был в цеху замаливать грех социального происхожде­ ния. Почему, подобно многим, он не вырвался из этого состояния потом — не захотел или почему-либо не смог — не знаю. Он мне о себе вообще никогда не рассказывал. Все это я думаю о его судьбе теперь, но, вероятно, чувствовал и тогда, хотя вряд ли додумывал. И хотя выходило, что он человек, пострадавший от революции, а это в моих глазах вроде бы не красило, все равно он мне нравился. Идеоло­ гия смушенно отступала .

Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи Но дядя Миша хотя бы избегал прямого отрицания моих верований. А ведь был у меня в Симу, пусть не в цеху, но на заводе, товарищ, который все это мое мировоззрение по­ давлял здравым смыслом и к которому я все же чувствовал только симпатию .

Фраза странная, почему симпатия к человеку здравого смысла должна была быть «все же»? Но я ведь цеплялся за большевистскую идеологию, а она выросла в борьбе со здра­ вым смыслом, она различными способами прививала сво­ им адептам иммунитет по отношению к нему нечто вроде антабуса, прививаемого алкоголикам, чтобы они боялись водки. Он (здравый смысл) был и мещанским, и мелко­ травчатым, и бескрылым... И вдруг молодой, очень склад­ ный юноша спокойно проявляет этот здравый смысл, при­ меняет его к святая святых — нашей общественной жизни, а я ничего — слушаю. И испытываю дружескую симпатию к этому юноше. И не сгораю на месте от такой беспринцип­ ности .

Но надо по порядку. Звали этого парня Валя Гребнев, приехал он с отцом из Нижнего Новгорода. Тогда, конеч­ но, из Горького, но Валя по всей структуре личности был именно нижегородец. Самое удивительное, что обретался он в кругах близких к комитету комсомола, где изредка бывал и я, принося свои стихотворные поделки для на­ глядной агитации — я забыл сказать, что именно здесь меня вторично после Киева, где мне не выдали никаких бумаг, подтверждающих мое членство, приняли в комсомол .

В комитете комсомола мы с ним и встретились. Потом встречались не раз и разговаривали. Никаких моих револю­ ционных бредней Валя не принимал, отметая их с порога, как и саму идею социализма. Причем не взбираясь на тео­ ретические высоты, а аргументируя жизнью. Тем же самым, что и мужик у заводоуправления: — «что всего теперь мно­ го». Но Валя видел проблему шире, осознанней и спокой­ ней — темноту ему не припишешь. Что говорить, если он тогда — в 1942 и в 1943 годах — настаивал на частной соб­ ственности как на нормальном и спасительном порядке вещей. Подумать только!

В шестидесятые годы эта мысль постепенно переставала казаться дикой, но все еще поражала неожиданностью, особенно если речь шла не о деревне. Это сегодня в ней Юность 407 вообще нет ничего удивительного. Но услышать ее в сорок втором, да еще в кругах, близких к комитету комсомола?

Это было просто немыслимо. Но вот услышал .

Как ни странно, был Валя Гребнев при этом настроен оптимистично и уповал вовсе не на приход немцев, кото­ рые к тому же уже отступали. Нет, он уповал на то, что меня больше всего огорчало — на нереволюционность ста­ линщины. Ему щ1залось, что власть взялась за ум. Он мне рассказывал, что у них в Горьком существуют частные цеха и чуть ли не заводы, которые каким-то (^разом работают иногда даже на оборону. Я вцдел его отца и думаю, что Валя знал, что говорил — деловой размах в его отце чув­ ствовался явно. И как-то он, видимо, находил выход .

К сожалению, как понимает читатель. Валя был не мень­ шим, хоть и на свой салтык утопистом, чем я. Только его утопией стала вера в здравый смысл .

Мы жили во времена, когда это было утопией, когда русский крестьянин Михаил Пряслин, которому по всему надлежало бы быть Санчо Пансой, в родной деревне (к кЬйцу тетралогии Федора Абрамова) начинает выглядеть Дон Кихотом и именно потому, что обладает всеми досто­ инствами своего сословия .

И опять — почему мы с Валей сошлись при столь разл ^ н о м мировоззрении. Опять потому же — объединяла нас Потребность думать и о том, что нас непосредственно не |фралось. И ведь думали, говорили, не подозревали друг ^фущ в способности донести, и все нам сходило с рук. Раз­ говоры о том, что все вокруг доносили — преувеличение, как и противоположные — что все все понимали: и про Сталина, и даже про Ленина. Про Сталина мало кто пониМ И а про Ленина — почти никто. Кроме старших. Не по­ Д, нимали, но и не доносили .

Впрочем, идеологические неприятности у меня уже к тому времени были и здесь. Мелкие, правда. Связаны они были со стихотворением, написанным по поводу моей по­ ездки в райвоенкомат в Ашу (станция Вавилове) на сту­ пеньках поезда, поскольку не было билетов. Я его прочел на каком-то вечере.

Стихотворение романтически-лирическое, наивное по сути и исполнению, но где тут крамола? А впрочем, вот оно:

Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи

ПОЕЗДКА В АШУ

Ночь. Но луна не укрылась за тучами .

Поезд несется, безжалостно скор.. .

Я на ступеньках под звуки гремучие Быстро лечу меж отвесами гор .

Что мне с того, что купе не со стенками:

Много удобств погубила война .

Мест не найти — обойдемся ступеньками .

Будет что вспомнить во все времена .

Ветер! Струями бодрящего холода Вялость мою прогоняешь ты прочь .

Что ж! Печатлейся, голодная молодость .

Ветер и горы, ступенька и ночь!

Почему-то за этим, «комсомольско-молодежным» сти­ хотворением был заподозрен некий протест. Дескать, ктото едет в вагоне, а я мыкаюсь на холоду, на ступеньках, и молодость у меня вообще голодная — по вине тех, кто си­ дит в вагонах. Я тогда очень удивлялся. О том, что все живут тяжело, о скудости питания открыто писали все газеты и говорили по радио. То, что с транспортом все непросто, тоже не было секретом. Причем здесь вовсе не было жалобы на эти обстоятельства, скорее гордость .

Но, по-видимому, «голодная молодость» все перевеши­ вала, пугала. Ведь «заподозрили» меня люди, которые ко мне плохо не относились, зла не желали и зла не сделали .

Наоборот, хотели уберечь от него себя, но и меня тоже. Это были неплохие люди — как бы одиозно ни звучали назва­ ния их должностей сегодня. Мне просто запретили впредь читать эти стихи публично, и все. Да, эти люди боялись, но кто сегодня скажет, что боялись зря? Конечно, они были сбиты с панталыку, но ведь и те, кто был над ними, тоже .

Тогда я был, конечно, очень возмущен, внутренне из­ девался над их темнотой и глупостью, но сегодня привожу этот факт не для жалобы на них или их разоблачения. Они не были глупыми людьми, а нормальными людьми в глу­ пом положении. А так никакой черт не заставил бы их во­ обще высказываться насчет стихов. Но что было делать, если они отвечали и за стихи .

Вот в такое время вели мы с Валей Гребневым свои беседы .

Я точно не помню, какое отношение имел Валя к коми­ тету комсомола, был его членом или активистом при нем .

Юность 409 Но какое-то имел, что было при его мировоззрении стран­ но. Правда, при его упованиях — это объяснимо. Мы дру­ жили с ним недолго. Когда стали набирать комсомольских работников для освобожденных областей (местные ведь до­ верия лишились). Валька вызвался и уехал из Сима. Мы дружески с ним простились, но больше я о нем никогда не слышал — карьеры, во всяком случае политико-админист­ ративной, он, видимо, все равно не сделал. И неудивитель­ но. Не подходил, по-моему, как личность .

С заводским комитетом комсомола, где я познакомился с ним, связан и другой удар по моим представлениям. Дет­ ским и идиллическим? Конечно. Но в том-то и суть, что невозможность идиллии есть невозможность коммунизма. Да, коммунисты берут на себя многое, переиначивают мир, совершают во имя этого преступления. Но если и впрямь только во имя этого (что я никак не считаю оправданием), то хотя бы сами перед собой они при этом должны быть чисты и бескорыстны. Иначе... Иначе было всегда, и я это уже знал, это оскорбляло меня .

Помню, как однажды, когда мы уже получили комнату, где-то рядом ночью загорелся дом. Я, как работник редак­ ции (пропаганды!), счел долгом броситься его тушить, ту­ шил всю ночь и был поражен тем, что почти ни один из живших рядом ответственных коммунистов не бросился на борьбу с этой обшественной опасностью. О том, что рань­ ше простые мужики — а не коммунисты, обязавшиеся жить исключительно для общества, — сбегались в таких случаях безо всяких понуканий, я вообще, наверное, не вспоминал .

Но то бьши ответственные, их можно было считать обюро1фатившимися. А здесь в комитете ведь был комсомол, сюи ребята, такие, как я. К тому, что я для них делал «на обще­ ственных началах» и в подражание Маяковскому считал де­ лом нужным и полезным, я относился тогда серьезно, даже истово. И считал, что они ко всему относятся так же .

Но два эпизода вдребезги разбили эту иллюзию. Воспри­ ятие при передаче этих эпизодов я постараюсь передать тог­ дашнее. Когда я считал себя коммунистом и принимал его невыносимый ригоризм всерьез .

Я давно уже не считаю, что жизнь людей подчинена ве­ ликой цели, не предъявляю ни людям, ни себе самому не­ выносимых требований и вполне терпимо отношусь к не­ Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи избежным.человеческим слабостям, особенно не к своим .

Правда, и теперь я терпеть не могу людей, не соответству­ ющих требованиям, предъявляемым ими к другим. Больше­ вики всегда этим грешили, закрывая на это глаза, а ста­ линские выдвиженцы и грехом это не считали .

Итак, эпизод первый. Прямо скажем, мелкий. Однажды меня попросили написать приветствие фронтовикам для посьшок с подарками. Я написал и принес их в комитет .

Дверь была заперта. Я постучался. Спросили, кто это, впус­ тили меня. Шел процесс упаковки посылок и одновремен­ но частичного поедания их. Парни и девушки — комсо­ мольская элита — делили и весело поглощали печенье. Это происходило в голодном поселке, работавшем день и ночь на войну и о печенье даже не мечтавшем. Разумеется, со­ брать такие посылки в поселке было негде и не у кого, это печенье испекли из муки, полученной из каких-то фондов, значит, отнятой у рабочих централизованным порядком. А сейчас это отнималось еще и у фронтовиков. Мой ригоризм это очень оскорбило. Но меня тоже угостили — когда я ухо­ дил, дали четыре маленьких печенья — узеньких, желтень­ ких, длинненьких — сантиметра четыре на полтора и мил­ лиметра три толщиной. Отказываться при таком раскладе бьшо нелепо, и я тоже оскоромился, взял. Но что-то в душе моей лопнуло .

Помню, как я шел с этими печеньями. Два тут же за­ глотнул, хотел третье — и вдруг остановился. Ну вот про­ глочу и эти, а что дальше? вкус их я уже ощутил, а так — словно бы и не ел. И еще два печенья ничего туг не изменят .

А у соседей по квартире две десятилетние девочки — они обрадуются, и это будет гораздо более разумное помеще­ ние кшхитала. Так и сделал. И было мне очень приятно. Но, — думал я, — лучше бы этого вообще ничего не было .

Не подумайте, что я осуждаю этих парней и девушек. От этого в тех условиях мало бы кто удержался. Хотя если и впрямь слаб человек, то не становись молодежным вожа­ ком и не гони людей по своему разумению в рай. Но ведь ребята из комитета этого тогда и не знали, их воспитывала сталинская действительность .

Второй эпизод серьезнее. Меня вызвали в комитет и ска­ зали: «Есть постановление обкома о мобилизации комсо­ мольцев на уборку урожая. Мы всем комитетом уходим в Юность 411 деревню. Пойдешь с нами?» Запахло чем-то вроде дорогой мне тогда романтики Гражданской войны; «Райком закрыт, все ушли... » Я, конечно, согласился, хотя, скажу наперед, делать мне там было нечего. О чем я не знал, но они-то знали. Потом оказалось, что партком их не отпустил. Поеха­ ли, в основном, ребята, вьщеленные по разнарядке цехами .

Кроме них, только одна работница редакции и от партко­ ма — руководитель Петр Мякишев, хороший и честный человек (потом он стал редактором газеты), в сущности тогда в колхозе он работал один за всех. В колхоз я поехал, но после этого ни в какой комсомол я уже никогда не ве­ рил. И осадок бьш неприятный. Неприятно, когда злоупот­ ребляют твоими верой и доверием .

Однако поездка моя в деревню достойна отдельного опи­ сания — уже почти без всякой связи с «комсомольской»

темой. Прежде всего ввиду моей полной неприспособлен­ ности. То, что я не в состоянии подавать вилами снопы на молотилку, крестьянскому глазу стало ясно тут же. Меня цьггались приспособить к тому, чтобы возить снопы. Но лошади меня не слушались и возили меня по кругу под хохот окружающих. Наконец, мне нашли подходящую ра­ боту — стеречь по ночам хлеб от воров. Собственно, это была не работа, а синекура, потому что на этом боевом по­ сту уже находился один дед, который, правда, был пристав­ лен к лошадям, но все равно находился и при хлебе. Просто не знали, куда меня девать. Я был отправлен в деревню отдыхать и с наказом вернуться к концу рабочего дня .

Когда я вернулся, я был представлен деду.

Тот встретил меня строго:

— Только смотри, Наум, у меня не спать!

— Да что вы, дедушка! — взмолился я. Я был так рад, что прибился к делу, а тут — спать! Да ни при какой погоде!

— Ну, смотри! — сказал дед .

После этого все, кроме нас с дедом, с тока уехали. Тон деда тут же изменился .

— Наум, ты походи вокруг, собери сухих сучьев (на Урале поля перемежаются перелесками), затируху сготовим .

И после того, как я принес:

— Вот и хорошо. Сейчас вот затирушку сготовим, по­ едим, а потом спать ляжем .

Тут я опешил. Ведь это после такого строгого внушения — чтоб ни в коем случае не спать. Я не мог скрыть удивления .

Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи ё- Как же спать, дедушка?

— Так и спать... А что?

— Так ведь воры могут прийти.. .

— Да нет... Воры не придут... Как бы начальство не при­ шло .

И мы действительно ночью спим. Но перед тем как ус­ нуть, долго разговариваем у таганка. Не могу сказать, что я тогда постиг — хотя бы поверхностно — жизнь деревни, но общение с дедом мне было очень интересно. Это был но­ вый для меня мир, новая психология, иногда совсем нео­ жиданная, но ка!шя-то очень реальная .

Однажды дед меня спросил:

— Наум, а большевики’еще долго продержатся?

Естественно, я обалдел от такого вопроса. Нет, не от его опасности, а вообще — как же можно такое подумать.. .

— Конечно, долго, — пробормотал я, — всегда.. .

Дед со мной не согласился .

— Нет, не будет так, не клеится что-то у них (клеится он произносил с ударением на «и»)... Не клеится. Хотели, может, и чего хорошего, но не клеится... Вон и у французов когда-то так было... Тоже хотели.. .

Я был поражен.

После вылазки в Свердловске, где я обнаружил закрытые распределители (например, на углу Ленина и Толмачева — прежних, к сожалению, названий не знаю), у меня появилось стихотворение:

Пора задуматься теперь Над будто понятой картиной .

Был, как Людовик, Робеспьер Взведен под вой на гильотину .

Курьезная такая вещь!

Но может повториться снова .

Уже ее зачатки есть У итээровской столовой .

В глухом ворчании людей, И в поездах, что с фронта едут, В швейцаре грубом у дверей Для всех закрытого «распреда».. .

... Но хочется слова найти .

Чтоб взгляды выпрямить косые .

Чтоб не свернула ты с пути .

Идущая вперед Россия .

Юность 413 Но здесь, конечно, я еще более за большевиков, за их путь «вперед» (и невдомек мне, что я не знал, где этот «пе­ ред»), сочупвствую Робеспьеру как трагическому герою.. .

Впрочем, ведь и дед о том же... Хотели хорошего.. .

— Ты сам посмотри... Как коммунист, так он — живет. А как простой человек — так мучается... Никто и не работает.. .

Конечно, не клеится.. .

Что ж, высказывается он точно, он вообще человек ум­ ный, умудренный опытом. Но понимает ли он, что в са­ мой идее заложено нечто, из-за чего все заведомо не бу­ дет «клеиться»? Он только видит, что происходит. Но ви­ дит остро и глазам своим в отличие от многих образован­ ных людей верит .

Через неделю мне понадобилось съездить за бельем, и в комитете комсомола мне сказали, чтобы я возвращался в цщ(. На призыв партии мы отреагировали своевременно, а теперь можно было и не валять дурака .

Скоро я ушел с завода. Сначала в армию. Но об этом в следующей главе .

.Ввиду невозможности ч». .

использовать...^ «Швейка»

Не знаю, как считать — пошел я в армию добровольно или нет. Вопрос чисто академический, ибо и в том и в другом случае ничего хорошего из этого не вышло, и гор­ диться мне нечем. Элемент добровольности, конечно, тут бьш, ибо сложилось так, что идти или не идти — зависело от меня, и я пошел. Но с другой стороны, как раз тогда я заявлений никаких не подавал и, как раньше, на фронт не просился. Не просился же я потому, что у меня были другие планы поступления в армию — в ту же военную газету. Планы, исполнение которых и привело меня к не­ обходимости этого выбора — идти или не идти. Впрочем, такую возможность я тоже не исключал .

К тому времени на военном учете я уже стоял, на него ставили загодя. Числился я годным к строевой службе, что, честно говоря, не совсем соответствовало состоянию Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи моего здоровья, но в чем в значительной степени виноват был я сам .

Конечно, во время войны медкомиссии при райвоен­ коматах не отличались дотошностью, но к жалобам они прислушивались. Но если на вопрос: «Есть ли жалобы на что-нибудь?» — я патриотически ответил: «Ни на что», — то это не проверялось. И порок сердца, о котором я хоро­ шо знал, не обнаруживался. Но как я мог жаловаться на порок? Ведь в обычной жизни он почти не сказывался. Ну не был я достаточно силен по сравнению со многими дру­ гими мальчиками, но ведь и не так уж слаб, ну задыхался при беге. Никогда я на это не жаловался, а тут бы стал? Не мог я этого. Да и в планы мои не входило .

Как уже знает читатель, на военных занятиях в симской школе обнаружился у меня еще и дефект зрения. До войны я о нем даже не подозревал, а может, и появился он только во время эвакуации .

На зрение я тоже не жаловался. Но проверка зрения входила в обязательный ритуал медкомиссии, и дефект его бьш обнаружен. Однако, согласно расписанию болез­ ней Наркомата обороны, на уровне моей «годности» это не сказалось. И действительно, выучиться стрелять можно бьшо и с одним левым глазом. Не это лимитировало меня в армии. Но об армии — по ходу рассказа .

А пока я просто рассказал, почему при своих «талантах»

вообще оказался военнообязанным и годным к строевой .

Поначалу, хоть у меня было приписное свидетельство, меня в армию не брали из-за возраста. Потом я работал на заводе и имел бронь. Этой брони, несоответствия ее при­ носимой мной пользе, я не успел даже устыдиться. Ибо независимо от своих трудовых успехов сидеть на ней долго не собирался. Ждал случая. И наконец он представился .

В газетах появились объявления нескольких институтов о приеме студентов с предоставлением брони. Институты эти — МВТУ, авиационный и прочие — все были мне не по профилю, и учиться в них, в отличие от моего одно­ классника Додика Брейгина, который тут же подал заяв­ ление в МВТУ, я не собирался. Но вызов такого института давал возможность приехать в Москву. Там я надеялся найти Эренбурга, влияние которого сильно переоценивал, и с его помощью «уйти в военную газету». Ясно и просто. План, Юность 415 конечно, был идиотский. Особенно если к тому же зцдть, что Эренбург, как потом выяснилось, тогда о своей киев­ ской встрече со мной вообще не помнил. Но такого я себе представить не мог — предполагал, что все везде только меня и ждут. У кого в юности не было идиотских планов, основанных на идиотски-преувеличенном представлении о своей значимости, — те вправе бросить в меня камень. Но думаю, ни писателями, ни поэтами, ни актерами они не стали. Все это я понимаю. Однако, вспоминая, все же по­ еживаюсь .

Итак, я тоже подал документы — то ли в МВТУ, то ли в авиационный — теперь не помню. Мне было все равно, и были они оба на равном удалении от моих интересов. Но, видимо, долго собирался. Вызова мне долго не присылали .

А по прошествии всех сроков вызов пришел из... Москов­ ского лесотехнического института, платформа Строитель Ярославской Ж.Д., куда мои документы были пересланы то ли из МВТУ, то ли из авиационного. Все было то же самое, только этот институт не предоставлял брони. То ли по беззаботности, то ли по другой причине, но за бронь я совсем не держался. Да с моей стороны это было бы и нечестно — держаться, Я не мог не понимать, что моя бронь, мое пребывание в тылу не компенсировались ника­ кой приносимой пользой войне. Смущало меня только, что отсутствие брони от института может помещать мне доехать до Москвы и исполнить свой план. Другими слова­ ми, что при попытке сняться с учета меня, скорей всего, мобилизуют. Правда, я был убежден, что тем или иным путем попаду куда мне надо. Я — да не попаду?

Нет, я отнюдь не романтизирую сегодня свою тогдащнюю зацикленность на этом «плане». Я давно уже признаю правоту Солженицына, сказавщего, что деятельность во­ енного журналиста избавляет человека от самого тяжкого на войне, от непрерывности долгой жизни на передовой .

Мне жаль, что тогда я не был таким умным. Но, с другой стороны, умудренный опытом и знанием самого себя, я с грустной покорностью сознаю, что для меня лично это единственное место, где я бы мог делать нечто полезное для войны, а не болтаться под ногами у тех, кто делал, как до сих пор все время получалось. Или без всякого смысла мучиться, как мне предстояло в близком будущем .

Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи Предчувствовал ли я это? Не помню. Но факт остается фактом. Вызов из лесотехнического — не повестка из рай­ военкомата. Он ни к чему меня не обязывал. Я мог его просто порвать. Ради чего? Чтобы сохранить бронь? Это мне не подходило. Я поехал сниматься с учета .

— Нет, — сказал работник военкомата, посмотрев мои документы. — Если вы уволитесь, я вас заберу в армию .

— Хорошо, — ответил я, — забирайте, я уже уволился .

— Ладно. Тогда подождите, — сказал работник военко­ мата .

Все еще вовсе не было так фатально, мое прибытие не было нигде отмечено, бронь моя была при мне, я мог уйти из военкомата, вернуться домой, восстановиться на заво­ де, сказав: «не снимают с учета» (и правда ведь — отказа­ лись снять), и никто бы меня не осудил. Но этого я сделать не мог. Перед самим собой было бы стыдно. И минут через двадцать я получил повестку .

Но и это не было еще фатально.

Когда я пришел в цех подписывать «бегунок» (видимо, и уволился-то я не до конца), начальник цеха сказал мне:

— А ты хочешь идти в армию? А то еще не поздно — отзовем .

Не хватало только — отзывать такого незаменимого ма­ стера! Я отказался .

Рассказывать, как прощался с друзьми, как меня сна­ ряжали в путь-дорогу родители (а провожали, против моих ожиданий, тихо, покорно судьбе — даже мать), — не буду .

Помню только, что был окрылен чем-то (самостоятельно­ стью, что ли?). Но все это стерлось. Начался короткий, но едва ли не самый тяжелый период моей жизни — служба в армии .

Рассказ о нем я хочу предварить несколькими словами .

Мне было очень плохо на военной службе, и посвящены ей будут очень горькие страницы .

Но отнюдь не с целью «раз^лачения» тогдашней армии они написаны. Разобла­ чать ее у меня нет не только желания, но и оснований. Во всех моих злоключениях виновата была главным образом моя фантастическая, неправдоподобная для многих неприс­ пособленность к военной службе. Виноваты были пороки моего воспитания, а также, и не в последнюю очередь, мои физические возможности, лимитированные скрытым Юность 417 от медкомиссии пороком сердца. Не знаю, можно ли во всем этом винить меня, но уж никак нельзя армию. Но везде были люди не только достойные, во всем были по­ рядки и логика сталинщины, ее нелепости, и я буду о них писать тоже. Но опять-таки это не жалоба на армию и не попытка свалить на нее вину за то, в чем она не виновата .

Кстати, тогдашняя армия во многом отличалась от ны­ нешней — она была пронизана дисциплиной и уважением к порядку военной жизни. Никакая «дедовщина», никакое вымогательство (как организованно в какой-то части вы­ могали деньги у солдат-грузин — за уменьшение меры издевательств над ними) были немыслимы. Хотя беспо­ рядка и нелепостей хватало .

Последние начались сразу. В назначенное время я явился в военкомат. Там мне, как и всем новобранцам, дали пред­ писание явиться в Челябинский облвоенкомат на следую­ щее утро. Потом составили из нас команду, назначили стар­ шего, снабдили его воинским литером на проезд — од­ ним, общим на всех — и отправили на вокзал. Сесть мы должны были обязательно на тот же пятнадцатый, ско­ рый, с которым у меня уже было так много связано. На (шедующем мы уже к сроку не поспевали .

Все было расписано по-военному точно. Но, как всегда, забыли про овраги. Перед самым приходом поезда оказа­ лось, что мест для нас в нем нет, а значит — превратить выданный нам общий литер в общий билет — невозможно .

Велено было проявить воинскую находчивость и добираться безбилетными. Мне это было не впервой, но, когда поезд подкатил к перрону станции Вавилове, выяснилось, что мой опыт тут не пригодится. У меня оказалось слишком много конкурентов — намного более крепких и ловких — почти вся наша команда. А проводники почему-то отража­ ли атаки будущих защитников родины особенно яростно .

Впрочем, они были слишком измучены и вряд ли сознава­ ли, кто есть кто, просто отвечали на особую ярость напора этих безбилетников. Короче, вцепиться в поезд, да еще с «сидором» на спине, мне не удалось. Я остался. Не помню, остался ли кто еще. Но добирался я до Челябинска в оди­ ночку .

• ^На каком поезде я это проделывал — не помню. Литер, выписанный на всех один, был у старшего, но мое военН. Коржавин, кн. 1 Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи коматское предписание оставалось при мне. Это был серь­ езный документ. А тогда, если уж попал в поезд, доку­ менты значили больше, чем билеты. И все-таки это пора­ зительно, что защитник родины ехать защищать родину должен был поначалу зайцем. Но тогда это не поражало .

К этому все, в том числе и я, относились как к еще од­ ной, очередной трудности на жизненном пути. Только было приятно, что все обошлось .

В облвоенкомате мне сказали, что моя команда (види­ мо, номер я помнил) находится на распредпункте. Впро­ чем, по-видимому, речь шла не о той команде, с которой я выехал из Аши (Вавилова), а о той, куда меня, как десятиклассника, направили в Челябинске. В ней, как вы­ яснилось вскоре, когда я разыскал ее на распредпункте, вообще почти никого не было из нашего района. Армия, тем более во время войны, тасует людей, как карты, — тут ничего не поделаешь. Впрочем, тогда меня это вообще не занимало — люди в обеих командах были мне одинако­ во незнакомы .

Судя по художественной литературе, в германской ар­ мии — в обеих войнах — земляки служили вместе. Но при той принудительной и вынужденной миграции населения, на которую обрекло людей строительство социализма, что уже могло значить «земляк»? Впрочем, и на Западе, да и в той же Германии, это теперь тоже звучит не так однознач­ но, как раньше .

Однако, пора вернуться к рассказу. Я поехал на трамвае разыскивать по указанному адресу распредпункт, смутно представляя, что это такое. Но ларчик открывался просто .

Распредпунктом облвоенкомата, как оказалось, назывался сборный пункт, куда собирали новобранцев и подлечив­ шихся раненых, признанных годными для возвращения в строй, со всей области. Здесь они дожидались дальнейшего распределения по частям, согласно поступающим от них требованиям .

Этот распредпункт и сам по себе был местом, достой­ ным описания. На воинскую часть он походил мало. Это были громадная казарма с двумя рядами нар со всех сто­ рон и двор с проходной. Народу на нарах копошилась тьма самого разного — в основном молодые мужики, которые томились без дела и не знали, куда себя девать. И от вы­ Юность 419 нужденного этого безделья острей ощущалась лежавшая тут на всем тень неизбежного фронта, прелести которого часть копошившихся здесь уже изведала, и откуда, как все понимали, можно и не вернуться. Было как-то душно и нечисто, хотя я не убежден, что была грязь, — за сани­ тарным состоянием следили. Но ощущение такое было .

Бодрости все это не прибавляло. Многие считали — при­ чем тогда тоже (принимая рациональность этого установ­ ления), — что порядок на такого рода пунктах, как и питание в тыловых частях, — рассчитаны на то, чтобы человек не стремился там отсиживаться, а рвался: сначала в часть, а потом на фронт. Не знаю, было ли такое намере­ ние, но результат такой действительно достигался. И кро­ ме того, новобранец впервые здесь отрещался сам от себя, ощущал себя щепкой в океане и рад был прибиться к любому берегу .

Впечатления от этого распредпункта потом улеглись в отдельное стихотворение, из которого сейчас — к сожа­ лению или не к сожалению, — помню только отрывки .

Вот они:

Два солдата и матрос .

Завтра бросят на мороз .

А тоска, как нож, остра, А в коленях медсестра — Развалилась поперек Сразу трех .

Так куда приятней спать!

Так красивше!

Не невинной погибать, А пожившей.. .

И согнувшись, как калеки .

На полу сидят узбеки, Продают кишмиш по чести, Вшей таскают в полутьме, И на все команды вместе Отвечают; «Я бельме!»

Все это я видел; солдат с матросом и медсестру с ними;

разве что только сексуальная сторона может быть мной по младости преувеличена. Просто, вероятно, лежали в одном госпитале и теперь вместе отправлялись - знали куда и на что. По-моему, они выпивали лихо и картинно. Но они 14* Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи были живописной группой, только подчеркивавшей об­ щий неуют и потерянность .

Но с обретением команды и вроде бы места в жизни злоключения мои вовсе не кончились, а приобрели даже более зловещий оттенок. Я впервые столкнулся с открытой и жестокой подлостью .

Произошло это так. Почему-то я подумал, что «заго­ рать» нам здесь придется долго, и решил отправиться к своей однокласснице, эвакуировавшейся в Челябинск. Си­ дор свой я препоручил парню из нашей команды, кото­ рый показался мне культурней других (помню его фами­ лию — Мироничев), а сам пошел. Как я прошел проход­ ную — не помню. Юисой-тр способ, видимо, солдаты при­ думали. Во всяком случае, препятствия в этом не усматри­ валось. Когда я вернулся, команда уже уехала, вместе со мной от нее отстал еще один парень. Как-то мы узнали ее маршрут. Она уехала в Свердловск через Курган. На первом возможном поезде ночью мы бросились ее догонять. Путе­ шествие было очень тяжелым. На станции Макушино глу­ бокой ночью меня согнали с поезда, он тронулся без меня, стал набирать скорость — это был конец. Но меня спас Бог — поезд вдруг остановился. И я вцепился в него опять .

В Кургане на перроне мы увидели вею команду. Ребята встретили нас как-то уж слишком безучастно — без обыч­ ных в таких случаях шуточек-прибауточек. Я что-то смутно заподозрил и спросил Мироничева об оставленном сидоре .

Он протянул мне почти пустой сидор. Все съестное — со­ бранное родителями и выданное в качестве сухого пайка в райвоенкомате — исчезло .

Это было ударом — и моральным, и иным. Я был очень голоден, мечтал, что, догнав команду, поем, а теперь мне до самого приезда на место есть было нечего. На вопрос о том, куда все подевалось, Мироничев что-то стал гово­ рить о «рюбятах», о том, что спроси, дескать, вон у того «Малышки». «Малышка» в ответ только угрожающе огрыз­ нулся. Дескать, с такими, как я, он на фронте еще не так поговорит. Его вообще очень привлекали слухи о том, что солдаты в атаке иногда под шумок расправляются и с вы­ звавшими их ненависть командирами. Судя по всему, для него стрельба по вызвавшим его раздражение личностям (а раздражаться, судя по всему, он очень любил) и есть ос­ Юность новная цель пребывания человека на фронте. Мечта эта в нем жила, хотя он, как и мы все, еще и не служил, а следовательно, никаких командиров возненавидеть не мог .

Весь он был какой-то востренький и злобный, явно уго­ ловного склада. Я мало читал о таких типах в связи с армией, видимо, на фронте им было не так вольготно, как предполагал «Малышка», но они есть почти у каждого в детстве и юности, это есть и в литературе, и в личных рассказах. Почему-то они занимают очень большое место в пореволюционной жизни страны .

Естественно, он и был душой «операции». Но он и дру­ гих в нее втянул, ребят склада совсем иного. Что они дума­ ли? Что я исчезну? То есть, что стану дезертиром? Вряд ли .

Это не могло быть результатом дурного отношения ко мне, допустим, основанного на антисемитизме, — они тогда меня не знали, и мало кто представлял, что я еврей. Да я никогда и не видел, чтобы антисемитизм тогда проявлялся именно так. Он мог приплюсоваться к оправданиям, но не быть причиной. Как ни крути, она лежала не в дурном отношении ко мне (оно появилось потом и с этим не свя­ зано), а только в хорошем — к моему сидору .

Могут меня обвинить в мелкости. Дескать, все эти ре­ бята ехали в армию, откуда, как мы теперь знаем, верну­ лись не все, далеко не все. А ты даже на фронт не попал, а туда же — вякаешь! Такой пустяк ставишь им в счет .

Прежде всего, это несправедливо. Я ехал тогда туда же, куда они, и никто, в том числе и я сам, еше не знал и не Kjor знать, что у нас разные судьбы. Обобрали они, зна­ чит, такого же, как они сами, обобрали товарища. По их милости, в отличие от Них, туда же, куда они, я ехал голодным. А это тяжело — ехать голодным, когда у тебя впереди не дом, а армия. Не по вине моих спутников моя сложилась плохо. Но что-то надорвалось во мне уже Йо дороге — из-за этого .

Но это мой ответ морализаторам, которых теперь, мо­ жет, и нет. На самом деле я пишу не затем, чтобы свести счеты. И естественно, я не питаю никаких дурных чувств к этим ребятам, я ведь и фамилий их не помню, кроме злосчастного Мироничева. Не думаю, что он играл в этом юобую роль. Просто не мог противостоять напору «Ма­ лышки» и его единомышленников — такие всегда нахо­ Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи дятся. А у Мироничева была слабинка — я думаю, что он был евреем, но скрывал это, прячась за свою якобы рус­ скую (русская звучала бы Миронычев — «ы», а не «и») фамилию. Видимо, вообще был духом робок. Но ведь и остальные соблазнились. Достаточно оказалось одного полууголрвного «Малышки» на всех. И это грустно .

Нет, дело не в счетах, и я вовсе не думаю, что все они были дурными людьми. Вечная память и Царствие Небес­ ное тем из них, кто погиб или уже умер, и наивозмож­ нейшего благоденствия всем тем, кто еще жив. Но я пишу не только о себе, но и о времени. А это все-таки факт этого времени. Так сказывалась на стране ее обезбоженность и вытеснение морали, крепнувшие от поколения к поколению .

Герои повестей В.Кондратьева, правдивость которых ни у кого не вызывает сомнения, немногим старше нас, но трудно себе представить его Сашку не только проделыва­ ющим, но и допускающим в своем присутствии такое. Прав­ да, тут все были собраны с бору да с сосенки с уральских заводов, но и это не оправдание щакальства. Я вовсе не утверждаю, что оно бьшо повсеместным, хотя факт все равно что-то показывает. Спереть у товарища — это ведь не на складе спереть. Правда, и лопухи, оставляющие свои сидора на хранение случайным спутникам, встречались нечасто. Но хватит об этом эпизоде. Как ни странно, дове­ рия к людям я не утратил .

Дальнейщее путешествие — если не считать того, что я был все время голоден, — прошло без затруднений. Из Кургана в Свердловск, из Свердловска в Камышлов — город примерно на полпути между Свердловском и Тюме­ нью (нас направили в камышловские лагеря), — я доехал совершенно легально, с командой и по билету. Только со­ шли не в Камышлове, а несколько не доезжая до него, на разъезде Елань .

Даты своего прибытия к месту службы я не помню, но был уже октябрь (во всяком случае, свое восемнадцатиле­ тие я встретил уже в части), а октябрь — поздняя осень для тех мест. Не знаю, действительно ли этот разъезд был видом столь пустынен, заброшен и беден, как мне теперь кажется (помнятся какие-то бедные чахлые елочки вокруг) .

Юность 423 или это аберрация, вызванная моим тогдашним состояни­ ем. Но такое было состояние .

Как началась для меня армия — не помню. Помню, что состоял я в категории КВУ — кандидаты в военные учи­ лища. Теоретически она подбиралась из лиц, окончивших десять классов. Кажется, вся наша команда с самого нача­ ла, еще в Челябинске, была подобрана по этому признаку .

Но, как я помню, таких, «с десятилеткой», и в нашей команде, и — по прибытии на место — в нашем взводе было раз-два и обчелся. Странное дело! Десятиклассников тогда в стране, как я полагал, уже было как будто доволь­ но много. Во всяком случае, в Киеве их было вокруг полно .

Но я не понимал, что много их только в больших городах, а жители городов перед войной вообще не составляли боль­ шинства населения (да и там многие ограничивались семи­ леткой). А значит, в целом по стране их было совсем не так много. В стране тогда не очень редко встречались еще даже и неграмотные, а малограмотные — довольно-таки часто .

Человек, окончивший десять классов, в глазах многих (я уже говорил об этом на примере Сима) выглядел важной персоной: «Ого! Десять классов!» И неудивительно, что для такой огромной армии, при такой убыли офицеров, десятиклассников не хватало. Приходилось в какие-то во­ енные училища набирать окончивших и девять, и восемь, й даже семь классов .

Не знаю, сказалось ли это на войне, но на послевоен­ ной жизни сказалось очень. Тут нельзя обобщать. Боль­ шинство из них, если уцелели, вернулись к прерванным занятиям, к учебе, к чему угодно, и не о них речь. Но меньшинство, привыкнув командовать и принимая свое выдвижение как дань за воинские заслуги (а они у них бывали и подлинные), стали слоем, откуда номенклатура рекрутировала пополнение, и часто оказывались худшей, Шиболее агрессивной частью номенклатуры, неграмотность и комплекс неполноценности которой не могли победить никакие ускоренные курсы какого угодно уровня. А о том, какую роль сыграла в нашей судьбе номенклатура, вряд ли нужно сейчас говорить .

Но это — общее рассуждение о судьбе страны, основан­ ное на более позднем опыте и сейчас только пришедшееся к слову. К тому, что происходило со мной в армии — а Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи сейчас я рассказываю именно об этом, — оно никакого отношения не имеет. Мне там доставалось сильно, но не думаю, чтобы от будущих номенклатурщиков .

По прибытии в часть мы сразу, или пройдя карантин, стали солдатами 384-го, если я правильно запомнил но­ мер, запасного стрелкового полка. Номер батальона и роты я забыл. Не помню, батальон или рота считались полковой школой (в таких школах готовился младший командный состав), куда нас сначала отнесли. Не помню, весь баталь­ он или только наша рота состояла из КВУ (т.е. кандидатов в военные училища). Похоже, что батальон, ибо только из нашего батальона не отправлялись через каждые несколь­ ко недель маршевые роты .

Естественно, все мы были рядовыми. Но один из при­ бывших с нами, старшина-фронтовик, был немедленно назначен старшиной батальона. По-моему, он примкнул к нам где-то в пути, во всяком случае, хорошо помню, что к афере с моим сидором он отношения иметь не мог — его тогда не было с нами. До сих пор я с удовольствием вспо­ минаю этого человека. Я ничем ему лично не обязан. Он ничего для меня не сделал, не мог сделать, не должен был, и не думаю, что хотел. А чего, собственно, было хотеть? Меня с ним вообще не связывали никакие личные отношения. Если я что-то в нем и вызывал, то только жалость и недоумение. Но никогда не жестокость, не жела­ ние поиздеваться .

Сам он был полной противоположностью мне — высо­ кий, статный, какой-то очень складный, всегда уместный и очень простой в обращении. Получив назначение, он пря­ мо сказал своим новым приятелям, что служба есть служ­ ба и что служебные отношения нельзя путать с приятель­ скими. И действительно не путал, не отклонялся ни в одну сторону. Во всем, что службы не касалось, вел себя, как и до своего высокого назначения. Высокого без кавычек — потому что старшина, тем более батальона, для солдата в армии — человек очень большой .

Кадровый солдат, хлебнувший войны, да и вообще пре­ восходящий нас годами и опытом, он ненавязчиво делил­ ся с молодыми своим опытом солдатской службы, тем, как облегчить себе солдатскую лямку.

В основном эти совеЮность 425 ТЫ б ы л и ц е н н ы е и н е с о м н е н н ы е, н о о д н о е г о п о у ч е н и е вы звало м ое сом н ен и е:

— Легче всего служится, — говорил он, — если лю­ бишь своего командира. Поэтому надо стараться... Ну... я бы сказал... Ну просто влюбиться в него, что ли... Тогда и приказы легко выполнять, и служба идет легче.. .

Это поучение очень тогда меня смутило. Тут есть где разгуляться любителям толковать об исконном и неистре­ бимом русском рабстве. Но не было в этом красивом и достойном человеке ничего рабского — ни в облике, ни в повадках, ни в отношении к воинской дисциплине и иерар­ хии .

Не было! К тому же обозвать его легко, а оспорить его слова — не очень. Любить командира или хотя бы абсо­ лютно доверять ему на войне не только нужно, но и необ­ ходимо. Ведь у него есть «особое право / ^ зн ь дарить и на смерть посылать» (Д.Самойлов). Но что делать, если нет оснований? Такое соображение было кем-то высказано, в ответ он кивнул и развел руками. Дескать, тогда плохо, но надо использовать все возможности... Для армии, в основе существования которой лежит беспрекословное подчине­ ние младших старшим, это действительно житейская муд­ рость. Кстати, никакой потребности не подчиняться комулибо в делах, требующих подчинения, у меня за все неде­ ли службы ни разу не возникло .

Но думаю, что в этом старшине, несмотря на его не­ легкий опыт (а повидал он, надо думать, к концу 1943 года немало), продолжали жить те же «вера и доверье», кото­ рые, как я уже здесь говорил, были свойственны — в разных проявлениях, на разных уровнях — всему его пошпению, точней, всем, в какой бы то ни было мере «взыс­ кующим града», его представителям. В чем-то проклятые, еояи вспомнить, что творилось в стране, но в чем-то всетаки чистые «вера и доверье». Конечно, чистые только субъективно, но этой субъективной своей стороной они и были, простите за дешевый каламбур, объективно обра­ щены к людям. По-видимому, этот молодой тогда — лет двадцати пята — человек все-таки в глубине души верил в разумность происходящего. Даже тех боев местного значеШЯ, о которых рассказывает тот же В.Кондратьев. Правда, тут виноваты были не те, кто попадал в его поле зрения .

Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи Однако этот стгфшина к моей службе прямого отноше­ ния не имел. Говорю это с сожалением, но сознавая, что доставалось мне, как я предупреждал, не столько от конк­ ретных людей, сколько от самой службы. Правда, некото­ рые и от себя добавляли. Он бы — не добавлял .

Началась служба. Расположение части, в которую мы попали, выглвдело совсем неплохо. Аккуратные газоны, разграниченные кирпичем и камешками. Среди них акку­ ратные землянки — каждая на взвод, отдельные для на­ чальства. Впрочем, начальство покрупней жило и в окрест­ ных деревнях — иногда с семьями. Там же жил и командир нашего взвода, очень молодой, чуть старше нас, младший лейтенант. По-видимому, для офицеров это было делом свободного выбо]ю — командир батальона, капитан, жил в расположении батальона, в отдельной землянке. Ни о ком из этих людей дурных воспоминаний у меня не оста­ лось. Впрочем, комбат был вообще от меня слишком дале­ ко, хотя несколько раз он обратил на меня внимание — скорее доброжелательно-удивленное, чем иное. Младший лейтенант тоже бывал неизменно дружелюбен — и ко мне, и к остальным. Он был недавно из училища, чувствовал себя человеком нащего возраста и держался по-свойски .

Занимались нами в основном старшина и сержанты. Мне от них доставалось, но претензий к ним у меня нет. Все это было по службе. Тяжесть моего положения заключалась в том, что у меня ничего не получалось, а кое на что — например, на ползание по-пластунски, у меня просто не хватало сил .

Наслышанные о том, что евреи вообще уклоняются от армии, большинство солдат — в основном простые ребята, были твердо уверены, что я притворяюсь и хитрю. Это был единственный период моей жизни, когда окружаю­ щие считали меня хитрецом и притворщиком .

Надо сказать, что нас очень скоро перестали форсиро­ ванно обучать, как положено в запасных частях. От нас даже нельзя было уйти добровольцем на фронт. Мы были прочно закреплены как КВУ, и нас просто содержали, как в некоем распредиункте, впредь до поступления тре­ бований из училищ. И нас через день посылали в бригад­ ные и полковые наряды — мы несли караульную службу .

Юность 427 Но до этого наши наряды были иными: нас просто посы­ лали на работы — то на кухню, то еще куда-нибудь .

И вот однажды меня вместе с другими послали в баню .

Задача была простая — заменяя мотор, непрерывно качать воду. Уговорились по столько-то качков каждый, а потом сменять друг друга. Поначалу это показалось легким. Но на третий раз я уже едва дотянул свою норму. На четвертый и вовсе ее не вытянул, на пятый и разу качнуть не мог. Руки отказывали, патологическое отсутствие бицепсов, которое сохранялось у меня во всех трудностях жизни, жестко ли­ митировало меня. Работа эта не была легкой ни для кого .

И получалось, что я свою тяжесть сваливаю на других .

И некоторые — крепкие крестьянские парни — не вери­ ли, что это взаправду, а я готов был провалиться сквозь землю .

В других случаях все было не так драматично, посколь­ ку последствия моей «уникальности» не перекладывали ничего на других. Сказывалась и моя неаккуратность, ко­ торую я никак не мог преодолеть, — армия требует поряд­ ка. На мне давал осечку великий армейский принцип: «не умеешь — научим, не хочешь — заставим». А я хотел и не умел, и никто, даже я сам, не мог себя заставить уметь. И это воспринималось как притворство. Разумеется, не всеми .

Там ведь были люди разные. Там, например, впервые пе­ ресеклись мои пути с Володей Немцем, будущим извест­ ным критиком Владимиром Огневым, дружеские отноше­ ния с которым сохраняются у меня всю жизнь. Но очень многие мне не верили .

А тут еще некий Иванов подпустил клеветы. Личность вполне невзрачная. Он говорил, что тоже из Сима. Навер­ но, так это и было, хоть я его там ни разу не встречал. Но йочему-то именно его, когда мы прибыли в часть, назнаЧ'йли Командиром нашего отделения. Почему выбор пал на него, не знаю. На символического «Иванова» он не похо­ дил нисколько — не был ни открытым, ни бескорыст­ ным, ни даже блондином. Была в нем какая-то тяжесть, он как бы всегда мрачно и недоверчиво пребывал себе на уме. Впрочем, командирство его мне не досаждало, оно вообще мало в чем и проявлялось. Разве что в разливании похлебки, где, говоря о справедливости, он подбрасывал себе гущу .

Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи Так вот, этот Иванов стал врать, что в Симу-то, дес­ кать, он (то есть я) был франт франтом, первым ухаже­ ром и кавалером — следовательно, «тут он «косит». Про меня потом всякое говорили, по-всякому меня истолко­ вывали, но говорили как воспринимали, а это была заве­ домая ложь, что подтвердить мог бы любой, кто когдалибо где-либо меня знал. Если я и бывал «ухажером», то, во-первых, много позже, а во-вторых, никак не с пози­ ций бравого франтовства, а несмотря на его отсутствие. И, может, поэтому весьма редко «ухажером» удачливым .

Ложь Иванова была не заблуждением, а прямой подло­ стью, подыгрыванием общему настроению. Не думаю, что ему так уж сильно верили. Зрелище я являл собой все же довольно жалкое, поверить в такое гениальное перевопло­ щение было трудно. Но все же — капало на весы. Хоть при этом я думаю, что постепенно у всех недоверие сменялось настороженным недоумением, но прозвища «щвейка» (в жен­ ском роде) мне было не миновать .

Это тоже бьи парадокс. Со Швейком больщинство было знакомо не по Гашеку, а по пропагандистским антинацистским кинофильмам, где человек в обличье гащековского Швейка только то и делал, что очень ловко и смещно дурачил немцев. Так что вроде человек я выходил непло­ хой. Но можно было истолковать это и в том смысле, что я дурачил своих. Думаю, что тут имелась в виду просто затрапезность моего внешнего вида, хотя убеждение, что я дурачу кого-то, этим не отменялось. И это — подавляло .

Реальная объективная тяжесть усугублялась отношени­ ем ближайшего начальства — в основном сверхсрочников во главе с ротным старшиной. Пронизывала его уверен­ ность, что евреи уклоняются от фронта и я тому нагляд­ ный пример. Любой мой поступок, любое душевное дви­ жение рассматривались сквозь призму этого отношения .

Фамилию старшины я не помню, помню, что она была украинская и что он вообще был украинец. Это ничего не значит, все остальные были русские, кроме помкомвзвода Нурзуллаева, узбека, который как раз мне сочувствовал («потому что мы оба нерусские», как он мне однажды объяснил). Это не могло меня утешить. Я тогда уже был очень привержен России, как-то увязывая это с верно­ стью мировой революции .

Юность 429 Но думаю, что и это его объяснение не совсем точно .

Он был просто добрым человеком, а я, заслуживал я это­ го или нет, все-таки был объектом травли. Кстати, Нурзуллаев был у нас после ранения, война его застала на западной границе. Он очень смешно рассказывал о хаосе тех дней — как он с каким-то «пельчером» (фельдшером) то пытался обороняться, то, когда их обходили немцы, наперегонки бежали, теряли и опять находили друг друга .

В конце сорок третьего по этому поводу уже можно было смеяться .

Но выражением симпатии Нурзуллаеву я вовсе не хочу бросить тень на всех остальных сержантов, и, прежде все­ го, на старшину. Не собираюсь задним числом, как гово­ рится, катить на него бочку. Дескать, сам отсиживался в тылу, а меня обвинял. Он не отсиживался. Он тоже был кадровым, и не его вина, что служил он не на Западе, а на Дальнем Востоке. И в том, что, когда его часть пере­ дислоцировалась на фронт, он был по дороге оставлен ко­ мандованием здесь для подготовки кадров, — он тоже не виноват. Это произошло не по его воле и даже против нее .

Его многочисленные рапорты с просьбой отправить в дей­ ствующую армию оставались безрезультатными .

Я его тогда очень не любил. С удовольствием акценти­ ровал ироническое внимание на языке. Он был особым образом не в ладах с грамматикой. Устав, неукоснительно им соблюдавшийся, требовал обращаться к подчиненным иа «вы», он так и обращался, но насчет форм глагола устав Ие говорил ничего. Он и употреблял рядом с этим «вы»

гфошедшее время в единственном числе. Получалось: «вы пошел», «вы сказал» .

Сегодня у меня нет никакой охоты над этим смеяться .

И видится он мне иначе, чем тогда. И я вспоминаю, что за в:е время моей службы, при всем предубеждении против евреев вообще и против меня в частности, не раз выражав­ шемся им прямо вслух, он только один раз влепил мне наряд вне очереди .

Как ни странно, хоть я был очень плохим солдатом, юысканий у меня не было. Их давали за нарушения или шдатность. А я ничего не нарушал и старался. И этого было достаточно, чтобы взысканий не получать. А ведь они в значительной степени зависели от него, от старши­ Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи ны. И сейчас он мне влепил наряд вовсе не ни за что, а за провинность. Какую, не помню, но пустячную. И он вовсе не использовал эту провинность как повод для преследо­ ваний. Нет, и наказание, наложенное на меня, — вымыть пол в казарме после отбоя, — было пустячным, соответ­ ствовало провинности. Любой другой за тот же непорядок схлопотал бы у него такое же. Наряд был за дело, и он знал, что и я это знаю и не считаю его придиркой и преследованием. И даже поинтересовался, понимаю ли я, что он прав. И был очень доволен, когда я это искренне признал. Он уважал службу и не превращал ее, не мог ее превратить в хаос. Он был человеком на своем месте. Это я был не на своем. Другое дело, что это место, которое не выбирают, которому, по моим тогдашним (и сегодняш­ ним) убеждениям, каждый должен научиться соответство­ вать. А я не мог, что и было причиной драмы. И старшина тут не виноват, хотя в создании атмосферы недоверия вокруг меня он автоматически, даже не думая об этом, играл большую роль .

Я не знаю, жив ли он, но дурных чувств к нему за прошлое никаких не питаю. И отдаю ему должное .

Я впервые отдал ему должное в пятидесятые годы. Пос­ ле одного, вроде бы не очень значительного, эпизода. Тог­ да, после войны и ссылки, я жил в Мытищах. У одного знакомого лейтенанта, родственника моих квартирных хо­ зяев, на службе случилось такое ЧП. Одного из солдат его взвода по семейным обстоятельствам отпустили из армии .

Утром он должен был отбыть из части. Но накануне вече­ ром он напился, разбуянился, а когда старшина попытал­ ся его урезонить, послал старшину куда подальше. Налицо бьшо грубое нарушение дисциплины, и у старшины было не только право, но и обязанность наказать провинивше­ гося. Но старшина тут же нарушил дисциплину еще грубей .

Он произнес фразу, немыслимую в мое время. Он сказал:

— Ну, теперь ты у меня уедешь!

И на следующее утро, когда солдата и впрямь задержа­ ли в части, это «у меня» сработало — весь взвод этого лейтенанта не прикоснулся к завтраку. А групповая голо­ довка — это серьезное нарушение порядка в армии — тем более советской .

Юность 431 Словцо «у меня» проявило, что старшина действует не от имени дисциплины, наблюдать за соблюдением кото­ рой он поставлен и которая, как это громко ни звучит, идет от народа, — а от собственного имени, что он не вос­ станавливает дисциплину, а мстит. И прямым следствием этого нарушения явилась его дальнейшая эскалация — ЧП .

У нашего старшины такого бы не было никогда — он всегда себя чувствовал представителем армии. Если бы те­ перь были такие старшины, не было бы в армии ни дедов­ щины, ни утечки оружия, ни прочего безобразия .

Причина вовсе не в том, что «при Сталине бьш поря­ док», причина в том, что сталинское разрушение порядка еще не до конца отразилось на внутренней сущности лю­ дей. Но это мои сегодняшние мысли. И отношение к старшше тоже сегодняшнее. Тогда было другое. Я видел в нем :^ ь к о грубое существо, антисемита. Тогда, при моих ком­ мунистических взглядах, это качество отвращало гораздо больше, чем сейчас. Меня оскорбляло, что такие люди смеют считать себя коммунистами. По моей логике, раз так — то рни обязаны строго и придерживаться логики мировоззре­ ния. Как будто это было дело их сознательного и свобод­ ного выбора .

Антисемитизм его был вовсе не безграничен. В часть при­ бывали и другие евреи, и все они исправно служили, и он, да и все остальные, к ним не имел никаких претензий .

Их даже ставили мне в пример. Дескать, смотри, тоже еврей, а не косит. Но они были записаны (и не только им одним) в исключения. Я один был типичным, хотя меня было гораздо меньше, чем их. Сейчас к антисемитским взглядам я отношусь спокойней — как к заблуждению и Соблазну легкого решения вопросов. Это никогда не хоро­ шо, но с людьми, которые так думают, можно и нужно Разговаривать. Особенно у нас, где все так запутано. Прав­ да; в определенных условиях эти взгляды могут Стать опасМйки (и не только для тех, против кого направлены, а и для самих носителей), но я говорю о сравнительно нор­ мальных условиях — когда не убивают .

" Но вернемся к старшине. Что бы я о нем ни думал теперь и тогда, главным стимулятором атмосферы антисекттизма, наслаждавшимся ее созданием, был не он, а не­ кто Шестаков, тоже долго, неизвестно на каких правах .

-iSi;' Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи задержавшийся на этом месте. Он говорил, что вообще-то он офицер, но куда-то подевались его документы, и он их ждет. Надо сказать, что военное дело — во всяком случае, в пределах подготовки солдата или сержанта (большего в полковой школе, при которой мы его застали, ему и негде было проявить), — он знал действительно хорошо, хотя считался рядовым. Сержантские лычки ему дали уже при нас. В то, что он действительно рвался на фронт, я не верил .

Старшине и другим верил, ему — нет. Уж очень он лебе­ зил перед всеми, от кого зависел. Этот человек был анти­ семитом настоящим, от душевной потребности. Я бы даже сказал, антисемитом-мечтателем и провозвестником. Впро­ чем, в его отношении ко мне сказывался не только анти­ семитизм. Я был попавшийся интеллигент, да еще еврей. А он тоже был «интеллигент* — жертва советизации вузов (кончил то ли учительский, то ли какие-то курсы) и в этом смысле мучим был комплексом неполноценности .

Его разговоры об евреях выходили за грани обычньк в армии. Он не ограничивался разговорами о том, как евреи уклоняются от службы. Они примыкали к другим — о еврейском засилье. Но как примыкали! Однажды он рас­ сказывал героическую сагу о себе как о борце с этим хитрым засильем .

По его словам, его назначили руководить отделом на­ родного образования какой-то из сибирских областей .

— И вот ко мне попросился на работу какой-то еврей, и я взял его. А он привел второго, а тот — третьего.. .

Смотрю — а у меня уже синагога. Кругом обсели. А он еще с одним приходит... Я взял и всех выгнал — до одного!

В принципе, большая часть его истории, за исключени­ ем самой «саги*, могла соответствовать реальности. Я, правда, тогда не очень верил в то, что его могли назначить на такой пост. Он был старше нас, но все же слишком молод для такого поста. Тем более, дело происходило не прямо перед войной, а за несколько лет до нее. Да и уровень его был, как мне казалось, не тот. Но тут я, как теперь мне понятно, ошибался. И не с таким уровнем работали на любых постах. В том, что в учреждении работало много евреев, ничего особенно неправдоподобного нет. Разумеет­ ся, это был перекос, вызванный общими причинами, но Юность 433 поступавшие на работу, сами этим греха не совер­ ЛЮДИ, шали. Кстати, и у Шестакова не выходило, что они плохо работали .

Просто действовала распределительная психология — посты распределяются не для работы, а «по справедливо­ сти* — как готовые блага. Каждому разряду столько-то (это болезнь не только наша — Клинтон по этому принци­ пу составил правительство США). Короче — все, расска­ занное выше, могло иметь место. Не могла иметь места только сама «героическая сага*. Выгнать сразу столько лю­ дей, причем одних евреев, можно было только на пике «антикосмополитской* кампании 1949 года или истерии по поводу «убийц в белых халатах* 1953 года. В остальные послевоенные годы можно было евреев выживать по одно­ му, а чаще старались не столько их выгонять, сколько не принимать на работу .

А сага Шестакова относилась к временам довоенным .

Тогда она просто была немыслима. Его бы за одну такую попытку обвинили в антисемитизме и в лучшем случае лишили бы партбилета и должности, а в худшем бы про­ сто посадили — за подрыв дружбы народов СССР. Мне такие формы защиты моего достоинства отнюдь не по нра­ ву, но так было бы .

Шестаков врал, врал страстно, это подчеркивалось ха­ рактером речи с каким-то южным придыханием, но, мо­ жет, и просто мечтал — вьщавал желаемое за действитель­ ное. Но желаемое это было, присутствовало каждый день .

Каждую минуту и отравляло мне жизнь. Он ведь и спал с нами в казарме. Конечно, его словесные эскапады я бы выдержал, но с ним соглащались. По моему поводу тоже .

Его я очень не любил, но к остальным относился хоро­ шо. Я их не винил — я давал повод для такого отношения .

Ведь и в самом деле у меня ничего не выходило. Я все больше понимал (и другие видели), что на многое просто не хватает сил и здоровья. И когда в очень тяжелую мину­ ту я ссылался на это, все равно это выглядело хитростью .

Выходило так, что если я не очень здоров, то меня не ^м ай, а если ребята крепки, то пусть погибают. Отсутствие здоровья оказывалось высшим благом, патентом на дезер­ тирство и противоречило моим требованиям к самому себе .

Тем более, что слабость моя не была тотальной. У меня не

I Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи

было не только бицепсов, но и развитых икр на ногах .

О том, как сказывалось отсутствие бицепсов, я уже гово­ рил. Однако отсутствие развитых икр сказывалось меньше .

Таскать тяжести, подставляя плечо, я вполне мог. Правда, когда на мучном складе на Меня наваливали пятипудовый мешок, я не мог устоять на ногах. Но, в принципе, плечи мои могли кое-что вынести. Я мог, например, таскать бревна .

И когда нас посылали в лес за дровами, я притаскивал оттуда никак не меньше других. Я старался как бы ком­ пенсировать то, чего делать не мог. Но это было скорей подозрительно — почему так? Все это вплеталось в атмо­ сферу, духовно сбивало с ног, подавляло и рождало твер­ дое убеждение, что на войне меня, такого никчемного, убьют в первый же день, и без всякой пользы. Появились у меня даже «трогательные* жалостные стихи на эту тему, не помню, тогда или чуть позже я их написал. Привожу их исключительно как факт биографии .

Что для сводки могло в этот день перестрелки случиться?

Фронт был тверд, и никто из врагов не подался назад .

Не писать же о том, что погибла одна единица — Рядовой, никому не известный, неловкий солдат.. .

Просто пуля вошла, оборвала все мысли, желанья .

Оборвала начатки каких-то несказанных слов, И осталась от жизни, от всех ее переживаний Фотокарточка девушки в маленьком томе стихов .

Дальше не помню. Кончались стихи так;

Этот день не был в сводках отмечен особой печалью .

Были дни за войну — они большей печали полны .

Лишь старушка одна, затерявшись в России, считала Этот день самым черным за долгие годы войны .

Стихи эти не входили ни в один из моих сборников — ни в России, ни в эмиграции. И не войдут. Конечно, в чем-то они близки к банальности тех лет. Да и рифма «пе­ чалью — считала*, прямо скажем, не очевидна (хотя «ч* как-то выручает), но в основном я их не публиковал не поэтому .

Мне вскоре и навсегда стали чужды это подчеркивание интеллигентности (фотография девушки в томике стихов) и жалостливый тон задавленного человека. По моим взгля­ дам и ошушению, это противоречит поэзии, мельчит и Юность 435 подменяет ее. В силу многих причин я потом воспрял. Но писал я это, когда мог и не воспрянуть. За этим вообще — в зачаточной, почти не проявившейся форме — слишком серьезное, нарушающее все пропорции отношение к само­ му себе, независимо от того, хорош ты или нет. От углуб­ ления во что и пострадала, на мой взгляд, существенная часть западной поэзии .

Впрочем, исключения бывают. Николай Глазков, од­ ной из тем которого тогда было «Но решил не решаться. И как идиот / Не могу, не хочу, не пойду на войну* (при том, что жаждал победы), — все равно был тогда и оста­ вался всегда в поэзии. О том, как и почему это ему удава­ лось, может быть, я еще буду говорить, но у него это не было погружением в собственную сложность и даже по­ этичность. В сущности, в этом погружении нет ничего осо­ бенного — психологическая самозащита задавленной чело­ веческой особи. Двадцатый век многих обрекает на это. Те­ перь уже надо писать «обрекал*, но что будет делать два­ дцать первый?

Дело не в том, что эта погруженность — «табу* как тема. Нет, объектом художественного исследования она быть вполне может. Не может она быть только сущностью его субъекта (то есть поэта), его взгляда и восприятия. А в поэзии субъект — все. Но этот соблазн — вера в бескрай­ нюю значимость любого самовыражения — будет меня под­ стерегать позже, в мои первые московские месяцы, на заре собственно литературной жизни. Сейчас же речь не о литературе, а о биографии, о том чувстве беспомощности, которое во мне жило и стоит за этими стихами .

Дни шли один за другим, все они были тяжелы и без­ выходны. Собственно, мне ведь и училище ничего хороше­ го не сулило. Редко что-то случалось. Например, комсо­ мольское собрание — может, полковое, а может, даже бри­ гадное — народу было очень много. Общей риторики я не запомнил, но в заключение выступил только что присланШЙ к нам новый командир бригады, генерал-майор Пет­ ров — не тот знаменитый одесско-севастопольский, но тоже генерал, тоже фронтовик и тоже Петров .

. Эта речь меня поразила, и ее я запомнил. Человек этот был пожилой, кажется, неплохой, старый служака, со­ всем не интеллектуал, но вовсе не глупый. Речь его была Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи странной смесью здравого смысла и дикости. Начал он с ностальгического восхваления старой армии (с бунта про­ тив которой, надо думать, и началась его карьера). Возраст­ ная ностальгия его совпала с тем, что теперь это стало, так сказать, «в струю»: боевые традиции русской армии вытас­ кивались из несправедливого забвения, их не только раз­ решалось, их полагалось чтить, и это было правильно. Но наш новый комбриг вносил в это свою интерпретацию;

— Вот, все ругают старую армию, — говорил он, — а там была дисциплина. Допустим, ефрейтор. Теперь у нас тоже ефрейторы есть. Да разве есть у него настоящий авто­ ритет? Нет. В старой армии ефрейтор был большой человек .

Он спал вместе с солдатами, но сапоги у него всегда бле­ стели. И разве сам он себе их чистил? Никогда! Солдаты ему чистили. По очереди. Один за другим раньше вставали и чистили. И подшивали-пришивали что надо. Встанет — сапоги стоят — блестят, и все у него в порядке. А если слово скажет — закон! Я сам был ефрейтором — знаю .

Это сегодня я понимаю, что генерал просто ностальги­ ровал по молодости. Тогда этого не понимал, и его слова меня ужасали. И своим смыслом, и тем, что говорились на комсомольском собрании! Как же так! Но генерал этим не удовлетворился .

— Или говорят: в старой армии солдат били, — продол­ жал он. — Да разве ж хорошего солдата били? Только нерадивого! А что вы думаете? Ничего страшного. Вот и теперь на фронте бывает — его, подлеца, расстрелять мало, а ты ничего — палочкой огреешь, поймет .

Тогда на фронте, в боевой обстановке, разрешили при­ менять физическое воздействие и даже оружие. В боевой обстановке все бывает. Может, действительно удар спосо­ бен привести растерявшегося человека в чувство. Во вся­ ком случае, это лучше, чем расстрелять его, И я думаю, что этот генерал так и поступал — как лучше. Но ведь фронтовой остановкой он только аргументировал, а на­ чал с казармы. От общих его представлений о порядке мне становилось страшно. Я ведь еще стоял на страже завоева­ ний революции. Все остальные вроде тоже. Да и вообще, как же так — терпеть побои и сапоги чистить ефрейторам?

Как же им эта речь? Генерал им понравился своей просто­ той и непосредственностью. Мне, честно сказать, тоже. Но Юность 437 ведь не бросились же все после собрания чистить сапоги своим ефрейторам! Что ж они думали?

Сегодня, много пожив, узнав и передумав, я полагаю, что генерал был неправ. В России уже и до семнадцатого нельзя было бить солдат. Кажется, даже было запрещено, но запрещение иногда нарушалось. Но я не о правилах — это вообще уже нельзя было делать безнаказанно, народ ухе этого не переносил. Дед, хозяин моей сибирской квар­ тиры, служивший перед революцией вместе с двоюрод­ ным братом в слабосильной команде, после того как фельд­ фебель дал этому брату зуботычину, всерьез решал с ним вопрос: будем сигать вниз головой с чердака высокого дома или погодим, — не могли снести оскорбления. Поло­ жим, это сибиряки, люди особенно самостоятельные. Они ведь и на Колчака пошли, когда их стали пороть. Но и во всей России — тому тьма свидетельств — это уже делать было нельзя. А если делали, то и аукнулось .

Но тогда мне было не до исторических рассуждений, да на такие я и не был способен. Мне было просто тошно .

Не могу умолчать об одном почти забавном приключе­ нии. Почти — потому что, само по себе забавное, оно каса­ ется самого страшного в советской жизни. Как я уже гово­ рил, через день мы отправлялись в суточные бригадные караулы. Меня решили не брать как непригодного. Вывод этот был сделан не потому, что я где-то в этом смысле провинился (наоборот, я был очень старателен), а просто, так сказать, на основании эстетического несоответствия .

Из-за этого я однажды попал в самый ответственный на­ ряд — в бригадную контрразведку, в СМЕРШ бригады, i Дело было в том, что в этот караул наряжалась всегда одна и та же группа. Но на этот раз один из членов группы Заболел. И выяснилось это очень поздно, когда все осталь­ н о е наряды разошлись по постам. Это ставило формиро­ вавших наряд в затруднительное положение, ибо в этот наряд можно было назначать только коммунистов и ком­ сомольцев, а все Они были разосланы по другим точкам .

Кроме меня. Сержантам очень не хотелось посылать меня, но никого больше не нашли. Наконец, с угрожающими напутствиями: дескать, смотри, не подведи, а то!.. — меня снарядили в путь-дорогу. Но я и сам относился к заданию отаетственно. Шла война, СМЕРШ означало «Смерть шпиНаум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи онам», а шпионам я, естественно, не сочувствовал — моя оппозиционность на войну не распространялась .

Что речь в подавляющем большинстве случаев шла со­ всем не о шпионах, что тогда ободрившийся Сталин как раз начал очередной виток своих репрессий — и что Люсика как раз тогда посадили в этом «потоке» — я знать не мог. «Поток» этот и сейчас мало кем осознан, затерялся в океане войны между тридцать седьмым и сорок девятым .

Так что я отчасти был даже горд оказанным (хотя и нехотя) доверием. Начальником караула был старшинаказах, человек толковый и знающий службу. Остальные были ему под стать, всего нас было четверо. Ко мне отно­ сились по-товаришески. Они, как и я, не несут ответ­ ственности за то, что творилось на охраняемом ими по наряду объекте. Они были солдатами, а не чекистами, и несли только внешнюю караульную службу. В остальное их не посвящали. Во всяком случае, ответственность их за то, что там творилось, не больше, чем у всех остальных граж­ дан тогдашнего СССР. Это вроде бы и очевидно, но я счел своим долгом это отметить, потому что под пером некото­ рых нынешних не очень молодых, но все равно ранних (инфантильных и ищущих себе роли) авторов я могу пред­ стать чекистским вертухаем .

Но вернемся к службе. Нам выдали винтовки с боевы­ ми патронами, и мы пошли в ту деревню, где размещался штаб бригады и его службы. В том числе и СМЕРШ .

Внешне в СМЕРШе все было по-домашнему. Представ­ лял он из себя крестьянский двор. Вероятно, потеснил СМЕРШ не самого хозяина, выселенного из построенного им, судя по качеству, дома гораздо раньше, а какое-то сельское учреждение. Дом был одноэтажный, но как-то очень высоко стоящий, с большими, смотревшими на ули­ цу окнами в наличниках. Дом этот помещался справа от ворот. А слева от них, выходя одной длинной глухой сте­ ной на улицу, с сенями в торце — в сторону главного дома, находилось помещение для арестантов. Вдоль второй длинной стены во дворе на цепи по проволоке бегала ов­ чарка. Провод был установлен так, чтобы собака никоим образом не могла дотянуться до сеней, где надлежало на­ ходиться часовому. Главная задача часового была простой — как-нибудь по рассеянности не сделать шага вдоль стены .

Юность 439 Это кончилось бы трагически. Собака не была знакома с Уставом караульной службы и не знала, что часовой есть лицо священное, — а значит, что нападение на него, да еще в военное время, есть тягчайшее преступление .

Прямо от сеней вдоль сарая (который и СМЕРШу слу­ жил сараем — ему тоже нужны были дрова) вела куда-то (куда — не знаю) дорожка. Вроде куда-то за усадьбу, в бывшие огороды. Караульное помещение находилось в од­ ной из хозяйственных построек, расположенных на другой стороне двора, как раз напротив главного дома, справа по диагонали от арестантской. Это была маленькая, но теплая бревенчатая избушка. Там должна бьша находиться кара­ ульная команда, вся, кроме того, кто на посту .

Туда мы и пришли. Там-то нас и встретили вполне ра­ душно, «по-домашнему». Все, кроме меня, были знакомы между собой. Они ведь регулярно, через день, сменяли друг друга — одни и те же люди. Видимо, КВУ были не только в нашем полку. Меня представили сменщикам, объяс­ нили, что я подменяю заболевшего Володьку или Петьку (имя не помню), после чего посидели немного, покурили, и смененные ушли. Начался один из самых удивительных дней моей жизни.. .

Начальства никакого не было — только мы. Кто-то за­ ступил на дежурство сразу как пришли. На посту стояли по четыре часа два раза — раз ночью, раз днем. Я должен был заступить вторым или третьим, точно не помню. Но по совету старшины тут же завалился спать. Разбудил он меня ночью. Проверил, правильно ли я понимаю свои обязан­ ности, прочел напутствие — но не угрожающее, а вполне дружеское, и повел меня на пост. Смена произошла без каких-либо формальностей, прежний часовой отдал мне тулуп и отправился со старшиной в караулку — греться и отдыхать, а я остался один в сенях .

Прохаживаться можно было только в сенях и вдоль се­ ней по двору до улицы. Мой коллега не давал о себе за­ быть, все время гремел цепью. Сегодня мне невдомек, что m охранял на вверенном ему участке. Единственная дверь в арестантское помещение была в сенях. Она была надежно заперта, и при ней бессменно находился вооруженный ча­ совой. Прорваться через дверь нельзя было и думать. А это было самое слабое звено. Но для коллеги это место как раз Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи было недоступно. Пробиваться сквозь глухую стену, под­ капываться под нее? Да какой бы идиот стал вести подкоп в сторону двора? А улица моему опасному коллеге была так же недоступна, как и охраняемым. Так что пса на цепи держали не для дела, а чтобы заполнить штатное расписа­ ние. Как, впрочем, и нас. Да еще для той естественной для сталинщины потребности, чтоб в случае чего было с кого спросить .

Особо описывать ночное дежурство не буду, многие прошли через это. Ничего особо веселого и ничего особо тяжелого. Ночью я услышал шаги. К нам! В свете фонарей я увидел офицера. Вскинул винтовку .

— Стой, кто идет?

Офицер остановился, и я услышал интеллигентный голос:

— Стоите? Вот и хорошо... Я проверяющий из штаба бригады .

Офицер явно был доволен, что ни на чем меня не за­ стукал .

— Хорошо, что не спите, — сказал он, закуривая. — Нет, не надо будить начальника караула. Пусть спит .

И проследовал дальше .

Как я мог спать? Я ведь охранял разоблаченных шпио­ нов!

Я снова вошел в сени. Из арестантской слышались го­ лоса и смех. Смеха было много. Когда я через четырнадцать лет сидел на Лубянке, мы там тоже много смеялись. Ста­ линские арестанты вообще много смеялись. Весело им не было никогда, а смешно бывало часто. Но тогда этот смех меня поразил. Я стал прислушиваться.

И вдруг, после оче­ редного взрыва смеха, услышал чистый голос:

— А ты думаешь — это смешно, что мы здесь сидим?

Я вполне и сразу понял значение этой фразы. Прежде всего, я охранял не шпионов. Человек, произнесший эту фразу, знал и про себя, и про своих товарищей по несчас­ тью, что они ни в чем не виноваты. Для них, внутри камеры, это было совершенно очевидно. Я поверил ему, хотя в тот момент думал, что «ежовщина» кончилась, а уж на войне вообще не до того. Глупости я думал. Как всегда, когда что-нибудь в этом роде объяснял разумно .

Больше приключений не было. Утром двоих из этих арестованных я смог увидеть воочию. Чести это мне, прав­ Юность 441 да, не прибавило, но из песни слов не выбросишь. Я отды­ хал, когда пришел приказ выставить временно дополни­ тельный пост — к арестованным, которые будут заняты пилкой и колкой дров. Постав1и1и меня. Кто вывел, а по­ том увел заключенных, я не заметил, — но знаю, что никто из нас. К заключенным мы отношения не имели. И о&цаться с ними ни по какому поводу не должны были .

Им же, наоборот, хотелось общаться. Но я стоял как пень, как петровский солдат, усвоивший «сено-солома», и ни на какие заговаривания не отвечал. Один из арестованных, в шинели без хлястика, уже не очень молодой, кажется, попросил закурить. Этого я сделать никак не мог, ибо никогда не курил, и ни папирос, ни спичек у меня не бывает. Надо было так и сказать. Но я просто не ответил — согласно уставу и приказу, стоял как изваяние и хранил каменное молчание. Думаю, что именно потому, что был плохим да еще затравленным солдатом. Да, боялся я не «быть замешанным» — почему-то об этом я не думал, — а опять оказаться нерадивым. И это заслонило от меня в тот момент реальный смысл происходящего. И если бы я хоро­ шо знал службу и был больше уверен в себе, я бы вел себя иначе. Но я был таким, каким я был. Арестованный до­ вольно быстро сообразил, с кем имеет дело .

— Солдат, ну чего ты бычишься? Не бойся, не убегу. А если б захотел бежать, — рванул бы, и хрен бы ты меня догнал. И не попадешь. Или вот топор бы тебе в лоб заса­ дил, и конец .

1 Все это было чистой правдой. Стерег его не я со своей винтовкой, а то, что бежать неуголовнику в СССР все равно было некуда. А может, еще и оправдаться надеялся .

Но я соблюдал устав. Я до сих пор стыжусь этого пове­ дения. Но загнанный, не оправдывающий своего существо­ вания на земле солдат, — как я мог противопоставить себя армии во время этой тяжелой войны? Хотя на грани крупШх неприятностей я оказался не нарушая устав, а наобо­ рот, его соблюдая .

Произошло это через некоторое время после того, как я заступил на свой настоящий пост — при арестованных .

Стоя у входа в сени, я вдруг увидел, что по дорожке вдоль сарая прямо на меня идет человек в ушанке и в синей зимней куртке. Я секунду подождал, но он продолжал свое Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи бесстрашное движение в неположенном направлении. Тогда я вскинул винтовку и стал действовать строго по уставу .

— Стой, кто идет?

Ответ был лаконичен:

— Пошел на.. .

Я повторил свой вопрос еще два раза и получил два аналогичных ответа. Только адреса отсылок становились все отдаленней. Движение продолжалось. Тогда я перешел к тому, что требовал от меня устав в подобных случаях .

— Стой! Стрелять буду!

Тут нападающий на пост послал меня особенно далеко, но движение не прекратил. Тогда я сделал единственное, что мне оставалось.

Взвел курок и крикнул:

— Ложись!

И тогда, видимо, он тоже вспомнил устав и понял, что за этим последует.

Лечь он не лег, но присел на корточки и завопил:

— Начальник караула! Начальник караула! Гони его к...ной матери!

Выскочил испуганный старшина, увидел эту живопис­ ную картину и не столько приказал, сколько разрешил:

— Пропусти... — После этого к «потерпевшему»: Он, товарищ старший лейтенант, новенький, не знает.. .

Тот еще продолжал ругаться, но успокаивался. Старши­ на подошел ко мне .

— Это начальник контрразведки. Пропускай его.. .

Потом тихо спросил:

— Ты спросил: «Стой, кто идет?»? Три раза? Потом «Стой, стрелять буду» предупредил?

Получив на все вопросы утвердительные ответы, он почти шепотом на ухо сказал:

— Правильно.. .

Так мы с ним шепотом уважали устав РККА .

Вполне возможно, что тогдашние уставные правила были в чем-то иными, чем теперь помнится, но это неважно — тогда я точно следовал тем, которые были .

А что только нам ни говорили о святости устава! Часо­ вой без начальника караула никого пропускать на свой пост не должен. Даже хорошо знакомых ему собственных командиров любых уровней. Умилялись по поводу нраво­ учительной истории о Ленине, похвалившем часового, не Юность 443 пропускавшего его без пропуска в Смольный. Рассказыва­ ли даже идиотскую историю про часового, застрелившего собственную мать, приехавшую его навестить и, невзирая ни на какие окрики, бросившуюся к увиденному вдруг сыночку.

По этому поводу разводили руками и говорили:

— Что делать! Устав требовал. Часовой не мог иначе .

А тут безо всякого начальника караула на часового прет здоровенный мужик, нисколько ему не знакомый, — а перед ним еще оправдываться надо. И устав молчит, ниче­ го не требует, и Ленин — дело десятое. Это была сталин­ щина, патологическая привилегия карателей. Месяцев за восемь до этого моего будущего друга Гришу Чухрая (тог­ да еще вся моя жизнь была в будущем) один такой же под Сталинградом задержал, когда тот, офицер-десантник, воз­ вращался с задания, набитый остро необходимыми коман­ дованию сведениями о противнике. Этот страж безопасно­ сти отказывался позвонить в штаб армии, выяснить Гри­ шину личность — готовил из него очередного «шпиона». И только случай спас Гришу от этой участи и доставил ко­ мандованию сведения. Немцы стояли в центре России, у Волги, а у этого всесильного и тупого ведомства были свои заботы. Я тогда про Гришу не знал, но эту смешную историю понял однозначно .

Во время моего дневного дежурства случилось еще одно ЧП, со мной не связанное. Стоя на посту, я вдруг услыщал какой-то сухой треск. Словно скрипнула половица или обломилась веточка. Я не придал этому значения.

Но мину­ ты через три после этого из нашей караульной избушки, озираясь, вышел старшина, потом, словно прогуливаясь, подошел ко мне:

— Ты ничего не слышал?

Я сказал, что ничего. Только вроде где-то что-то слегка треснуло .

— Это Ванька винтовку разряжал и случайно выстре­ лил в потолок... Такое дело... Гильзу мы подобрали, надо пулю найти. А где искать? Плохо. Не найдем — затаскают.. .

Я не совсем понял, зачем нужна выстреленная пуля, но после этого вся караульная команда, кроме меня, долго совершала некий задумчивый моцион по двору и окрест­ ностям СМЕРШа, словно собирала цветы или грибы сре­ ди зимы, что, тем не менее, не было замечено органом Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи бдительности, в расположении которого это происходило .

В конце концов пуля была найдена, размягчена при помо­ щи зажигалки, отформована наново и вставлена в пустую гильзу. А потом вместе с гильзой, как исправный патрон, вставлена в обойму. Теперь по возвращении ее можно было сдать на склад вместе с остальным боезапасом — гроза миновала. А всего-то и вины было — Ванька случайно вы­ стрелил в потолок. Написать докладную, и дело с концом .

Так нет же — завели бы канитель — еще и «пришили» бы что-нибудь. Впрочем, теперешние безнаказанные хищения оружия — не лучше. Заводить канитель по каждому пустя­ ку не стоит (чтоб не вынуждать людей тайно сдавать пус­ тые патроны), но оружие должно быть под контролем .

Вскоре после моего дежурства в СМЕРШе нас провели через медкомиссию. Но теперь, когда молодой врач спро­ сил, какие болезни у меня были, я намекнул и на порок сердца. Сделал то, чего раньше не делал. Видимо, пережи­ тое меня сломало и доконало .

Он рьяно стал меня выслушивать, обрадовался, что нашел нечто, бросился к старшим, которые тоже меня по очереди выслушали, и в конце концов я был признан «годным к нестроевой службе в тьшу». После этого меня перевели в нестроевую роту .

Станция Самоцветы

С переводом в нестроевую роту все мои злоключения 1 К будто кончались. Но был еще один, заключительный, Ш аккорд, в каком-то смысле самый тяжелый и оскорби­ тельный. Правда, это уже было не на военной службе, а как бы в переходный период — на небольшой шахте возле станции Самоцветы. Но туда еще предстояло добртться. А пока мы расстались на том, что меня перевели в нестрое­ вую роту .

О ней рассказывать особенно нечего. Но все же я там пробыл недели две-три, и там тоже проявлялось то время .

Я чуть не сказал, что там тоже шла жизнь, но это не совсем верно. Общей жизни, какая бывает в любой воинс­ кой части, там не было .

Юность 445 Нестроевая рота представляла собой не регулярную часть, а род распредпункта, или — из более позднего опыта — камеры пересыльной тюрьмы, в просторечии — пересыл­ ки. Только что взаперти не держали, из казармы выйти всегда можно было. Гигантская казарма с двумя рядами широких сплошных нар вдоль всех стен. И везде люди, люди, очень много увечных воинов: хромавших, каких-то скособоченных и тому подобное. Там были представлены все народы СССР, много было жителей Средней Азии .

Места на нарах были впритык, время от времени вспыхи­ вали конфликты, кто-то кого-то стаскивал с нар — иног­ да наглеца, занявшего чужое место, иногда с целью ото­ брать чужое место, а чаще по ошибке — вышел ночью в нужник, а потом перепутал — спали ведь сплошняком, вповалку, а народ был случайный, друг другу незнако­ мый. Почему этих людей не отпускают домой, а заставля­ ют их мучиться здесь — тайна военной медицины и ста­ линской целесообразности. Неужто кто-то наверху пола­ гал, что они долечиваются в этой нестроевой? Трудно по­ верить. Видно, такие вопросы решал кто-то, кто видел перед собой только цифры и вообще не имел представле­ ния, что есть что. А внизу плохо понимали, чем занять это воинство. В основном рота использовалась в кухне и на других хозяйственных работах. На кухню отправлялись охот­ но. Там можно было наесться вдоволь. Иногда голодные люди, стремясь наверстать недоеденное и наесться впрок, переедали. Это приводило иногда к трагикомическим ре­ зультатам. Помню такую, например, картину: юный, со­ всем юный узбек, вероятно, колхозник в прошлом, вооб­ ще непривычный к нашему быту и пище, стоит, страдаль­ чески согнувшись и держась за живот — его буквально скрутило, — перед старшиной, а тот потехи ради орет;

«Смирно!» А вокруг стоит народ, смеется. Беззлобно, да и старшина не злой человек, но смеется. Но и узбеки тут же стоят — не смеются. Столкнулись разные уклады, углубля­ ется взаимонепонимание. А оно, как мы теперь знаем, — чревато.. .

Однажды по приказу генерала, командира бригады, нестроевую роту под командованием лейтенанта, тоже ра­ ненного, выгнали на строевые занятия. Это, может, было и смешно — видеть этот нестройный строй, но генерал Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи как военный человек знал, что делал, приказывая это. Он понимал, что люди дурели от скученности, духоты и без­ делья и во избежание разложения надо их занять. Вряд ли он думал, что нас всерьез начнут муштровать .

Этим и не пахло. Лейтенант вывел свое воинство, вы­ зывавшее иронические приветствия всех встречных и по­ перечных, из расположения части. Достаточно далеко, что­ бы не мозолить глаза начальству, но не так далеко, чтобы переутомить свою железную гвардию. Найдя удобное мес­ то, он объявил перекур. Перекур этот был довольно длин­ ным, к нему, собственно, и свелись «занятия». Когда по­ дошло время, нас опять построили в колонну, и столь же живописным строем мы побрели обратно. Думаю, что, если бы нас застукал за этими «занятиями» любой начальник, кроме уж очень глупого, он, хотя сразу бы догадался, в чем дело, вполне бы удовлетворился рапортом, что с ро­ той проводятся строевые занятия, а в данный момент как раз перекур .

В армии часто приходится соблюдать декорум, никако­ го своеволия в ней проявлять нельзя, но форма приказа не всегда соответствует тому, чего от тебя на самом деле хо­ тят. Ты должен тоже соблюдать декорум, но делать то, чего от тебя ждут и требует здравый смысл. Так и понял свою задачу лейтенант. Но в то же время надо бьшо не ставить и начальство в неловкое положение. Поэтому он нас и отвел чуть подальше, с глаз долой. Своеобразная армейская гра­ ция тех лет .

Еще в связи с этой ротой я помню митинг. По какому он был поводу, я уже забыл. Но разговор шел о ненависти к врагу. Надо сказать, что митинг проходил почти стихий­ но. Политрук на сцене только слегка дирижировал, вводил его в рамки. А так он двигался сам собой. Солдаты сами стремились высказаться. С места, анонимно, вовсе не ста­ раясь выслужиться. Да и кто мог выслужиться в тамошней текучке.

Просто примеры немецких зверств, приводимые политруком, они дополняли своим, наболевшим:

— А вот у нас в деревне, товарищ старший лейтенант, немцы сделали то-то.. .

Тут же другой голос:

— Это что! А вот у нас.. .

Юность 447

Политруку оставалось только обобщать:

— Вот видите, товарищи.. .

Что бы ни говорили некоторые эмигранты, и как бы ни изгалялись некоторые молодые в стране, война — во всяком случае, в тот период — была уже войной и в самом деле народной и Отечественной. А того, что насмерть пере­ пуганный в сорок первом Сталин расплачивался их жиз­ нями легко и щедро, что его любимым деепричастием в приказах (не тех, которые читались по радио) было: «не считаясь с потерями» — этого они ни знать, ни предста­ вить себе не могли. Да и я не мог — при всей критичности .

Если вдуматься — этого вообще нельзя себе представить .

Даже зная .

Больше мне ничего особенно яркого не запомнилось .

Разве то, что кому-то пришло в голову рекомендовать меня В комсорги другой, вполне строевой роты. Тогда — при ’ всей своей оппозиционности — я не считал это зазорным .

Я ведь считал, если говорить сегодняшним языком, что с ^ и н щ и н а оторвана (или только иногда отрывается) от настоящего «идейного» коммунизма, которым я, к стыду своему, дорожил. О том же, что сам этот коммунизм ото­ рван от всякой человечности, я и не подозревал. Да и не дорожил я тогда по задуренности такими «мещанскими»

понятиями. Что они были по сравнению с великой целью?

Что же касается войны и победы, то тут у меня с официШьной пропагандой расхождений не бьшо. Короче, я ни­ чем не поступался, соглашаясь на эту, и тогда неясную Кне, роль .

f Но комсоргом меня, слава Богу, не сделали — вероят­ но, потому, что бравого вида не бьшо. Хотя под будущее комсоргство «нестроевой» старшина (тот самый, что криСмирно!») выдал мне хорошую шинель. Тем дело и кончилось. Чем я опечален не был и о чем никогда не яалел. Не жалел о несостоявшемся комсоргстве, об отсут­ ствии у меня бравого вида жалел — и всегда. Комсоргство эпР мне бьшо бы как корове седло — при любом мировоз­ зрении. Не вожак я широких масс .

' Вскоре составили команду из солдат моей категории годности, человек восемь, не больше. БьШи они, в основ­ ном, люди в возрасте, самым молодым было под тридцать .

Некоторые — очень даже бывалые. Тут-то и возникает в 448 Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи моей жизни недоброй памяти станция Самоцветы. Станция эта расположена между угольным Егоршиным и металли­ ческим Алапаевском. Вероятно, где-то рядом добываются знаменитые уральские самоцветы, отсюда и название. Но нам дали предписание явиться не на рудники, где их до­ бывают, а на угольную шахту, расположенную, вероятно, по другую сторону железной дороги, недалеко от этой стан­ ции. Так что сама станция тут вообще ни при чем, в моей недоброй памяти она не виновата. Но и шахта тут тоже ни при чем. Мне и здесь было плохо, но тут уже, в отличие от армии, где все было для меня неоднозначно, где я оказал­ ся «негодным погибать* — пусть не по своей вине, но все равно тошно, — тут вся правда была на моей стороне .

Шахта эта, хотя и была уральской, не относилась к числу индустриальных гигантов. Относилась она к тресту «Местоп* — местной топливной промышленности — объе­ диняющему предприятия, добывающие уголь для местных нужд. Но какие были тогда местные нужды у Свердлов­ ской области! Все ее заводы работали на войну. И эта ма­ ленькая шахта — тоже. Поэтому ее неплохо снабжали про­ дуктами, поэтому и нас прислали — в качестве централи­ зованно распределяемой рабочей силы. Практически нас демобилизовали, но закрепили за этой шахтой. Тогда все были за кем-то закреплены. С тем же, а пожалуй, все-таки с большим успехом меня могли бы отправить и на родной завод. Но туда отправляли других .

На шахте в основном работали жители расположенных рядом с ней деревень. Может, кто из них добывал или обрабатывал самоцветы, но я о таких не слыхал. Поселили нас не в деревне, а в шахтном общежитии, где, кроме нас, жили люди, называвшиеся поляками. Поляками счи­ тали их все окружающие, поляками они, по-видимому, считали себя и сами. Я поначалу думал, что все это высе­ ленные жители Западной У|фаины. Оказалось, ничего по­ добного. Они были исконно советские граждане, только жили раньше вдоль польской границы. Но и это было не самым удивительным. Я ведь знал, что поляков выселили из Киева. Самым удивительным было то, что их «польский»

язык был мне абсолютно понятен и знаком с детства. Ибо говорили они по-украински, причем очень хорошо и чис­ то. У меня скоро среди них завелся приятель, любитель Фото Ed Ziberman Эма Мандель (стоит второй слева). Киевская школа .

С одноклассниками

–  –  –

книг, но и из его разъяснений я не смог уразуметь, кто они такие и почему они поляки .

Теперь я понимаю, что это были униаты, переселенные с западных границ, — Солженицын в ГУЛАГе зафиксиро­ вал среди потоков и этот маленький (тоже из многих ты­ сяч семей) ручеек. А здесь они были — как я сформулиро­ вал потом, — в трудармии. Я уже упоминал это образова­ ние, когда писал об отце своего товарища Рэма Штруфа .

Туда «мобилизовывали», точней, загоняли для оборонных работ, всех трудоспособных представителей «ненадежных»

наций. Вероятно, все они считались находящимися под на­ блюдением, хотя чего было за ними наблюдать. Люди были все сдержанные, солидные, вежливые и замкнутые от по­ сторонних. Впрочем, раскрываться им предо мной и не­ когда было. Я там пробыл недолго .

Мы все вместе занимали отдельную болыиую комнату .

Под землей никто из нас не работал — даже не приглащали. По-видимому, своих хватало. Работавщих под землей освобождали от армии и к тому же сравнительно хорошо снабжали. Но прибывшие со мной на подземные и не рва­ лись. Народ это в основном был тертый и дошлый. Один тут же устроился заведующим столовой, другой — мужик вполне основательный — очень скоро стал заведующим пекарней. Что и то и другое тогда значило — догадаться легко. Третий — будем его называть мастеровой, — устро­ ился куда-то в мастерскую. Меня, моего соседа по крова­ ти, кустанайского колхозника, и некую личность по име­ ни Попов — определили в чернорабочие, точнее, в уклад­ чики пути — кажется, там строилась узкоколейка, — на уральском-то морозе, под уральским снегом .

Особенно «весело» было отгребать этот снег с предпо­ лагаемой трассы. Пока отбросишь одну лопату снега — а работали мы широкими фанерными лопатами, — навали­ вало две или три. Однажды я не выдержал этого мартыш­ кина труда, бросил работу и пошел к начальнику шахты .

Сказал, что я не могу больше, что сил выполнять такую работу у меня нет и что я просто не знаю, что теперь делать. Видимо, бессмысленность моего пребывания была очевидна и для него. И, выслушав меня, он пожал плеча­ ми и велел секретарше напечатать приказ о моем увольне­ нии, точнее, о направлении в райвоенкомат, за которым 15 Н. Коржавин, кн. 1 Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи мы числилились, с резолюцией: «ввиду нешзможности ис­ пользовать». Думаю, что она относилась ко всей моей служ­ бе. Меня рассчитали. Точней, отпустили — тогда, и до са­ мой смерти Сталина, людей отпускали — как крепостных .

Но это — краткое описание моей, так сказать, трудо­ вой деятельности на этой шахте. Особого интереса она не представляет. Я с ней, конечно, тоже намучился, но в этом никто из окружавших меня не виноват. Да и не страшно это было, только тягостно. Но тягостно было всем. А в том, что я с этим не справлялся, — опять-таки виновато мое физическое состояние. И тут все это видели, никто не говорил, что я притворяюсь. Страшное связано не с тру­ дом и не с шахтой... Как видите, ее начальник, когда пришлось, отнесся ко мне вполне по-человечески. На шах­ те же я в каком-то смысле подружился с обоими ее инже­ нерами — их и было там только двое, и оба — молодые .

Это было благом. Можно было после работы зайти к ним в шахтоуправление, поговорить о литературе, о жизни, у них, затерянных в глуши после института, тоже была по­ требность в непрофессиональном общении. Все-таки при­ ятно вновь ощутить, что не единым хлебом и делом живем .

А уж что мне это нужно было — и говорить нечего... Нет, шахта эта не сделала мне ничего дурного .

Досталось мне вовсе не от шахты, а от моих случайных товарищей, остальных «годных к нестроевой в тылу», насе­ лявших нашу комнату. Сегодня, когда я думаю о них спо­ койно, я понимаю, что в большинстве они вовсе не были ни плохими, ни особо злобными людьми, но тогда атмо­ сфера, создаваемая взаимодействием их представлений, опы­ та и психологического состояния, была какой-то на ред­ кость душной и низменной. Дело не в том, что это были простые люди. Мне не раз приходилось Жить среди простых людей, но с такой атмосферой я больше не сталкивался .

Вероятно, переход от армейской регламентации и рег­ ламентированной обеспеченности к относительной свободе и неизвестности действовал деморализующе. Да и то, что их, раненых-перераненых, не отпустили работать домой, где они тоже бы вполне пригодились, а заслали куда-то, где они и не так уж были нужны, тоже действовало. Осо­ бенно на уже упоминавшегося кустанайского колхозника .

Он очень от этого страдал. Не говоря уже о том, что и Юность 451 предыдущий советский опыт отнюдь не действовал на них облагораживающе .

Это несколько противоречит тому, что я до этого здесь говорил о «советскости», — но это противоречие не мое, а жизни. К сожалению, те «вера и доверье», которые были свойственны тем, о ком я говорил раньше, способствова­ ли их человеческим качествам, но — и я этого не скры­ вал, — в том и была их (и не только их) трагедия — держались ни на чем. И в принципе, эти «вера и доверье»

и начинались на ином уровне бытия, которого большин­ ство не достигало. Не обязательно этот уровень был мате­ риальным — он мог быть уровнем связей, человеческой активности, интереса к общественным вопросам .

На прочих советчина наваливалась без всякой иллюзор­ ной «советскости» — ничем для них неокупаемой бедно­ стью, тяготами, опасностями, эксплуатацией. И они знали свое дело туго — надо уметь выкручиваться и изворачи­ ваться. Это было вынужденно, но духовно не обогащало .

Отнюдь. Завстоловой с фиксой до армии наверняка про­ шел через лагерь, хотя человек был явно не преступного тина (вообще людей вороватых среди них почти не было — правда, почти). Выкручивался. Меня он считал человеком, обреченным на гибель, — ввиду моей неприспособленнос­ ти. «Единственное место, где такой может жить, — это лагерь, там хоть кормят», — однажды философски выска­ зался он. Вполне, впрочем, доброжелательно. Подводила его чрезмерная положительность, так сказать, вульгарный позитивизм .

То страшное, о чем я хочу рассказать, что разыгралось потом и что не лезет ни в какие ворота, произошло по этой же причине. Оно не объяснялось ни недоброжелатель­ ностью, ни, в какой бы то ни было мере, антисемитизмом, а только этой положительностью. Главные действующие лица тут были люди вполне честные. Главные, но не все .

Началось (для меня) с того, что я как-то ночью про­ снулся от чьего-то прикосновения. Надо мной в белье сто­ ял уже упоминавшийся Попов и пытался из мешочка, ви­ севшего на тесемочке на моей груди, вытащить все мои продовольственные карточки. Увидев, что я проснулся, он что-то пробормотал: дескать, хотел одеяло поправить, чтоб я не замерз. Я намерения его понял вполне, в такую заботS* Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи ливость не поверил ни на секунду, но не удивился. Ни в чем таком он замечен не был, но от него за версту несло опустившимся человеком, доходягой — кстати, термин такой бытовал не только в лагерях, но и в армии (в тылу) .

Конечно, до дистрофии и пеллагры тут было далеко, в армии все питались одинаково, но некоторые опускались .

Мне бы крик поднять, но я почему-то этого не сделал .

Вообще не отреагировал, повернулся и снова заснул. И никому не рассказал об этом. Это было ошибкой, и я за нее жестоко заплатил. Когда люди живут вместе, они должны такие вещи знать во избежание недоразумений. Но я пола­ гал, что он больше никому не опасен; ко мне он второй раз не полезет (да и тесемку я затянул потуже), а других тро­ нуть побоится. Но он, видимо, преодолел страх — тронул .

Однажды, когда я в коридоре беседовал со своим при­ ятелем — «поляком», меня на минуту позвали в комнату .

Все были в сборе, Попов тоже.

Тот, которого я называю мастеровым, спросил:

— Ты тут на столе буханку хлеба (или пол-, или две — теперь не помню) видел?

Парень этот был мне до этого вполне симпатичен. Ши­ рокоплечий и крепкий, положительный, он внушал дове­ рие. Поэтому, ничего еще не понимая, не задумываясь о том, почему он это именно у меня спрашивает, и уж со­ всем не догадываясь, к чему он ведет, я просто прямо ответил на вопрос: «Да, видел». Мне хотелось быстрей вер­ нуться к своему «поляку» и проложить разговор.

Но после­ довал следующий вопрос:

— Ах, видел! А куда ж он девался?

Как ни странно, я и теперь ничего еще не понимал .

И только удивился:

— Не знаю. Откуда мне было знать?

— Ах, не знаешь, мать твою так-перетак! Я тебе пока­ жу: «не знаю»! Убью гада!

И произошло непоправимое. Он стал меня избивать. Он был намного сильней меня, тягаться мне с ним было не по силам. Тем более, на его стороне было молчаливое со­ чувствие остальных вершителей правосудия. Но и мне ста­ ло все равно — я наконец понял, что меня обвинили в воровстве. Он меня бил, а я, не переставая, ругался по их адресу. На угрозу добавить отвечал: «А хоть убей. Мне все Юность 453 равно». Мне и в самом деле было все равно. Защититься не бвшо никакой возможности. Попутно выяснилось, что, кро­ ме того, что я видел этот злополучный хлеб, у них было еще одно «неопровержимое» доказательство моей вины. Оното как раз и относится к их положительности. Я не умел растягивать свой хлеб на весь день. Съедал сразу. Следова­ тельно, по их логике положительных людей, я и взял. По­ пов так на всякий случай и аргументировал свое «алиби», хоть я на него и не указывал: «У меня же свой хлеб есть» .

Логика эта меня поразила. Оно, конечно, нехорошо — отсутствие воли, неорганизованность, безалаберность — ка­ чества непохвальные. И съедать свой хлеб сразу, когда впе­ реди целый голодный день, не стоит. Но съедал-то я всетаки свой хлеб, а не чужой. Съедал не только сегодня, но и вчера, и позавчера. Неужели для них так фатально одно вытекает из другого? Ведь должен же был у них быть и другой опыт. Сколько людей по всей стране умирали от голода, но чужого не трогали. Как у Мандельштама — «Ког­ да с Украины голодные крестьяне / Калитку стерегут, не трогая кольца». Или все это у них было вытеснено грубым материализмом выживания? Не знаю. Но все равно они люди, а людям нельзя смотреть мимо человека. Не говоря уже о ТОМ, что нельзя выносить приговор на таких шатких основаниях .

Л был одновременно смят и разъярен. Несмотря на все избиения, я «не сознался» и обещал своему обидчику, что теперь при любой встрече никак, кроме как б..;.ю, его 1шзывать не буду. Так я и поступал .

• Потом все постепенно рассеялось. Общее впечатление через несколько дней суммировал завстоловой:

— Нет, на него зря думали. Потому что у него как «ичего не было, так ничего и нет .

Обвинение отпало, но логика осталась. В том, что было проделано надо мной, не было никакой враждебности или антисемитизма — только непонимание и уровень право­ сознания .

Это воспоминание до сих пор наполняет меня болью и яростью. Ведь все эти люди не были ни дураками, ни, кроме Попова, подлецами. Как можно с такой легкостью, на таких основаниях, не слушая возражений, обвинять че­ ловека?

Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи Впрочем, через несколько месяцев, уже в Москве, со мной опять случилось нечто подобное. Я был если не обви­ нен, то заподозрен в еще более страшном преступлении — в том, что в начале месяца унес все карточки целой семьи своей знакомой по Симу, у которой был в гостях. Други­ ми словами, сознательно обрек целую семью на месяц жизни впроголодь. Дескать, мы не говорим на вас, но после вас у нас никого не было, а карточки пропали. Прав­ да, все это было вежливо, не так нахально. Вечером того же дня эта знакомая встретила меня у проходной завода, где я работал, и, стесняясь, сообщила мне о пропаже. Пос­ ле того, как я самообыскался и версия о случайности от­ пала, она перешла к более серьезным версиям. Она сказа­ ла, что если я не выдержал и польстился, то чтоб опом­ нился. И заплакала. Конечно, это было от отчаяния. Но то, что они могли поверить в такое про меня, было слишком .

Не помню, встречался ли я где-нибудь с ней после этого, но отчетливо знаю, что это могло быть только случайно, ибо видеть я ее больше не хотел. И именно потому, что исходный пункт был тот же — то, что я был очень беден и голоден .

Это вовсе не означает, что я был тогда, в начале своей московской жизни, свят. Я был молод, действительно бе­ залаберен, действительно не умел, да и негде мне было, организовать свою жизнь, и действительно это иногда при­ водило к поступкам, которых я потом всю жизнь стыдил­ ся. Например, задолжал двум хорошим людям на том же заводе по сто рублей. Одолжил на то, чтобы выкупить пайковую водку и продать ее (после чего вернуть первона­ чальный капитал), да как-то не получилось, а деньги ра­ зошлись, и я их нс отдал. Могут сказать, что деньги не­ большие — тогдашние сто рублей, но раз я их одолжил, значит, они имели какое-то значение. Меня до сих пор ото­ ропь берет при воспоминании об этом — не знаю, куда от себя деваться. Но все же это другое. В этом не было заведомости и злой воли, не было согласия оставить кого-то без чего-то. Не говоря уже о том, что не было воровства.. .

А тогда, в комнате общежития при шахте, было другое .

Хитроумное подозрение, обвинение, приговор и его ис­ полнение слились в одно. Слова завстоловой, кажется, свя­ заны с тем, что обворовывали меня .

Юность 455 Кончилось все совсем похабно. Когда меня отпустили и я собирался в дорогу, в комнате оставались только я и кустанайский колхозник, человек вроде вполне положи­ тельный. Я оставил свои вещи и на секунду вышел из комнаты. Когда я вернулся, из сумки исчез весь мой хлеб, заготовленный на дорогу, а степенный колхозник демон­ стративно храпел на своей койке .

— А? Что? — продрал он глаза, когда я спросил, где хлеб. — Ничего не знаю .

И даже стал возмущаться ворами. В каком-то смысле я его понимаю. Он очень тяжело переживал, что его не пус­ кают домой. А тут еще отпустили меня, молокососа. Воз­ можно, в том, что он отнял мой хлеб, была еще и месть удачнику. Не знаю. Но все равно это была подлость. Мне предстояла трудная дорога. И всю дорогу я должен был голодать по его милости. И сделал он это сознательно .

Со всем этим мне предстояло жить и писать. С тем, что было со мной в армии и что случилось здесь. Что-то во мне сломалось — может, и к счастью, но сломалось. И тому, что меня безо всякого толку затолкали сюда, где я только смешон, я переставал находить оправдание. Это меня те­ перь уже злило. Отчасти и бывшее со мной в армии — тоже .

Я стал поклоняться самодовлеющим и безграничным пра­ вам личности, чего никогда после 1944 года я не придер­ живался — ни во что безграничное я давно не верю. Сама форма есть отграниченность. Даже стихи рождались стран­ ные для меня прежнего. В них слышался теперь неведомый и Даже противопоказанный мне раньше протест. Не про­ тест против оскор)бления Великой Идеи и Мечты, а просто протест живого существа, с жизнью которого не считают­ ся, протест личности против того, что любая чурка ценит­ ся выше, чем она. Это бывало у меня и в армии.

Вот начало одного написанного там стихотворения:

Мороз свирепствовал так, словно Мою он твердость проверял .

Я часовой, приставка к бревнам — Они ведь пиломатериал .

Но в армии я себе многого внутренне не позволял — война для всех война. В этой иронии больше грусти, чем протеста. Здесь я стал писать другие стихи .

Наум Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи

–  –  –

Прошу прощения у читателя за «духовный профиль», а также за столь резкий переход к антитезе. Но о моем на­ строении того времени это стихотворение кое-что говорит .

Впрочем, в том, что мне тогда не хотелось быть щепкой или костяшкой, я не раскаиваюсь. Потом, года через два, я опять увидел в этом смысл и долг — вот в этом я дей­ ствительно раскаиваюсь .

Без хлеба, в какой-то хламиде (свою «комсорговскую»

шинель я выменял на хлеб у завпекарни, который давно к ней приценивался, и этот хлеб вместе с пайковым тоже был украден кустанайцем) навсегда и без всякого сожале­ ния уехал я с этой шахты .

В Алапаевске, куда я приезжал сниматься с учета и где мне выдали предписание «явиться в Лесотехнический ин­ ститут», я встретил хороших людей, которые мне помогли .

В поезде на Нижний Тагил сердобольная крестьянка дала мне луковицу. Дорога действительно была тяжелой. С военНЬй службы (на шахте мы ведь тоже были по военному пре1щисанию) я ехал таким же обворованным и голод­ ным, как ехал на нее. Но как-то (как — теперь уже не пЬмню) я доехал до Сима. Хотя твердо держал путь на Москву. Так или иначе, похождения бравого солдата за­ кончились .

Что чувствовали родители, увидев меня, — описывать не надо. Для них я вернулся с того света. Вернувшись, я четйре дня только спал и ел. Вставал, что-то ел, собирался навестить друзей и снова спал. Отдыхал от голода, усталоф л и, как теперь говорят, от стрессов. Потом, конечно, i^ex повидал. Но это мое пребывание в Симу как-то стер­ лось из памяти .

Стало известно, что начинается частичная реэвакуаЦ |^ завода. Через пару недель отправляет первые два ва­ гона в Москву. Я попросился, и меня включили в списки .

Через две недели мы и отбыли — в двух теплушках. Начи­ налась Москва. Начиналась, медленно и тяжело развора­ чиваясь, моя подлинная жизнь. Правда, пока я еще был

Pages:     | 1 ||

Похожие работы:

«АРХЕОЛОГИЯ ПАЛЕОЛИТИЧЕСКИЕ МЕСТОНАХОЖДЕНИЯ ДЕРБИНСКОГО АРХЕОЛОГИЧЕСКОГО РАЙОНА (Красноярское водохранилище) И. В . Стасюк, Е. В. Акимова, Е. А. Томилова, С. А. Лаухин, А. Ф. Санько, М. Ю. Тихомиров, Ю. М. Махлаева The article describes preliminary investigation results with respect to Pa...»

«Лычагина Е. Л. К вопросу о правомерности выделения неолита в лесной зоне (на примере неолита Прикамья)* Резюме. Статья посвящена вопросам выLychagina E. L. On the legitimacy of disделения эпохи неолита в  лесной полосе. tinguishing Neolithic in the forest zone На основе анализа позднего мезолита, (with...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "САРАТОВСКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ Н.Г. ЧЕРНЫШЕВСКОГО" БАЛАШОВСКИЙ И...»

«УЧРЕЖДЕНИЕ ОБРАЗОВАНИЯ "МОГИЛЕВСКИЙ ИНСТИТУТ МИНИСТЕРСТВА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ" Кафедра административной деятельности факультета милиции УТВЕРЖДАЮ Начальник факультета милиции Могилевского института МВД полковник милиции А.В.Патаренко.11.2...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "Кемеровский государственный университет" Юридический факультет ПРАВОВОЕ ОБРАЗОВАНИЕ. ГРАЖДАНСКОЕ ОБЩЕСТВО. СП...»

«SWorld – 19-30 March 2013 http://www.sworld.com.ua/index.php/ru/conference/the-content-of-conferences/archives-of-individual-conferences/march-2013 MODERN DIRECTIONS OF THEORETICAL AND APPLIED RESEARCHES ‘2013 УДК 343.98 Яровенко В.В., Атанова К. А. СПОСОБЫ ПОДДЕЛКИ ПАСПОРТА ТРАНСПОРТНОГО СРЕДСТВА Дальневосточный федеральный университет UDC...»

«ОПИСЬ КОМПЛЕКТА ДОКУМЕНТОВ по дополнительной профессиональной образовательной программе повышения квалификации врачей со сроком освоения 144 академических часа "ПЕДИАТРИЯ" № Наименование документа п/п 1. Ти...»

«ДЕКРИМИНАЛИЗАЦИЯ КЛЕВЕТЫ В КАЗАХСТАНЕ: НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ Алматы, 2010 Декриминализация клеветы: необходимость и возможность Алматы: ОФ "діл сз", 2010. — 12 с. Анализ подготовлен Межд...»

«Содержание с. Введение 1 Общие сведения об образовательной организации 1.1. Организационно-правовое обеспечение деятельности 5 1.2 Миссия, стратегические цели и задачи вуза 8 1.3 Структура университета и система его управления 10 1.3.1 Система уп...»

«Другие учебные материалы по всем отраслям права в формате.pdf расположены на сайте: www.lawnews24.ru Приятного чтения! Российская академия наук Институт государства и права Академический правовой универ...»

«Подходы к защите Прав человека в конфликтных и сПорных субъектах восточной евроПы Отчет регионального семинара FIDH Статья 1. Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах. Они наделены разумом и совестью и должны поступать в отношении друг друга в...»

«Все ЕТКС в одном месте! Документ скачен с сайта ALLETKS.RU. Навещайте наш сайт почаще! Единый тарифно-квалификационный справочник работ и профессий рабочих Выпуск 16 Раздел Производство медицинского инструмента, приборов и обо...»

«ВСЕРОССИЙСКАЯ ОЛИМПИАДА ШКОЛЬНИКОВ 2016-2017 УЧ. Г. МУНИЦИПАЛЬНЫЙ ЭТАП География 10-11 класс Задания Общее время выполнения работы – 180 минут. На выполнение заданий I (тестового) раунда отводится 60 минут. На II (ана...»

«Шугрина Е. С. Муниципальное право Российской Федерации: учеб. — 2-е изд., перераб. и доп. — М.: ТК Велби, Изд-во Проспект, 2007. — 672 с. В учебнике изложен широкий спектр проблем местного самоуправления и муниципального права с привлечением практического материала. Раскрыты вопросы теории и практики становления и развития местного само...»

«1 Понятие деловой репутации юридического лица Герасина Дарья Александровна, магистр права Ключевые слова: деловая репутация, диффамация, гудвилл, имидж, бренд. Каждый имеет право на защиту от незаконного вмежебной деятельностью, работой" [12] и "от...»

«КОЛЛЕКТИВНЫЙ ДОГОВОР Между работодателем и трудовым коллективом Федерального государственного бюджетного учреждения науки Института цитологии Российской академии наук (ИНЦ РА...»

«Дополнения к "Лире Новалиса" Вячеслава Иванова 61 II. Астарта-Афродита и мужеское начало. Обреченность мужественного гибели, и бессмертие женственного. Космическая Жена, как Судьба и Губительница. III. Связь древнейшего ужаса перед ж...»

«Отдельные книги Автора ( в т.ч. не вошедшие в данный сборник ) Вы можете найти на www.maledictum.com и\или www.darksign.ru. И где бы мы ни были, где бы ни был один из нас Мы остаёмся в верности Аду. Мы...»

«Annotation Россия и Великобритания — главные соперники на соревнованиях саперов за право проводить разминирование в любой точке мира. Российская команда, в отличие от соперников, не может похвастать суперсовременными электронными детекторами, роботами и металлоискателям...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ "ОРЕНБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АГРАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" РАБОЧАЯ ПРОГРАММА ДИСЦИПЛИНЫ Б3.Б.11 Уголовный процесс Напра...»

«РОССИЙСКАЯ ОТОРИНОЛАРИНГОЛОГИЯ RUSSIAN OTORHINOLARYNGOLOGY Медицинский научно-практический журнал Основан в 2002 году (Выходит один раз в два месяца) Решением Президиума ВАК издание включено в перечень рецензируемых журналов, вхо...»

«Позиция Р.С. Бевзенко по вопросу допустимости банковских комиссий 1. Вопрос о допустимости банковских комиссий как элемента вознаграждения банка по кредитному договору уже несколько лет довольно остро обсуждается и в профессиональном банковском соо...»

«ПОЛОЖЕНИЕ о соревнованиях по легкоатлетическому кроссу Чемпионата ГУ МВД России по Московской области, Спартакиады МОО ОГО ВФСО "Динамо" 2017 года по служебно-прикладным и массовым видам спорта и сорев...»





















 
2018 www.new.pdfm.ru - «Бесплатная электронная библиотека - собрание документов»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.